Проклятая

Мы все монстры внутри.

Некоторые просто лучше

это скрывают.

К/Ф «Джокер»

музыка

***

Машина режет серую ленту асфальта, за окном мелькают однообразные пейзажи: редкие перелески, промокшие поля, покосившиеся фермы, окутанные утренней дымкой. Дождь кончился, оставив после себя тяжелое, свинцовое небо и лужи, вспыхивающие тусклым серебром под колесами. Эва сидит, прижавшись лбом к холодному стеклу, опухшие веки и паутина красных капилляров в глазах выдает количество пролитых слез. Она не спрашивает. Уже не спрашивает. Весь накал ужаса, обиды, растерянности, который бушевал в ней после его слов — «Кто ты такая?» — схлынул, оставив после себя пустынное, выжженное чувство. Апатия. Густая, смолянистая, она обволакивает все мысли. Эва смотрит в окно, не видя, прокручивая в голове кадры, обрывки, звуки… Его глаза, чужие, холодные, когда он резко дернул руку. Его голос, хриплый, полный неприкрытой агрессии: «Какого хера ты здесь делаешь, Эва?» И этот вопрос… «Где Тизиан?» Добивает уже разбитое сердце. Она пыталась объяснить. Голос дрожал, слова путались. «Амен, это я… мы… в мотеле… ты же помнишь?» Она видела только нарастающее раздражение в его взгляде, полное отсутствие нежности и заботы. Она говорила об их ночи, о боли, которую они делили, о страсти, которая была их спасением от кошмара. Она упоминала сцену у бассейна, совместную готовку, поездку к Роуз и то, как спасла ему жизнь, надеясь, что хоть что-то отзовется в памяти. Но все слова оказались напрасны. Они разбивались о каменную стену его амнезии или того, что ею притворялось. Он слушал, хмурясь, как будто пытаясь разобрать бред сумасшедшей. И это было хуже любого удара. Сейчас, в машине, она чувствует лишь ледяное онемение. Что делать? Цепляться за того, кто не помнит тебя? Кто видит в тебе шлюху или обузу? Мысли бегут по кругу, не находя выхода, увязая в трясине отчаяния. Амен молчит, руки крепко сжимают руль, костяшки белеют. Взгляд прикован к дороге, но видит он не серый асфальт, а бурлящую, кипящую лаву внутри себя. Сила, добытая в агонии ритуала. Она не спит — она живая, хищная, жаждущая вырваться наружу. Амен чувствует ее пульсацию в венах — горячую, почти болезненную, видит краем сознания всполохи энергии под кожей предплечий. Она что-то бормочет. Нашептывает темные, простые решения: разрушить, бить, взять то, что хочет. Сила не терпит сомнений, нежности, боли, она требует действия, доминирования, крови. Амен стискивает зубы, взывая к собственной воле. Он давит на бурлящую энергию, сжимает ее в кулак своего разума. Он не новичок в борьбе с демонами. Внутренними и внешними. Его психика — инструмент, закаленный в адском горниле криминальной жизни и потерь. Он знает цену контроля, знает, что малейшая слабина, и эта сила сожрет его изнутри, превратив в то самое «бездушное чудовище», о котором предупреждал Аларик. Амен сосредоточивается, дышит глубоко, медленно, ровно. Он копошится в воспоминаниях, пробивая стену памяти, руками роет землю, но все попытки похожи на издевательство над самим собой. Он помнит все, кроме тех чувств, о которых слушал на рассвете, моментах жизни с ней… Амен не смотрит на Эву, не может. Вид ее сгорбленной фигуры, прильнувшей к стеклу — невыносимое напоминание о провале, о том, что он снова предал друга. И это рождает новую волну ярости, которую тут же приходится гасить, добавляя напряжения и без того натянутой струне. Машина сворачивает с шоссе на разбитую грунтовку. В тряске Эва наблюдает, как темные пятна воды, смешанной с грязью из глубоких луж, окропляют окна. По обочинам тянется к солнцу густой, некошеный бурьян, запорошенный дорожной пылью. Они едут долго, путано. Даже если Эва захотела — она бы не смогла запомнить дорогу. Поля. Пролесок. Заброшенный сарай. Свалка старых покрышек. Снова запущенные поля и ни единого намека на цивилизацию. И вот, вдали, на пригорке, показываются верхушки небольших домов. А посреди гордо возвышается двухэтажное здание с вывеской «Перекрёсток». Длинное, из потемневшего от времени и непогоды кирпича, с просевшей местами крышей. Вывеска — выгоревшая табличка с едва читаемым названием и нарисованными перекрещивающимися пистолетом и бутылкой виски сообщает, что на первом этаже бар. Один потрепанный пикап и мотоцикл у входа — единственные признаки жизни. Никакого пафоса, никакой показной «бандитской» эстетики. Место не для посторонних глаз. Оно специально затеряно здесь, в глуши, в двух часах езды от ближайшего жалкого городка. Идеальное укрытие для тех, кому нужно исчезнуть, договориться, переждать. Амен глушит двигатель. Тишина после гула мотора кажется громкой. Он глубоко вдыхает, выдыхает, стараясь унять последние вибрации силы внутри. Потом поворачивается к Эве: она все так же смотрит в окно, на обшарпанные стены бара. — Приехали, — его голос звучит хрипло, непривычно громко в этой тишине. Эва вздрагивает, медленно поворачивает голову. В ее зеленых глазах тонет пустота и усталость, глубинная усталость. Она кивает без слов, находит ручку двери. Они выходят почти