реквием

Хаск говорит: твоя фальшивая хуйня никого здесь не интересует, поэтому завязывай. Энджел на это беспомощно скалится, срывает голос и отчаянно уверяет, что ничего из этого он не хотел, подсознательно перебивает себя, затыкает себе рот иллюзорной ладонью и смеётся-задыхается — верно, он просто позволяет этому с собой случаться. Он просто не в состоянии ничегошеньки решать и совершенно не справляется со своим глупеньких бессмысленным существованием — к такому заключению он приходит однажды между стопкой хорошего коньяка и дорожкой кокаина. И оно Энджела устраивает даже, пока Хаск не обрушивается на него с чудовищным грохотом — или пока ему, к несчастью великому, не случается протрезветь. Эти ощущения, оказывается, вообще мало чем отличаются. И Энджел пока не уверен, что ему делать с этим забавнейшим по своей глупости открытием. Хаск просто появляется — опрометчиво уверенно, но так отчаянно-правильно. Аж дышать становится легче — Энджел даже настораживается в первое мгновение. Во второе — пытается заставить его выебать себя прям на барной стойке. В третье — смеётся надрывно, но чертовски уверено, за голову хватается и скручивается у него в руках во время панической атаки. Раз. Два. Три. Свет. Камера. Мотор. Когда Энджел посылает Валентино на хуй, Хаск говорит с восхищением неподдельным: детка, знаешь, это было пиздец смело. Энджел кивает — догадывается. Точно знает только то, что, когда он непременно вернётся, его несчастные внутренности перемешают с органами, выдерут сердце из груди и заставят сожрать. Может быть, именно поэтому лезет целоваться особенно отчаянно, вгрызается в чужие губы и отстраняется с глупой-глупой улыбкой. Щурится, дышит тяжело, но впервые — полной грудью. — Пошёл он на хуй, надо будет — ещё раз скажу, — у Хаска горят глаза, когда он уже сам затягивает его в новый поцелуй. Хаск, если честно, напуган Энджелом, как явлением, до дрожи — его отчаянной верой и смелостью, граничащей с сумасшествием, к которому он и сам как никогда близок, вперемешку с тотальным отрицанием способности меняться. Хаск, если честно, напуган до боли режущей в желудке тем, как уверенно Энджел не осознаёт всю суть своего существования. И тем, пожалуй, что он является воплощением всего, что так ярко отрицает. — Этому мудаку может хватить мозгов и убить тебя после такого, — Хаск наконец понимает, что его пугает, пожалуй, сильнее всего — у Энджела в глазах нет даже намёка на страх. И это практически жутко — настолько же, насколько практически крышесносно и обезоруживающе. — И чё? Убьёт — уже похуй будет, — правда, никакого страха — только жгучий, почти сумасшедший азарт и глухая, но отчётливая жажда свободы. — Давай без этого сегодня. Я и так им сыт по горло, а завтра мне вставят по самые гланды. Так что сделай мне одолжение, котёнок. — Как скажешь, — Энджел слизывает с чужих губ эту мерзкую ухмылочку, перенятую у него же, и отстраняется, только чтобы заглянуть тому в глаза. Когда Хаск торопливо расстёгивает его пиджак, Энджел вдруг снова опрометчиво начинает думать: очень много о самом Хаск — о его сосредоточенном взгляде, о дыхании на своей шее, о терпеливых прикосновениях к каждому сантиметру его тела, и всего раз — о Валентино. О том, как его шлюха бессовестно подставляет плечи под чужие любовные поцелуи, не прописанные ни в одном из его дебилистических сценариев, и параллельно шлёт его нахуй. И о том, что, имей он возможность увидеть реакцию самого Валентино на это, проснуться с простреленной головой уже не боялся бы ни на секунду. «если ему и правда хватит мозгов, пиздец сколько людей захотят выебать труп» Иногда кажется, что собственные мозги на стене — не худший исход. А в следующую секунду Хаск лезет ему под юбку, дышит напористо и уши к голове прижимает от возбуждения и, в принципе, уже так поебать. Поебать, в насколько конченного психопатичного уёбка его угораздило однажды влюбиться, пока Хаск впивается в его бёдра, непрерывно глядя в глаза. Поебать, что завтра его череп может быть уже раздроблен, пока чужие пальцы сосредоточенно скользят по талии. Энджел нависает над ним, подтягивает к себе за подбородок и голову склоняет, не в состоянии сдержать улыбку — любуется. — Хаски, ты такой замечательный, — мурлычет, на языке имя тянет. — А ты, кажется, перебрал. Энджел не отвечает — только целует, обхватив ладонями его щёки, особенно нежно, одновременно с тем напористо и бессовестно мокро. Оставляет прикосновения на внутренней стороне чужих бёдер, пальцами зарывается в шерсть и наконец полностью скидывает с себя пиджак. Пускай, пускай он не доживёт до послезавтра, пускай не увидит долгожданное несбыточное искупление, пускай никогда не будет свободен — как это вообще может ебать, когда Хаск зацеловывает его лицо и позволяет чужим пальцам торопливо расстёгивать собственную ширинку. — Позволь мне заставить тебя почувствовать себя охуенно, Хаски, — шепчет сбивчиво, подрагивая ресницами. — Ты и сам — просто охуенный. И эта ночь обязана закончиться охуенно. — Давай уже, — Хаск тянет его к себе за плечи и пару раз смазанно целует-лижет в уголки губ. — Обожаю тебя. Это всё навечно-ненадолго, это всё на считанные секунды, застывающие в сознании ртутью моментально, это всё — так правильно, так честно и поистине охуенно. То, как Энджел седлает его бессовестно и уверенно с отвратительным хлюпающим звуком, то, как глядит на него с бесконечным обожанием и восхищением абсолютно матовыми зрачками, то, как Хаск находит в этом их личный маленький апокалипсис, а в стуке собственного сердца отчаянная нежность вьётся паутиной по пустоте грудной клетки. И, возможно, на мгновение с ними обоими случается что-то маломальски хорошее. Энджел двигается охуенно-правильно, выгибается в талии и струной натягивается, когда чужие пальцы беспомощно стискивают его бёдра — и никак не находит в себе сил оторвать от лица Хаска взгляд. Не может не жаждать впитывать его каждое мгновение, не в силах не желать слиться воедино, когда от ощущения чужой плоти внутри в желудке и перед глазами россыпь багровых фейерверков — и всем так похуй, в кои-то веки до них никому нет никакого ёбаного дела. И они готовы упиваться этим. Хаск стискивает зубы и хрипло стонет в момент оргазма — он безумно восхищается Энжелом во всех его самых ослепительно-пылающих проявлениях, так бесконечно, блять, восхищается. Когда тот, всё ещё седлая его, дышит через раскрасневшиеся приоткрытые губы и тянется за поцелуем, прижимаясь к его груди, Хаску требуются титановые усилия, чтобы собрать по крупицам остатки здорового рассудка. Энджелу давно собирать нечего, поэтому он даёт слово не сдохнуть завтра любой ценой — Хаск же просит лишь пообещать не переломаться в каждом изгибе его шикарного тела. И тот клянётся без слов и раздумий, оставаясь совершенно обнаженным перед ним во всех аспектах, со вскрытой грудиной и отогнутыми рёбрами. Тогда Хаск открывает для себя россыпь веснушек на его плечах. Через минуту Энджел закуривает прямо в постели, стряхивает с лица мокрую чёлку и беспечно смеётся и над смертью, и над совестью. Через минуту Хаск всё ещё отчаянно безоружен перед ним.