Постоянство памяти

      «Немногим дано из нас увидеть в который раз, куда приведут мечты…» из песни «Мечта» А. Ю. Горшенёва       Снаружи мерцают в темноте огоньки взлётно-посадочной полосы, гудение мотора усыпляет, глаза закрываются сами собой. Я плохо сплю в самолётах, но можно и попробовать задремать. Звуки постепенно отходят на второй план, свет перестаёт беспокоить, шевелиться не хочется. Сейчас я канатоходец, балансирующий между двумя реальностями, прислонившись головой к иллюминатору. Может, на этот раз получится чётко осознать момент погружения в сон?       Но поспать не удаётся: приглушённый взрыв смеха и шёпот впереди заставляют меня открыть глаза. Как и прежде, за партой. Руки я почему-то положил не под голову, а перед ней, и теперь ноет шея. Надеюсь, что хоть на лбу ничего не отпечаталось. Ведь тетрадь, используемую вместо подушки, я предусмотрительно так и не подписал. Даже со своего места вижу, что причина шума, естественно, моего авторства. Рисунок оперативно меняет дислокацию, и его не успевают перехватить. Надеюсь, что удача и дальше мне не изменит, и я верну свои художества обратно. Чаще всего я сразу делаю два экземпляра, но сегодня было лень. Ну всё, училка уже подсела на коня, сейчас я отправлюсь гулять по коридору. Потому что кто же ещё ради шалости пытается сорвать любой урок? А нет, моя фамилия тонет в грохоте звонка, на этот раз повезло.       Спасённый от уничтожения двойной листок кочует по рукам, продолжая порождать привычное веселье, которое одновременно тешит моё самолюбие и в чём-то задалбывает. Про себя я всё знаю, а мир одноклассников мне не интересен. Как не близка и их точка зрения. Они просто персонажи моих изображений, и поэтому неживые. Или наоборот, даже нахождение внутри моих рисунков не может их оживить, как я не пытаюсь. И в чём здесь прикол, я не могу понять.       — Князь, пошли курить, я у отчима полпачки спёр, от них аж глаза выедает.       — Холодно. Да я и не хочу особо.       — На этаже трудовик запалит. Нельзя перерыв большой делать, а то будешь полчаса кашлять, как прошлый раз.       — Я просто поперхнулся.       — Или не пробовал до этого.       — Всё лето у деда самодельные папиросы таскал. Но он так смолит, что даже и не заметил.       — Заливай дальше, у тебя вид был, как будто ты дышать не можешь.       — Не веришь — твоё дело.       — Значит, молоток, наш человек. Так ты сейчас идёшь?       Якобы товарищеский тычок в плечо довольно неприятен, как и сам товарищ. И от его сигарет меня на самом деле тошнит. Но я киваю, потому что торчать сейчас в школе ещё муторнее. В деревне и то веселее было, хотя бы разговоры занимательные. К бабушке постоянно заходили соседки со свежими страшилками, мужики по пьяни байки травили. И по заброшенным домам можно полазить. А свалю-ка я с уроков вообще, вот только заберу свой рисунок. Завтра будет продолжение зловещей любовной истории, если до класса доберусь, конечно. Пока погода хорошая, на улице ещё терпимо. А зимой придётся подавать пример посещаемости. В парадных и без меня толочься желающих хватает.       Вот и мои наброски. Но поверх них что-то калякает, ни на что не обращая внимания, незнакомый мне пацан. Я кидаюсь к нему, чтобы вырвать из его рук своё творчество, но торможу в шаге от его плеча. Он доштриховывает участок, на который у меня не хватило времени. Ладно, живи пока. Странно, у нас новичок в классе, а я его даже не заметил. Наверное, его с утра представили, а я на пятнадцать минут опоздал.       — И что ты делаешь, придурок?       Он рывком поднимает голову и оборачивается на мой голос, попадая затылком чётко мне в челюсть. От искр в глазах становится слишком светло, и я зажмуриваюсь.       Резко просыпаюсь от бокового толчка, конечно же в самолёте, который только что коснулся земли, и по салону раздаются неуверенные одиночные хлопки. Дожидаюсь объявления от экипажа, забираю вещи с полки, отлавливаю сумку на ленте в аэропорту и иду к машине. Проспать весь полёт было неплохо, только почему-то сильно ноет подбородок с правой стороны. Видимо, это отражается на моём лице, поскольку приходится уверять директора, что со мной точно всё в порядке. Сажусь в автомобиль, достаю ключи и прижимаю холодный металл к коже.       — Ты нормально? Извини, я нечаянно.       — Жить буду.       — Ты просто слишком неожиданно подкрался.       Я оглядываюсь, опасаясь нежелательной слежки. Но владелец краденых сигарет, похоже, пошёл курить без меня. Отлично, на улицу мне больше не нужно. Я сажусь на подоконник, чтобы не стоять посреди коридора и заодно прислонить будущий синяк к стеклу. Да и разговаривать так будет удобнее.       — И поэтому ты решил меня сразу и без рисунка и без зубов оставить?       — Так это твои?       А на нём, видимо, такой хук уже кто-то отрабатывал. Или упал неудачно.       — Ну раз у меня во рту, значит, мои.       — Картинки, не зубы.       — Там написано в углу чьи. Не зубы. А ты какими судьбами в наших краях оказался?       — Перевёлся. К нам бабушка из Бокситогорска переехала, и мы разменялись. Родители хотели с начала года сюда отправить, но бабуля сказала, что в двенадцать рано через весь город ездить, а моему брату вообще десять.       — И откуда ты сам?       — Раньше на Ржевке жил, а до этого в разных местах. У меня отец военный. А ты из этого района родом?       — Да, местный.       — А в какую художку ходишь?       — Ни в какую. Сдалось мне вазы эти злосчастные во всех углах листа рисовать.       — Поэтому с тенями проблемы?       — Я просто не успел. Обычно рисунки полностью законченные. Не надо меня пытаться учить, я нашёл свой стиль.       — Но ты же хочешь писать нормальные картины, когда закончишь школу? Или тебе больше то, что ты сбоку от картинок пишешь, нравится?       — Я…       Я внезапно замечаю, что собеседник внимательно смотрит на окно. И понимаю, что машинально на запотевшем от дыхания стекле нарисовал его схематичный, но узнаваемый портрет. Блин, реально похож на настоящего. Даже без его обожаемых теней. Быстро провожу левой рукой по ледяному стеклу и слышу неприятный скрежет по нему от пуговицы на пиджаке.       — Набросают жестянок на дорогу, ездить невозможно. Мы на месте, вот ваша гостиница. Во сколько за вами завтра заехать?       Вахтанг объясняет наше расписание. Мы выходим из автомобиля, прощаемся с водителем, быстро регистрируемся, и я поднимаюсь в свой номер. Оставив вещи возле двери, иду помыть руки. Но кран включается с неприятным визгом.       Звонок и наша классная загоняют всех обратно в кабинет. Мой сосед по парте, в отличие от меня, действительно решил нас покинуть. У него внезапно образовалась какая-то из миллиарда его уважительных причин:       " — Я что-то не то скушал в столовке. Мне надо в поликлинику.       — Людмила Георгиевна, к нам дядя с Севера приехал на полдня, можно я пойду?       — У сестры температура, надо с ней посидеть.       — Дедушка картошку из деревни привезёт в обед, надо помочь.       — Ключи в двери сломались, а маме во вторую смену на работу.»       Я обычно прогуливаю без отмазок. Или выдумываю их потом. Полноценные истории с обоснованием и деталями. Правда, пока ни в одну из них классуха не поверила. Надо тренироваться дальше. А возле доски разыгрывается очередная слезливая драма.       — Сафонов, что на этот раз? Энурез? Желудочные колики? Ёлку на полтора месяца раньше решили поставить?       — Мне надо бабушке продукты занести. У неё газ отключили и холодильник сломался.       Ага, пирожки стынут, и волк некормленный. Я рисую одноклассника с откушенной башкой и думаю, в виде кого изобразить Людмилу Георгиевну. Может, змея или избушка на курьих ножках? Потом решу. Пока рядом с мертвецом не хватает кабана-убийцы. Сколько можно ездить училке по ушам? Или садись обратно, или уходи без разрешения. Заботливый внук голодающей бабушки всё-таки покидает класс. Ну и хорошо, теперь никто не будет толкать меня под локоть и наблюдать за процессом. Я спокойно выдыхаю. И вдруг рядом со мной со стуком внезапно приземляется новенький.       