одновременно. Сырой воздух пахнет мокрой землей, бензином и чем-то прогорклым. Под ногами хрустит гравий, в кустах что-то шевелится, Амен идет чуть впереди. Несмотря на уверенную походку видно, что плечи напряжены. Эва плетется следом, кутаясь в свою тонкую куртку, хотя холод идет скорее изнутри. Дверь в бар скрипит на ржавых петлях, открываясь с усилием. Их окутывает волна тепла, сжатого воздуха, пропитанного десятками запахов. Внутри царит полумрак, небольшие решетчатые окна и пыльные жалюзи почти не пропускают дневной свет. Основное освещение — тусклые лампочки под потолком и выцветшая неоновая вывеска над стойкой бара. Воздух тяжёлый, не очень приятный. Запах старого дерева, жареного жира, пива, пота и табака идеально дополняют тошнотной ауры. Пол, кое-где липкий, облезлый, стонет под каждым шагом Амена. На стенах висят потрепанные фото боксеров, рокеров, старые номерные знаки, рога лося, пыльный телевизор с потухшим экраном. За стойкой, полируя пивную кружку грязной тряпкой, стоит человек. Высокий, грузный, с бычьей шеей и испещренным мелкими шрамами лицом. Густая седая щетина, глубоко посаженные, маленькие глаза, которые мгновенно фиксируют вошедших. На мощном плече красуются старые посиневшие татуировки: перекрещенные кости и череп, голая женщина, странные узоры и лицо с рогами. Он не улыбается. Просто ставит кружку и медленно кладет тряпку. — Ну ничего себе, — низкий прокуренный голос может посоревноваться со скрипучим полом. — Кого ветром занесло. Амен, — кивает ему, а после переводит взгляд к Эве. Он задерживается на секунды, фиксируя ее бледность, синяки, потерянный вид. Мужчина предусмотрительно ничего не спрашивает, но произносит утвердительно, глядя ей в глаза: — Выглядишь, будто через мясорубку прокрутили, — переводит взгляд обратно на Амена. — Вы оба. Амен подходит к стойке. Ставит ладони на облезлое дерево. — Бад, — он не отвечает на его замечание и переходит сразу к делу. — Нужна помощь. Срочно. Эва смотрит на засаленные барные стулья, прикидывая, что сейчас будет страшнее: стоять на подкашивающихся ногах или сесть и рискнуть подцепить какую-нибудь заразу. Бад медленно кивает, смотрит все так же пристально осторожно. Он достает из-под стойки еще одну кружку, начинает наливать в нее темное пиво из крана. Пена быстро оседает, оставляя тонкую полоску на стекле не самой чистой посуды. — Помощь… — проговаривает медленно, протягивая кружку Амену. — Дорогая нынче штука. Особенно такая, о которой ты, я чую, просить будешь. Мне рассказывали, что тебя уже нет в живых много лет… Если сейчас появился тут, значит дело дрянь, — вздыхает. — Ну давай, говори… Амен берет кружку, но не пьет, вертит в руке, смотрит в мутную темную жидкость. За его спиной Эва все же бесшумно опускается на деревянную табуретку, пряча лицо в ладонях. Отчаяние снова находит брешь и разбивает плотину апатии новыми потоками слез. Тишина в баре сгущается, прерываемая только потрескиванием неоновой вывески и тяжелым дыханием Бада. Амен наклоняется ближе к нему, говорит тихо, Эва не может разобрать ни единого слова. Ей остаётся снова только ждать. Через несколько минут кивков и переглядываний, Амен подходит и холодно, ровно произносит: — Остаёмся здесь ещё на сутки-двое, — на вопросительный взгляд Эвы сразу продолжает. — Наверху есть комнаты. Не переживай, не хуже, чем в том мотеле, в котором мы с тобой… к-хм… ночевали. Он передает ей ключи с массивным металлическим кольцом и полупрозрачным брелоком и практически стертой цифрой три и идёт за сумкой к машине. Эва бесшумной тенью поднимается наверх и замирает перед дверью. Точно такая же, как и в том мотеле. На секунды ей кажется, что все это глупый сон, просто кошмар. Сейчас она войдёт внутрь, зажмурит глаза от ослепительного света, потом откроет их и увидит спящего рядом Амена. И не будет никаких провалов в памяти и очередного молчания, что хуже средневековых пыточных наматывает внутренности на кулак. Но мечты ударяются о скрип деревянных ступеней, разлетаясь в стороны, когда в коридоре появляется Он. Сосредоточенный, отрешенный, холодный. О равнодушие сейчас пораниться легче, чем о нож, которым она орудовала, вытаскивая пулю. Только тогда истекал кровью Амен, а сейчас с каждым ударом все больнее стучит ее сердце. — Не открывается? — он незаметно оказывается рядом, пугая внезапной речью. Эва машет головой, вставляет ключ в скважину и толкает дверь вперёд. Комната пахнет пылью, старым деревом и слабым ароматом мяты, видимо, от постельного белья. Все просто: две узкие кровати, тумбы, шкаф, кресло у окна и дверь в санузел. Ничего лишнего. Серое невзрачное убежище. Только сейчас Эва готова вернуться в дом бывшего мужа. От него хотя бы она понимает, чего ожидать. Тишина в номере давит и пугает сильнее автоматной очереди в доме Сета. Амен отводит взгляд от Эвы, уткнувшейся лицом в стекло, и вытаскивает телефон. Он не до конца понимает, о чем с ней можно говорить, и как себя правильно вести. Вообще сейчас мало что может осознать, кроме попыток узнать, как сестра, и построить относительный план действий. Найдя в телефонной книге нужный номер, он нажимает зелёную кнопку и с нетерпением режет комнату шагами, пока долгие гудки резонируют в ушах. Голос Аларика звучит удивительно четко, почти бодро. — Живы? — Амен спрашивает первым, без предисловий, сжимая пальцами пластик корпуса. — Спят. И Феоноя, и дети. Ни царапины, как и обещал, — отчетливо, даже по-военному. — Дом прислуги не тронули. Кажется, вся мясорубка была в основном здании. Вы где сейчас? — В надёжном месте, — хмурит лицо, прищуриваясь. — А подробнее? Нам нужно встретиться. — Зачем подробнее? Ты же не думаешь, что я по телефону стану рассказывать? — Амен прекрати параноить. Нам нужно провести ещё один ритуал. — Спасибо, с меня, кажется, хватит уже ритуалов, — оглядывается на Эву, все так же безнадежно выглядывающую в окна с грязными разводами. — Что-то не так? — голос Аларика заметно теряет краски. — Да, бл… — он срывается, но секунду спустя берет себя в руки. Амен отчётливо понимает, что злость не даёт разуму подавлять бушующую внутри силу. Она словно питается яростью, поглощает ее, чтобы после разодрать его изнутри. — Я не помню Эву… точнее… я не понимаю, что я забыл. Она мне рассказывает какие-то странные бредни, что снилась мне, что мы… что я… Черт. Мои мозги будто пережевали и выплюнули! Я не могу понять и сложить отрывки. Почему Тиз вел себя как психопат, почему я спасал Эву, и что вообще происходило последний год. — Я предупреждал, что могут быть последствия у силы, которую ты позаимствовал… — Да мне все равно. Как вернуть память? — Я подумаю над этим вопросом. Где мы встретимся? Амен останавливается, видит как по щеке Эвы скатываются слезы. Он понимает, что должен успокоить ее, подойти… Но все внутри будто противится этому. — На северной границе Калифорнии и Невады. От Угнемайо сто пятьдесят миль. Там будет бар, на верхних этажах есть место, где никто не потревожит. — Дыра… Точно надежно? — на другом конце слышится короткий выдох. — Когда? — Да, дыра, но надёжная. И шум внизу не даст привлечь внимание к нам, — Амен бросает взгляд на Эву, сидящую все так же в одной позе. — Завтра к вечеру давай. Найди черный пикап восьмидесятой серии. Будет стоять за сараем с восточной стороны. Там мои жучки, чтобы в случае чего я мог отследить и… — он мешкает секунду, — и помочь. Ключи под левым задним колесом. Феоною с детьми не бери. В том доме они в безопасности. — Принял. Будь осторожен. Сила… она капризна после такого ритуала. Не доверяй ей слепо. — Не учи, — кладет трубку, не прощаясь. Звук отбоя гулко разносится по тихой комнате, телефон летит на пыльное кресло. Амен поворачивается к Эве. — Они целы, — впервые с тех пор, как он проснулся, настоящая радость отпечатывается на лице. Эва кивает, не отрываясь от окна, слегка ведёт острыми плечами под тонкой тканью куртки. — Приляг, — говорит нарочито быстро, бросая сумку на свободную кровать. Он снова не смотрит на Эву. Ему нужно пространство, воздух. Возможность побыть наедине с собой. Как в те далёкие времена, когда он был частью чикагской мафии. Но только тогда он четко понимал и знал, как действовать. Сейчас же приходится полагаться на других, что выводит из равновесия. — Я… умоюсь, — пытается смягчить голос, заходит в крошечную ванную, закрывает дверь не до конца. Щелчок выключателя. Яркий свет люминесцентной лампы режет глаза. Амен щурится, подходит к умывальнику, крутит вентиль проржавевшего крана. Вода холодная, но это даже лучше. Он набирает пригоршни, шумно умывает лицо, шею. Капли стекают по щекам, капают с подбородка. Амен поднимает голову, всматривается в зеркало. В отражении — его лицо. Бледное. Усталое. Но не это приковывает взгляд. Вены. Под кожей на висках, на шее, на сгибах рук — они светятся. Тусклым, неровным, болезненным желто-оранжевым светом. Как лава в трещинах вулкана, как нечто чужеродное, живущее внутри него. «Сила… она капризна…» — эхом звучат слова Аларика. Но это не каприз. Это вторжение. Это напоминание о цене. О том, что он больше не просто человек, что внутри него кипит нечто древнее и опасное. Ярость поднимается волной — горячая, мгновенная, всесжигающая. Отчаяние и страх перед этой тварью в зеркале, перед этой мощью, что отравляет его кровь. Его кулак сжимается сам собой. Мышцы напрягаются до дрожи. Он не думает. Он делает. Удар. Костяшки впиваются в холодное стекло зеркала. Хруст и треск давят в перепонки. Осколки разлетаются веером, звеня о раковину, плитку, падая на пол. Боль пронзает руку, но она ничто по сравнению с жаром ярости, бушующим внутри. Амен дышит тяжело, глядя на свою окровавленную руку и на разрушенное отражение — теперь оно лишь острые, кривые обломки, показывающие искаженные куски его лица, его горящих вен. — Амен! — Эва с криком распахивает дверь и с ужасом водит глазами по помещению. Кровь. Осколки. Брызги от воды. Она вспоминает себя несколько месяцев назад. Как бросила бутылку с водой в зеркало, ненавидя себя… то, что от нее осталось. Пустая оболочка, не сумевшая сохранить ребенка. Тогда ей смогли помочь, а кто сейчас