Чемодан, видимо, съехал по стене и упал. Я закидываю его в шкаф и сажусь на кровать, одновременно снимая блокировку на мобильнике. Когда я прислоняюсь к спинке кровати, раздаётся треск, как от яичной скорлупы.       Я тупо смотрю на сломанную на две части ручку. Если нам сейчас что-то будут диктовать, то проще сразу кол получить, чем мудохаться со стержнем. Новый сопартник, не глядя, вытаскивает из пенала запасную и кладёт передо мной. Для этого действия он на пару секунд отвлекается от заполнения дневника, где последним словом выведено его недописанное имя.       — Я Князь.       — Чего?       — Князь, говорю. Если ещё громче сказать, отвечать пойдёшь, как самовызвавшийся. А за ручку спасибо.       — Я с первого раза услышал. Ну в смысле, Князь Серебряный, Князь Игорь или Князь Олег?       — Андрей.       — Князь Андрей?       — Просто Андрей. Как вот ты — Миха.       — Я так о себе не говорил.       — Но накорябал же вон сам. Нормальный вариант, соглашайся. Обычно я хуже выдумываю.       — А почему ты тогда не Андрюха?       — Я… Фиг с тобой, Андрюха сойдёт.       — Князев, я рада, что ты нашёл общий язык с новым одноклассником, но можно потише? Или будешь сидеть один за первой партой.       — Извините, Людмила Георгиевна.       — Так ты получается реально Князь, Андрюха?       — А ты думал, что я Зайцев?       — Второе предупреждение, Князев. После третьего сразу топаешь вперёд.       — Нет, что это типа твой творческий псевдоним. Как у Хармса.       — То есть кличка?       — Это у животных, а у людей прозвища.       — Производные от фамилии обычно. Ты, наверное, Горшок. Угадал?       — Временами. Но в старой школе меня Гаврилой называли.       — Я передумала. Горшенёв, до тебя он так не болтал на уроках. Все сдвигаемся на парту назад. А новый дуэт садится передо мной.       — А может, не надо, Людмила Георгиевна?       — Поздно, Князев. Не удастся тебе сегодня очередная карикатура, будешь учиться.       Я, как можно медленнее, тянусь ближе к доске, поэтому Миха оказывается перед носом училки гораздо раньше. Заниматься не хочется вообще, и по дороге я роняю по очереди портфель, ручку, ластик, карандаш и тетрадь. А потом присаживаюсь около парты завязать шнурки. Я очень стараюсь, поэтому длится моё занятие минут пять. По классу прокатываются запоздалые смешки, и это становится последней каплей в чаше терпения нашей классухи. Она поднимает меня с едва занятого места, чтобы отчитать. Я стараюсь её невозмутимо слушать с видом покорности своей судьбе. А потом, садясь, роняю свой стул. Рядом раздаётся очень заразительный хохот, который подбадривает меня на продолжение спектакля, и я со скрипом рук по столу следом за стулом сползаю под парту.       Спина ноет, как будто после подбородка невидимый соперник ударил меня и по ней. Я откладываю упавший на грудь мобильник, предварительно врубив на нём ночной режим. Теперь очередное уведомление не пиликнет среди ночи. Я ложусь на кровать нормально, а не в полусидячем положении, и закрываю глаза. И, конечно, в этот момент срабатывает какой-то самоустановившийся во время падения телефона таймер.       Очередной звонок спасает нас от записей в дневники о вызове родителей в школу. Но я чувствую, что это ещё не вечер. Если так прошёл первый день четверти, то дальше будет только круче. Мои родители уже привыкли. Надеюсь, у его предков тоже нервы крепкие.       — Тебе далеко идти до дома?       — Через квартал. Крайний слева по той же улице, что и школа.       — Наш соседний. Пойдём вместе? Я только брата заберу.       Я, даже не подавая никаких знаков согласия, спускаюсь за ним в гардероб. Он идёт так уверенно, как будто это он всю жизнь проучился в нашей школе, а я первый день. Мы сразу забираем и наши куртки, и верхнюю одежду его брата и направляемся к выходу из школы. Там нас уже ждёт улыбчивый мальчик, который при виде меня сразу насупливается, и от этого обретает забавную похожесть с Михой.       — Это Андрюха, мой одноклассник. Ты в следующий раз говори мне, где у тебя занятия заканчиваются. Я туда подгребу.       — У меня завтра меньше уроков. Я домой пойду.       — Дожидаешься меня в школе, ты понял?       — Понял. Бабушка всё равно возле дома будет стоять.       — А отец мне за тебя голову снимет.       — Хорошо, я останусь возле класса.       — Выкладывай лучше, как день прошёл.       По дороге домой мы слушаем рассказы об учениках и учителях, которых ни Миха, ни я не знаем. И в какой-то момент я понимаю, что не в курсе и как зовут самого юного рассказчика. Я смотрю на него, думая, как лучше вклиниться в его монолог, но старший как будто считывает мои мысли.       — Я, Лёшка, тебя представить забыл.       — Я сам мог своё имя сказать.       Оказывается, младший, когда волнуется, ощутимо запинается на словах. Хотя только что он болтал без всяких проблем. А может, он просто раньше нас заметил строгую на вид пожилую женщину возле их дома.       — Бабуль, привет! А это мой одноклассник Андрей Князев.       — Здравствуйте!       — Добрый день, Андрей. Мне как раз классная ваша после урока звонила. Вы двое как себя ведёте? Что из вас вырастет?       — А он, бабуль, тоже художник. И писатель. Вот, смотри, что он нарисовал. Там и текста много.       Точно, я же так свой листок и не забрал. Так же, как и он свою ручку. Я её до сих пор в руках кручу. Нашёл Миха, конечно, что своей бабушке показывать. Там девушка голая вообще-то. Даже моя мама такое не сильно любит.       — Ты мне зубы не заговаривай, Миша. Драть вас надо, как Сидоровых коз, художники и писатели. Без образования жить по-человечески нельзя. Вон и ошибок в подписях куча.       — Я ведь исправлял, бабуль.       — Ну, значит, и ты такой же грамотей. Правил не знаете, наклон букв гуляет. Тяжело вам таким бестолковым будет. Вы голодные?       Пока Миха что-то рассказывает про нашу столовку, мне приходит в голову одна мысль. Если Михина бабушка не отбросила в ужасе мой листок, то Лёшка всё-таки заикается. Сам по себе. Я отступаю с дороги, потому что мимо меня дворник с оглушающим лязгом прокатывает контейнер с мусором.       Я просыпаюсь от отвратительного скрежета лифта на этаже. До завтрака ещё полчаса. Как раз успею собраться. А начну с того, что подниму шариковую ручку, которая валяется возле моей кровати. -----------------------------------------------       Хорошо я себя чувствую. Вернее, чувствовал, пока у меня не начали брать анализ крови. Да, надо убедиться, что бронхит ушёл, и воспалительного процесса больше нет. Но на каком пыточном факультете училась эта девчушка? Не сразу нашла вену, не с первого раза попала, переставляла иголку. Теперь у меня перебинтована рука в районе локтя, и до концерта гематома точно не рассосётся. Одеваюсь с большим трудом. Поскольку ни согнуть, ни разогнуть левую руку я не могу не только от повязки, но и от тянущей боли.       — «Виталий проснулся от головной боли, напоминающей похмельную. Трясти уже перестало, но жилы по-прежнему тянуло, как будто кто-то пытался вырвать руку из локтя. Разодранная сначала иглой, а затем ногтями во время неконтролируемой дрожи вена продолжала пульсировать, отвлекая…» Удачно ты словил Шурин рассказ, Андрюха. Я прямо вижу, как это можно нарисовать. Иллюстрация будет просто бомба. Хорошо, что у нас есть человек, переживший такое сам. Можно узнать из первых уст, понимаешь, как круто?       — Понимаю, Мих.       — Я серьёзно, Андрюх. Мы везунчики. Не в плане, что Шуру те упыри чуть не подсадили, а в том что он очевидец. Достоверности прибавляет словам, правда?       — Да, Миш. Всё по-настоящему.       — Жуткая картина, первый приём ты хорошо описал. Б…., что я говорю? Дозу, конечно. Или как там на жаргоне самих наркоманов: ширяться, вмазаться, торчать?       — Я уточню, Мих.       — Нужно ещё переживаний после ломки добавить. Типа, а вдруг подсяду, что будет, если родители или друзья узнают, а если заразился чем-то.       — Хорошо, добавлю.       — Я тогда его нарисую в комнате одного. Или притон лучше?       — Не знаю, Миха, тебе виднее. Ты иллюстратор.       — Старому показывал уже? Как он оценил?       — Нет, Шуре ещё не успел.       — Тогда я позвоню ему сейчас и позову к нам. Вот ты и поспрашиваешь заодно. Но только аккуратно. Он не сильно любит вдаваться в подробности. Так что не напирай, слышишь? На крайний случай, обойдёмся без углублений. Чем-нибудь на тему оставшиеся места на странице забьём. Шприцы там, ампулы.       — Я постараюсь быть осторожным.       — В правую или в левую руку тебе укол делали, Андрюха?       — В лев… О чём ты, Миха?       — Князев, ты как в шестом классе врать не умел, так и не научился за десять лет. Тебя до сих пор колотит. Почерк не твой вообще. Чем ты думал? И что нам теперь делать?       — Ничего. Меня отпустит. Не сейчас, так завтра.       — А если нет?       — Книга почти дописана. Шура, если что, поможет.       — Андрюха, на хрен нам эта книга, если ты не можешь её сочинить в своей голове? Если тебе надо пережить самому, чтобы было правдиво. А будем про убийство рассказывать, так ты грохнешь кого-нибудь?       — Если понадобится.       — А может, лучше я тебя, Князев, сейчас придушу, чтобы ты не мучился, а Шура опишет?       — Делай, что хочешь, Мих. Да, мне очень фигово. Доволен? Всё, как по главе. И я даже умолчал немного. Если сейчас не сдохну, то больше так поступать не собираюсь. И про убийство я неудачно пошутил. Отпустишь мне теперь грехи? Сойдёт за исповедь?       — Точно, Андрюха, у меня есть идея, чтобы ты не влез в очередную историю. Исповедь вампира, переживания оборотня, страдания колдуна, приключения ведьмы. Другая Вселенная. Своя собственная. И нарисовать их я смогу.       — Получатся страшные сказки для детей.       — Тем лучше, ребёнком в этой жизни точно был каждый человек.       Миха садится рядом со мной, переворачивает последний исписанный лист тетради и на следующем чистом рисует своё лицо с удлинёнными клыками. Потом передаёт мне и тетрадь, и карандаш. Я подрагивающей рукой изображаю рядом с его автопортретом себя в образе оборотня. Миха успокаивающе стискивает моё правое плечо, при этом задевая открытое пиво на столе. Бутылка сначала заливает пол, а потом разбивается вдребезги.       Не знаю, чем я умудрился скинуть этот дурацкий графин, но теперь его осколки валяются по всему номеру. Попрошу горничную убрать, чтобы самому не поцарапаться ещё и стеклом. На столе лежит какая-то бумажка. Перед тем как швырнуть её в урну, я бросаю на неё беглый взгляд. И вместо того чтобы выкинуть, складываю к планшету. На ней нарисованы вурдалак и волколак. То есть Миха и я. ------------------------------------------------- Димитрий как снайпер славный, Альберт как всадник суровый, Евгений в дозоре главный, Егор к рукопашке готовый.       Надо ещё Вахтанга вписать. Вот какого хера ты решил обновиться в этот момент? Пялиться теперь, как идиоту, на чёрный экран. Надеюсь, я не пропустил момент, когда память заполнилась, и айфон не превратился в кирпич.       — Синий экран смерти надо было тебе свою книгу стихов назвать, Князь. Про последствия белой горячки. И по содержанию подходит, и по оформлению. Сам эти шизофренические картинки рисовал или твоё альтер-эго?       — Очень смешно, Горшок. В отличие от тебя, я… Я...       — Что запинаешься? Может, тебе тоже петь начать? Лёшке вон помогло. Аж консерваторию по маминым стопам окончил. В наркологичке ты не лежал ещё, да, Андрюха? Так всё впереди. Годик до возраста Христа остался. Успеют ещё распять за милую душу.       — Извини, Мих. Я ляпнул, не подумав. Как Анфиска твоя?       — Лучше бы ты, Князев, прощения не просил. Разбежались мы с ней давно. Я второй раз женат уже, между прочим. И поскольку ты всё равно не спросишь, то её Ольга зовут. А у тебя какие новости, кроме пьяного дебоша с битьём окон?       — Твою книжку перечитываю. Только вот это же чужой сборник с чужими иллюстрациями. Ты их просто немного отретушировал и подкрасил. Не стыдно на такой свою фамилию на обложку выносить?       — Это благотворительная акция в пользу молодых авторов. Кстати, про стыд. Почему, Князь, кольцо не носишь, ведь ты тоже женился? Записывать мысли мешает?       — Я сегодня забыл надеть. А так постоянно на пальце.       — Ничего с годами, Андрюха, не меняется. Особенно твои неудачные отговорки. Главы для новой книги принёс? Обещаю не критиковать.       — Зато ты, Мих, обманываешь профессионально. Договорились на пару месяцев творческого отпуска, а не виделись год.       — Сам скрывался от меня и трубку не брал. Я до тебя уже полгода не могу дозвониться. Хорошо, что Саня из моего в твоё издательство перешёл, так контактами поделился.       — Ренегат твой Саня. По всем статьям.       — Ты словами-то не бросайся, он… Т… м…, ты что этим острым тесаком делаешь? Я чуть палец себе не оттяпал.       — Карандаш затачивал, забыл убрать. Сейчас пластырь принесу. Ты пока компьютер запусти.       За спиной я слышу щелчок кнопки питания и звук просыпающейся системы.       Ну, конечно, мобильник перезагрузился. Ладно, пойду пока руку помою. На столе разводы бордовой краски. Вроде только ладонью вляпался, одежда чистая. Что ж я на него кидал такого мажущегося? --------------------------------------------------       Вместе с гримёркой нам выделили зал славы местных воспитанников с кучей кубков. Мы по очереди фоткаемся с самыми прикольными. Егорыч неудачно переключает режим, и меня ослепляет внезапной вспышкой.       Солнце, отразившись от застекления в шкафу, бликует мне прямо в глаз. Я рассматриваю белые книги с золотым тиснением и черными графическими картинами на обложках. Михин ответ миниатюрам — книжки форматом А3. Эрих Мария Ремарк, Эрнест Хемингуэй, Джек Лондон, Марио Пьюзо. Под них выделили специальную полку. Наши собственные повести и рассказы в книгах обычного формата стоят на остальных.       — Сшит колпак не по-колпаковски, нужно колпак переколпаковать, перевыколпало… Тьфу, ну ты понял, Андрюха. Этот признак отпадает.       — У тебя инфаркт был, Миха. Но если боишься и инсульта, то выучи скороговорку покороче.       — Напишешь, выучу.       — Я тебе уже штук сто сбрасывал.       — Ага. Миха хаял халяльный хлеб хламом хлева. Горшок горше горошка огорошил. Гаврила врал в реальности Гавриила.       — А ты какие хотел? Про лавирующие корабли тебе пусть Яша скидывает.       — Если бы не его помощь с машиной, я бы, может, уже того был.       — Тогда почему он сегодня не здесь?       — В августе встретимся. Меньше, чем через месяц мне стукнет сорок два, прикинь.       — Сложно представить, но мне уже почти полгода столько.       — Автор подростковых страшилок, вы не жалеете о своём выборе направления судьбы?       — Меня когда-то заставил его сделать один иллюстратор.       — Значит, до сих пор переживаешь по этому поводу?       — Нет, Миха. Всё сложилось, как должно было. А чем бы я ещё мог заниматься в жизни, если не этим?       — Например, стать санитаром на Скорой помощи.       — Перестань, Мих. Это было просто стечение обстоятельств. Если бы Оля с Сашей и Настей на дачу не поехали, то…       — То нашли бы меня мёртвым. Это мой третий второй день рождения.       — Ужасное словосочетание.       — Сформулируй его по-другому. Ты из нас двоих настоящий писатель. Спасибо, Андрюха, что ты здесь. Был тогда, и есть сейчас.       Миха обнимает меня, притягивая за шею. И я понимаю, что последние два предложения мог бы сам адресовать ему. -----------------------------------------------       — Вы как свет настроили? Нам же по глазам, ё-моё, бить будет. Я за пару секунд чуть не ослеп.       А я наоборот, похоже, не до конца проснулся. На боковом экране моргает афиша «35 лет группе «Король и шут». С участием группы «Северный флот», Михаила Горшенёва (Горшок), Андрея Князева (Князь), Дмитрия Ришко (Каспер). Специальные гости — Алексей Горшенёв, Сергей Захаров, Александр Балунов, Мария Нефёдова.» На сцене настраиваются флотовцы, Миха пытается ругаться с осветителями и техниками, находясь во всех точках сцены одновременно. В какой-то из моментов он подлетает ко мне и обнимает, притягивая за шею.       — Спасибо, Андрюха, что ты здесь. Был тогда, и есть сейчас.       — И тебе, Мих. Спасибо за всё.