поможет ему? Эва без колебаний подбегает к Амену, обнимает его за талию, прижимается мокрой щекой к спине. Она чувствует, как под руками напрягаются мышцы торса, как он не дышит. И что бы сейчас он ни предпринял или ни подумал, Эва не отпустит. — Амен! Тише… все хорошо… тише… — голос дрожит, но руки держат крепко. Ее прикосновение, такое горячее, живое и одновременно чужое. Он не двигается. И в этот момент… Вспышка. Не в глазах, в самой голове. Родительский дом. Кровь на полу. Боль, рвущая плечо. Он лежит в прихожей, дышит хрипло. А над ним — она. Эва. Лицо бледное, сосредоточенное, в глазах — не страх, а какая-то невероятная решимость. Снова тело прошибает дрожь, вспышки проходятся ударом тока. Кухонный стол. Ее пальцы скользкие от крови, они копаются в ране. Больно! Невыносимо! Он хочет крикнуть, но сил нет. И вот… щипцы… металл… щелчок… Она вытаскивает что-то маленькое, окровавленное. Пулю. Она вытаскивает ее из него. Потом ее пальцы снова на ране, давя, пытаясь остановить кровь… Игла, бинты… Слезы, объятия… Амен резко отшатывается, как от огня, вырывается из объятий. Он отступает к стене, упираясь в холодный кафель спиной. Дышит прерывисто, смотрит на Эву непонимающим, почти диким взглядом. Его грудь вздымается, вены под кожей пульсируют тем же неровным светом. — Что это? — хриплый голос почти срывается на крик. — Только что в голове… Ты… ты вытаскивала пулю из меня? Это… это было на самом деле или… — он не договаривает, в мыслях продолжая «или я схожу с ума?». Эва замирает, округлив и без того большие миндалины зелёных глаз. Она медленно кивает, не отрывая от него взгляда. — Да… — выдыхает. — В доме твоих родителей. После… после нападения. Ты был ранен. Я… я доставала пулю… ты говорил как, а я делала, — тихо, но четко проговаривает, глядя в глаза. Амен смотрит на ее лицо, подрагивающие руки — те самые, что лезли в его рану. Он видит, что не врёт. Значит, это не галлюцинация. Это было. Кусок реальности вернулся. Но только кусок. Огромная черная дыра по-прежнему там, где должно быть все остальное. Где должны быть они? Амен чувствует, как кровь начинает закипать, как тело разрывает от горячих потоков. Он кривится, но не даёт Эве приблизиться, выставив руку вперед. Несколько мгновений глубокого дыхания, и временное потепление в лице сменяется на безразличный взгляд. Он резко отталкивается от стены. — Не радуйся, — говорит холодно. — Я все равно ничего не помню. Ничего! — он проходит в комнату, не глядя на Эву. — Так что ты по-прежнему девушка Тиза. Хоть он и засранец, но я не повторю ошибок молодости, — слова пулями летят в грудную клетку, разрывая трясущуюся плоть. Эва стоит посреди ванной, вокруг кровь и осколки. Но сейчас, кажется, физически ей больно сильнее, чем ему. Эва невольно возвращается на сутки назад, видя в осколках отражения свои гематомы. Но хлопок входной двери не даёт окончательно раствориться в агонии душевных мук. Через полчаса Амен возвращается с двумя бумажными пакетами еды. Запах жареной картошки и мяса наполняет комнату, смешиваясь с металлическими и пыльными нотами. Он ставит один пакет на тумбу у кровати Эвы и коротко произносит: — Ешь. Сам садится на свою сторону, раскрывает бокс и немного кривится от отвратительного вида еды: жирное, пережаренное, но сейчас они не в том положении, чтобы требовать изысков. Амен отламывает кусок булки, жует механически, глядя сквозь стену. Вены на его шее и предплечье все еще заметно пульсируют. Эва смотрит на пакет, старательно избегая взгляда на полюбившийся профиль. Запах, который обычно вызывает голод, сейчас дарит только тошноту. Желудок сжимается, спазмами подсказывает, что содержимое бумажных боксов он принимать не готов. Весь день, как экстремальный аттракцион: шок, апатия, всплеск адреналина у зеркала. Эмоции переполняют и высасывают последние силы. Эва качает головой, едва заметно. — Не могу, — шепчет. — Спать хочу. Она снимает ботинки, не раздеваясь, забирается под грубое шершавое одеяло на своей кровати, поворачивается лицом к грязному окну. Спина напряжённой дугой изгибается в кокон. Она закрывает глаза, пытаясь заглушить какофонию мыслей, боль, страх. И сознание, сжалившись, почти сразу проваливается в беспросветную, тяжелую тьму. Амен сидит еще долго, так и не притронувшись к уже остывшей картошке. Смотрит на сгорбленную фигуру Эвы под одеялом, на свою окровавленную руку, на осколки, виднеющиеся в приоткрытой двери ванной. Все это кажется нереальным, давно пройденным воспоминанием. Он оставил прошлое позади, начал с чистого листа, но не забыл как выживать. Главное правило войны — холодный рассудок. Но девушка, дрожащая и стонущая во сне, не даёт мыслям собраться, не даёт окончательно закрыть двери склепа, в котором он похоронил свое сердце. Сила под кожей медленно затихает, свет вен гаснет, оставляя лишь тупую боль в костяшках и жгучую пустоту в голове, где должны быть воспоминания. Он закрывает тяжёлые темные шторы, тушит свет и садится на край кровати в темноте. Не ложится, продолжая наблюдать за неспокойным сном. Ее сном…

***

Свет фонарей и тусклая лунная дорожка режут сгустившуюся тьму за окном. Амен перечитывает наспех написанный список имён и дел в заметках, а после смотрит на часы. Он встаёт, подходит ко второй кровати и аккуратно, но уверенно дотрагивается до плеча Эвы. Она вздрагивает, зажмурив крепче глаза. Спустя секунды открывает веки и пустым взглядом смотрит в ледянящие радужки. В темноте комнаты лицо кажется испуганным, потерянным, из пересохших губ доносится: — Что случилось? — Эва, нужно вставать. Собирайся, мы поедем сейчас. — Куда? — она садится, упираясь спиной в стену, трет глаза тыльной стороной рук. — В бар. В нескольких часах езды отсюда есть деревня. Там человек… — Пф, ты все деревни оккупировал тут? — перебив его, усмехается с горечью. — Вижу, настроение появилось? Хорошо. Но перебивать не стоит. Амен вкладывает в кобуру на торсе два пистолета, к щиколотке — нож. Эва передёргивается, внимательно следит за его движениями и снова задаёт вопрос: — Зачем мы туда едем? Мне обязательно? Ты же говоришь, что здесь безопасно, может, я останусь? И немного посплю ещё… Голос Амена отбивает автоматной очередью: — Во-первых, ты зачем-то нужна своему бывшему мужу-психопату, к тому же, ещё и древнему злу, и я ему не уступлю. Во-вторых, мне будет проще, если ты будешь под присмотром. Так я хотя бы смогу сосредоточиться на важном. И в-третьих… — он поджимает губы, словно думает, говорить или нет. — В-третьих, ты, видимо, хорошо меня знаешь, чувствуешь и поэтому можешь достучаться, если вдруг я потеряю контроль. Я принес тряпки, переоденься. Думаю, тебе комфортнее будет, если не станешь выделяться из толпы веселящихся. Достав из черного пакета какие-то вещи, Эва чувствует запах стирального порошка и бальзама. Она кривится на секунду, представляя, кто мог ходить в этом до нее, и вспоминает издевательский лук от Роуз. — Этот не лучше и не особо отличается по стилю… — бубнит под нос, пока пытается составить хоть что-то более-менее адекватное. — Мы не в бутике. Собирайся. Я с сумками буду ждать внизу. Надев на себя черный кожаный открытый топ и лосины, с крестообразной шнуровкой на бедрах и талии, она скептически оглядывает себя в зеркале. Пунцово-синие отметины на теле напоминают о том, что сейчас нельзя раскисать, что необходимо взять себя в руки и действовать по обстоятельствам. И она действует. Найдя в пакете обувь на огромном каблуке-шпильке, надевает их, представляя, что в таком виде смахивает на стриптизершу. Дальше в бой идёт агрессивный мейк: длинные стрелки, темные губы и тональный крем, чтобы замазать шею и грудь. Много тонального крема. Волосы собирает в небрежный пучок, заколов карандашом, и набрасывает большую косуху. Амен встречает ее недовольным взглядом с поднятой бровью. — Ты на похороны? — А? — Там же были какие-то яркие тряпки, почему во всем черном? — Я не хочу выглядеть, как пугало. Даже если еду в чертов деревенский бар. А сам почему не переоделся? Разве в темном худи и джинсах ты будешь как свой? — Я натяну рубашку в клетку в машине. Мы в любом случае не будем там своими… Но хотя бы не станем привлекать лишнего внимания. Амен уже разворачивается и идёт выходу, как Эва окликает его: — А где Бад? Простой вопрос вызывает кратковременную вспышку раздражения. Кадык несколько раз поднимается вверх-вниз. Амен медлит с ответом, а после бросает через плечо: — Ему нужно было срочно уехать. — И это место останется без никого? — А ты хочешь встать за стойку бара? — едкие слова желчью прожигают разум. — Нет. Я просто хотела поблагодарить за помощь, — Эва отвечает спокойно, озираясь по сторонам. — За то, что смогла поспать в клоповнике? Она настороженно делает полшага назад, слыша в голосе нотки кипящей злости. Будто нутром чувствует, что по какой-то причине этот разговор очень не нравится Амену. Глаза бегают по пустому, все так же пыльному помещению в поисках защиты. Она не боится Амена. Она боится того, что внутри него. Сквозь темноту от стойки к окну, в тусклых лучах фонарей, что рассеиваются через окно, она замечает мелкие капли крови. Тело сковывает страх, мысли суматошно разбегаются в черепе, память листает кадры назад, но Эва не может вспомнить, были ли они до этого здесь, или все же появились после? Амен резко оборачивается и ураганом надвигается, буравя взглядом дыру в ее голове. — Что замерла? Или ждёшь оркестра с дорожкой? Его не будет! — Просто. Мы ведь даже не убрали осколки, кровь. Хотела извиниться… — Бад не обидится, не переживай. Эта дыра и не такое видела, — он хватает Эву за локоть и быстро ведёт к выходу. Паника подкатывает в самый неподходящий момент. Эва пытается схватить хоть каплю воздуха, но вместо этого лишь размыкает и смыкает пересохшие губы как рыба на берегу. Легкие забывают, как работать, а где-то внизу живота внутренности скручивает от предчувствия чего-то очень нехорошего. — Я тебя что, тащить должен силой? — он щелкает пальцами перед лицом Эвы, но та уже бегает расфокусированным взглядом по его лицу. Амен рывком выводит ее на улицу, прохлада ночи колет онемевшую кожу на лице, порыв ветра смахивает одинокую слезу. Эва вырывает руку из его хватки, оседает на асфальт и пытается заставить себя снова дышать. Получается плохо, медленно, но все же постепенно сердце вспоминает, как нужно биться. — Если с представлением окончено, то идем в машину. Эва исподлобья смотрит на него, не веря, что в этого человека могла влюбиться, довериться и спасти ему жизнь. Выровняв ритм пульса, она плетется за ним к внедорожнику и озирается по сторонам в надежде не увидеть больше нигде следов крови. На земле ветер гоняет окурки и какие-то скомканные бумажки, тревога постепенно разжимает тиски, освобождая мозг от паранойи…

***

Эва

Сидя внутри, я смогла, наконец, расслабиться и выдохнуть спокойно. Идиотская ситуация. Да, Амен не помнит о нас. Да, он резок и даже груб. Но это все тот же человек. Не маньяк, не насильник, и не собирается причинить мне боль. Тихий смешок невольно вырывается наружу от понимания абсурдности недавней картины. — Что? — Амен поворачивается ко мне, приподняв вопросительно бровь. Рев мотора окончательно снимает напряжение, и я, закусив смущённо губу, тихо произношу: — Прости… За то, что было в баре. Не знаю, что на меня нашло… Просто я. Я надумала всякого. Бада нет, какие-то капли на полу. Подумала, что кровь, — рукой нервно чешу бровь. — Подумала уже, что ты его убил… Снова нервно улыбаюсь, пряча взгляд за разглядыванием скудного пейзажа. Амен резко и как-то неестественно, безжизненно начинает смеяться. — Ты из меня делаешь кровожадного маньяка-убийцу… — Да нет… ну с тем, что ты можешь убивать, не поспоришь… Ладно, расскажешь, что там в баре? Как мне себя вести, и что будет? Я утыкаюсь взглядом вперёд, наблюдая, как свет фар разгоняет ночную тьму. Пыль парит в воздухе, кажется осязаемой, кое-где перебегают трассу мелкие животные, напоминая, что мы все дальше удаляемся от дома. Амен не отвечает на вопрос, и я, думая, что ответа не будет, решаю посмотреть в зеркало и проверить макияж. Стрелка немного стерлась, когда я плакала, поэтому собираюсь быстро ее убрать и нарисовать новую. — Где тут у тебя салфетки? В бардачке? Я быстро открываю его, когда вижу, что Амен тянется рукой наперерез. Но уже поздно. Щелчок. Взгляд на его пальцы, остановившиеся в воздухе. И телефон, выпавший из-за кучи бумаг. Я ловлю себя на мысли, что это не наш. И он совсем не похож на те, что были «одноразовыми». Экран разбит, но сам гаджет ещё вполне работоспособен. Я наклоняюсь, поднимаю и вижу в трещинах уже засохшие красные прожилки. После перевожу взгляд на Амена, сосредоточенно следящего за дорогой. Мои глаза носятся туда-сюда, пока винтики в мозгах медленно проворачиваются, чтобы ухватиться хоть за одну мысль. Секунда. Воздух сгущается. Вторая. Напряжение давит на виски. Третья. Разбивает мои надежды. Я вспоминаю, где видела эту заставку — две полуголые девицы в красной жидкости обнимаются — у Бада была такая. Я мельком увидела, когда поднималась наверх, а он взял телефон и разблокировал его. Сердце перестает биться, будто пытается решить, что делать дальше. А после начинает яростно колотиться, ломая ребра, и заставляет спешно проговорить: — Это…это телефон Бада? На его имени голос искажается, словно надламываясь. Я смотрю на играющие желваки, слышу, как трещит от его пальцев кожа на руле и представляю, что там сейчас окажется моя шея. Но страха нет. Он исчез в ту самую секунду, когда я осознала — предчувствие не подвело. Амен действительно убил его. — Зачем ты его убил? Как ты мог, он же дал нам убежище! Он же твой друг! Неужели вместе с этой силой ты потерял остатки человечности?! Я не могу остановиться… я кричу… кричу и размахиваю руками… пихаю его в плечо… затем бью кулаками… я надеюсь вызвать в нем хоть какую-нибудь эмоцию… но передо мной сидит черствая машина для убийств. В какой-то момент он дёргает рулём вправо и машина с визгом тормозит на обочине. Поднявшийся песок и пыль из открытого окна попадают в глаза, рот, нос, приходится прикрывать лицо ладонями. — Эва, Эва… — он как-то по-отечески улыбается, качая головой. — Я же тебе говорил, что не нужно лезть не в свои дела, — произносит слова медленно, словно объясняет несмышленому ребенку. — И что мне теперь с тобой делать? Думать времени совершенно нет, остаётся только действовать. Дёргаю ручку двери, но та заблокирована, лихорадочно пальцами ищу кнопку, чтобы освободиться. Тихий щелчок, и я выбегаю на улицу. Вокруг на мили темнота, и кроме нашей машины нет ничего. Верчу головой в стороны, чтобы понять, где же можно спрятаться, но вокруг гребаная пустыня с редкими большими камнями и колючими растениями. Амен спокойно, медленно выходит из авто и вальяжной походкой идёт ко мне. — Ну и что ты устроила? Куда собралась? Срываюсь с места и начинаю бежать, но каблуки тонут в песке, падаю на зад, пытаюсь расстегнуть мерзкие ботильоны, но замок заедает. Я словно в долбанном слэшере, только вместо маньяка за мной идёт мужчина, в которого я влюбилась. Слышу за спиной, как песок проминается под его шагами. Ближе. И ближе… — Да черт возьми, убей, только быстро! — не выдерживаю и кричу через плечо. Он останавливается, присаживается на корточки, приподняв штанины выше колен, и чешет пальцем подбородок. А после ошарашивает меня диким смехом. — Ты чокнутая, — продолжая смеяться, встаёт и протягивает руку. Я не спешу подниматься и принимать его помощь, но перспектива быть сожранной койотами или укушенной скорпионом тоже не прельщает. — Эва, мне, конечно, забавно наблюдать за тобой, но времени в обрез. Поднимайся быстро и иди в машину! Командный тон пробуждает во мне злость, сжимаю кулаки, оставляя на ладони красные борозды от ногтей, подрываюсь и бросаю в него одним ботильоном, что успела снять. — Я не поеду никуда с убийцей! — Вариантов у тебя немного, — его голос продолжает быть до жути спокойным. — Либо ты едешь с убийцей, — он показывает на себя пальцем. — Либо остаёшься здесь одна дожидаться какого-нибудь маньяка, насильника. Не нужно, думаю, объяснять, что с тобой будет? Я все ещё не двигаюсь с места, прожигая его взглядом, в котором сосредоточила всю свою ярость. Я не знаю, как объяснить свои чувства… Да, я в курсе, что он убивал раньше, но призрачная надежда, что Амен изменился, все ещё теплилась в душе… Будто почувствовав, о чем думаю, он продолжает: — Эва, если мы с тобой были близки настолько, насколько ты утверждаешь, неужели не знала о том, что я могу убить, о моем прошлом?.. Да и пулю ты доставала почему? — Тот, кого ты убил, когда я была в доме твоих родителей, был плохим человеком! Он работал на мафию! Амен снисходительно усмехается, а я кожей чувствую, как от него исходит жалость. Она обжигает хуже его ярости. — Ты настолько наивна? — Зачем ты убил Бада?! — Потому что он крыса. А с такими, как он, по-другому нельзя. — Ты говорил, что он друг, он нам помог! Это так ты отплатил за помощь? — Эва, ты не создаёшь впечатление дуры. Но говоришь, очевидно, бред. Если не забыла, нам угрожает не только твой муж, но и люди моих старых дружков. Которые точно очень недовольны смертью Франциско. — Но Аш, то есть Сет… Он же убил их главаря! — Думаешь, это все? Победили злодеев? Их щупальца держат все штаты. И, по всей видимости, обо мне уже все знают. — С чего ты взял, что Бад тебя предал? — Во-первых, он не друг. Он просто знает, что за убежище можно получить деньги. Во-вторых, думаю, что он ещё до моего приезда уже имел информацию, сколько готовы дать за мою голову. — Да с чего ты взял, что он тебя сдал им?! — Потому что я видел, как подъехало три головореза на тонированной тачке. Одного я знаю, он раньше охранял Франциско. Уверена, мое лицо впору было сейчас фотографировать для подборки «их ударили током». — А как мы уехали? Ну, то есть… где они? Молчание пробирает до костей, тишина становится невыносимой пыткой. Кажется, даже природа перестает издавать звуки, прислушиваясь к нашему разговору. — Эва, нам нужно ехать. Ты или идёшь сама, или я тебя закину на плечо и отнесу. Я делаю медленный шаг назад, судорожно думая, как и самое главное, куда бежать. В голову приходит совсем сумасшедшая мысль: подпустить его поближе, доковылять в одном ботинке до машины, сесть за руль и уехать. Вдруг перед глазами снова проносятся последние моменты аварии, как мир вокруг переворачивается. Кажется, что это было в другой жизни… И тем не менее, сесть за руль я до сих пор боюсь. Но сейчас это единственный шанс сбежать от него. Я стою на месте и жду, пока его терпение лопнет. К моему счастью, оно у него совсем недолговечное.

***

Амен

Смотрю на эту чокнутую и не понимаю, как вообще Тиз с ней отношения начал? Она же… Определенно со странностями. То кричит, то бьёт, то боится… То, рискуя своим здоровьем, подбегает ко мне в попытке успокоить… Да, красивая, тут даже не о чем спорить. Но характер просто звиздец… Вижу по глазам, что-то задумала… Ну не дура же, где тут прятаться? Даже если сможет отбежать на какое-то расстояние — все равно догоню… И тут по взгляду мне за спину, начинаю догадываться… Она реально думает, что сможет меня так просто обмануть? Ну что, Эва… давай поиграем. Делаю неспешно несколько шагов к ней, она стоит на месте, глаза снуют, как у загнанной белки, но лицо пытается делать спокойное. Мне даже интересно, как она будет бежать, когда одна нога босая, а вторая на каблуке. Подхожу ещё ближе, смотрю, не отрываясь, в зелёные глаза и чувствую, как внутри начинает снова кипеть лава. Они кажутся до жути знакомыми, будто я уже не просто видел их раньше, будто уже тонул в этом лазурном омуте. В голове вспыхивает странный образ: тьма, а в ней как маяк горят изумрудом они… Пока я пытаюсь собрать куски воспоминаний, Эва делает рывок и бежит к машине, не сразу осознав это, я стою секунду, а после разворачиваюсь и мчусь за ней. Пронырливая девчонка! Она уже сидит на водительском сиденье, но все же я успеваю схватиться за ручку двери. Вытаскиваю ее, перекидываю через плечо и несу к пассажирскому креслу. Она вырывается, бьёт меня кулаками и проклинает день, когда встретила меня, но это почему-то вызывает улыбку. Рука сжимает ягодицу, Эва вскрикивает и замирает, а я, пользуясь случаем, быстро сажаю ее на место и пристегиваю ремнем безопасности. Несмотря на крики, она все же остается в машине, пока я обхожу и, наконец, сажусь за руль. — Амен, ты идиот! — Не забывайся. Хватит орать и истерить. Или я тебя вырублю, чтобы ты не надоедала. — Спасибо, одного раза хватило! — каким-то обиженным голосом отвечает. — Серьезно? То есть, ты и раньше меня доставала? — я смеюсь, пока она ковыряет дыру в моем профиле. — Ты так и не сказал. Что с теми парнями? Которые приехали за нами… — Эва… Уверена, что хочешь знать правду? — Ты их… — она останавливается на мгновение. — Ты их убил? — Нет, попросил нас не беспокоить. Сказал, чтобы вернулись после того, как разберемся с древним богом! Меня злит, как она реагирует на все вокруг. Ведь не идиотка, понимает же, с кем связалась! Но так отчаянно надеется, что все вокруг будут живы, что становится противно… И самое ублюдское, что противно не от нее, а от себя. От того, что я, не задумываясь, убил сегодня четверых человек, до этого в доме Аша ещё полтора десятка. И мне плевать, потому что я знаю, что должен это делать.

музыка

Руки почти до хруста впиваются в несчастный руль, нога вжимает газ в пол, колеса яростно поглощают дорогу, а я пытаюсь выкинуть из головы ее глаза. Твою мать, почему она так сильно действует на меня, зачем хочет пробудить совесть? — Дай сигареты, — рявкаю быстро, вижу, что пугаю, но лучше так. Пусть лучше смотрит на меня как на врага, чем на человека, в котором отчаянно пытается разглядеть что-то доброе. Открывая окно, закуриваю и получаю недолгое удовольствие от никотина, что разливается по венам, а сам погружаюсь в то, что было несколько часов назад. Я медленно спускаюсь по скрипящей лестнице, не понимая, почему Бад до сих пор не сделал ремонт. Точно знаю, что я далеко не единственный его клиент — в наше время слишком многие хотят затеряться, исчезнуть. И если снаружи понятно, что привлекать внимание глупо обновлением, то внутри-то можно было хоть немного подправить. Бар закрыт, полумрак должен успокаивать, но я не могу справиться со странным ощущением. Это не злость, не раздражение… Здесь что-то другое. И исходит оно от этой чертовой силы. Сжимаю кулак покрепче, наблюдаю, как по вздувшимся венам переливами сверкает оно. То, что делает меня практически неуязвимым и сильным. Покосившийся неон подсвечивает синим оттенком пустые стулья, но я чётко чувствую, я здесь не один. Глухой рокот двигателя мерно затихает за окном. Замираю, вглядываясь сквозь жалюзи на окне: Черный минивэн с глухой тонировкой останавливается прямо у входа. Недобрый знак. В два шага оказываюсь вплотную к стене между дверью и окном, продолжая наблюдать. Из машины выходят трое: Первый — долговязый, в кожаной куртке, с Глоком на поясе. Второй — коренастый, в капюшоне, ствол Ремингтона выглядывает из-под полы. Все оружие с глушителями. Третий… Черт. Я знаю его. Марко. Лицо — как из старого фильма: шрам через бровь, кривая ухмылка. Он работал на Франциско ещё до моего исчезновения. — Он здесь, — говорит Марко, прикуривая. — Босс хочет его голову. Живую. Девчонку тоже нужно привезти. Сукины дети. Эва-то здесь причем? Они даже не проверяют округу. Идут прямо к двери. Уверенные, знают, что я тут. Значит, Бад продал меня, старая крыса. Первый заходит с Глоком наготове, его глаза еще не успели привыкнуть к темноте. Пользуясь этим преимуществом, действую быстро и четко. Хватаю его за волосы. Локтем бью в основание черепа. Хруст. Тело обмякает. Глок падает мне в ладонь. Второй резко оборачивается. Ремингтон вздымается, но я уже нажимаю на курок, присев в проеме. Два выстрела. Первый — в колено. Второй — в грудь. Он падает, но не кричит, издает булькающие звуки. Наступаю ему на горло. Хруст позвонков. Готов. Марко уже бежит к минивэну. — Ну нет, дружок, — я вхожу в азарт, даже жалко, что их всего трое. Стреляю ему в спину. Дважды. Он падает лицом в грязь, хрипит. Тишина. Только треск неона и хлюпанье крови на асфальте. Бад сидит в подсобке, пьет виски. Когда я вхожу, он даже не вздрагивает. — Я ждал, что ты придешь. — Кто? — мой голос звучит ровно. — Все, Амен. Все ищут тебя, — он делает глоток. — Чикаго. Лас-Вегас. Даже ребята из Нью-Йорка. За твою голову — полмиллиона. Живым — полтора. Я молчу. — Зачем написал? Ты же знаешь, что так просто меня не взять. — Они угрожали семье, хотели сжечь бар… — Не пизди, у тебя нет семьи, — он вздыхает, но не спорит. — Ты же знаешь. Если они ищут, значит, найдут. И узнай, что ты был здесь, а я не сообщил — убили бы. — И ты выбрал меня. — Ты знал, кому дорогу перешёл. — Зачем о ней сказал? — я киваю головой вверх. — Спросили, один ты или нет… — Ладно меня, ее зачем подставил? — Ты сам ее подставил, когда втянул в это все. Последний глоток. Стакан со звоном ударяется о потёртый стол. Бад поворачивается ко мне и улыбается. — Надеюсь, ты сможешь завалить этих тварей и выжить. Я стреляю ему между глаз. — Я всегда выживаю, — бросаю через плечо. Тела гружу в минивэн, Марко еще дышит — хрипит, пускает пузыри крови. Я спрашиваю о поисках, о том, что им известно, но паршивец молчит. Валю его последним, забираю у всех телефоны. Отъезжаю от мотеля на несколько километров, потом пускаю авто в кювет. Бензобак. Один выстрел. Второй. Огонь вздымается к небу, горячий ветер бьет в лицо. Я стою и смотрю, как пламя лижет краску, как чернеет металл. Разворачиваюсь и иду обратно пешком. Вскоре раздается взрыв. В кармане — ключи от номера. В голове — одна мысль: «Эва не должна узнать.» Я мою руки в раковине за барной стойкой. Вода розовеет, потом становится прозрачной. Поднимаюсь наверх, просматриваю всю информацию в гаджетах, переписываю себе в телефон и после бросаю в измельчитель на первом этаже. Когда до нашего пункта назначения остаётся около мили, Эва вдруг решает нарушить тишину. — А с чего ты взял, что тот человек, что ждёт тебя здесь, не выдаст? Откуда уверенность, что он не окажется ещё одним «Бадом»? Хмыкнув, я начинаю улыбаться, вспоминая двух красоток из Восточной Европы по имени Даша и Яна. — Во-первых, там два человека… — И что? — И эти два человека не станут вредить мне. — Откуда такая уверенность? — скептический тон будто кидает мне вызов, а потому решаю развеять ее сомнения. — Потому что эти два человека — охренительные красотки, с которыми я очень здорово проводил время в прошлом. Мы слишком хорошо знаем, как доставить друг другу удовольствие, чтобы предавать. Эва хмурит брови, вызывая смех, а я продолжаю рассказывать. Мне отчего-то становится интересно выводить ее на эмоции. — Ну, ты понимаешь, да? Когда они вдвоем облизывают моего Амена-младшего, а потом я довожу до изумительного оргазма каждую из них, — лицо Эвы искажается в смешанных чувствах: злость, обида и ещё что-то… — И так всю ночь до утра… Мне кажется, у меня ещё ни с кем не было такого секса, как… — Хватит, — выкрикивает резко. — Ты специально это делаешь? Ты же знаешь, что я… что мы… На ее глазах выступают слезы, Эва отворачивается к окну и делает вид, что ей очень интересно разглядывать мертвый пейзаж в темноте. Я затыкаюсь, почти моментально утратив веселое настроение. Черт. Ну какой же мудак… И зачем я начал это? Нет, безусловно, секс с этими двумя — это просто отлёт яиц… Но нахрена я начал подначивать Эву? Идиот… Безжизненные песчаные равнины вокруг начинают обрастать растительностью. Значит, нам осталось ехать не так много. Нужно бы настроиться на разговор, но вместо этого я думаю о том, что Эва сейчас льет слезы из-за того, что я не умею держать язык за зубами… Да и член в ширинке тоже не особо. Подъехав к бару, понимаю, что не забрал ботинок из песка, чертыхаюсь про себя и говорю: — Переобуйся в свое, а то вот это, — показываю на каблук, по размеру больше похожий на ходули, — мы забыли вытащить из песка. Эва молча кивает, поворачивается и берет сумку с заднего сиденья, а потом твердо говорит: — Мне нужно связаться с Ливием.