кошмары

— У моих сыновей не должно быть слабостей вне семьи. Жесткий голос отца звучит за левым плечом. Горячая рука, пахнущая нагретым железом и маслом, сжимает плечо. Вторая соскальзывает по руке, впивается пальцами в запястье, дергает наверх. Пистолет в поднятой ладони дрожит. Но выронить, выбросить его невозможно — рукоять приросла к пальцам, спаянная с ними высохшей до черноты кровью. — Как только у тебя, кроме них, появится хоть одна — ты должен ее уничтожить. Или заставить стать частью нашего круга. Ты понял? Морьо открывает рот, чтобы возразить, — но с губ не слетает ни звука, пытается вырваться из крепкой отцовской хватки — куда там, унизанные кольцами пальцы только сильнее сжимают, встряхивая. — Ты меня понял, пустышка? От этого гнева в голосе, от этой ярости самого начинает трясти, охватывает жаром — страха, злости и какой-то звериной ненависти. Он не должен. Не хочет. Он… Стянутый веревками и привязанный к стулу Тьелко смотрит на него раскрытыми широко, испуганными глазами… нет, даже не загнанного — обреченного зверя. Он просто не понимает. У него в дурной пустой башке не укладывается — как может его кофейный ведьмак целиться… в него? Это невозможно. — Не надо… м… Морьо, пожалуйста… я знаю, ты… Морьо жмурится. «Я не хочу, я не хочу, хватит, чем он может быть опасен?! Разве он…» — Шлак, — коротко презрительно бросает отец. Пальцы его с запястья перебираются на собственные пальцы Морьо. Нажимают, ломая сопротивление, и даже отвести хоть немного в сторону ствол не выходит. Грохот выстрела отдается гудением в стремительно пустеющей голове. Мир тает. «За что». Гудение стихает, темнота обступает со всех сторон, давит, захлестывает, душит. — Отец… — еле хрипит он, размыкая потрескавшиеся губы. — Шлак, — отрезает грубо и резко Феанор. Отрывает от ладони его рукоять пистолета, бьет под колени, нажимая на надплечье — и Морьо падает на колени. В шею, в основание черепа упирается жгуче-холодное дуло. …почему холодное. От выстрела не остывает так быстро ствол. Почему оно такое холодное… Звучит щелчок — осечка. За ней мгновенно почти грохотом разносится выстрел. Карнистир резко садится в постели, задыхаясь. Сердце колотится как безумное. За окном уже давно светло. Он не помнит, что ему снилось, только смутно-смутно — что что-то ужасное. Не столько даже страшное, сколько отчаянно безысходное, беспомощное. Значит, отцовские уроки. Только они давали в жизни такое же ощущение. Больше нечему. Если бы еще вспомнить, что снилось… Спустив ноги с кровати, Морьо встает. Бредет на кухню. Тьелко сидит, вернее, спит сидя на кухонном диване, вытянув ноги на табурет. Светловолосая голова запрокинута, дыхание сиплое, но ровное. На столе давно остыла чашка чая. Лежит тетрадь, исчерканная неаккуратными строчками — какой-то конспект, на полях нарисована чуть криво мордочка собаки. Морьо, еще ничерта не осознающий, с пустой и звенящей башкой, при этом тяжелой, как чугунный котел, забирается на диван с ногами, ложится на чужие колени, почти утыкаясь в живот лицом. Охватывает рукой перенапряженный от сна в неудобном положении пояс и скулит. Словно раненое животное. Сейчас почему-то это необходимо — жизненно необходимо, как вода, как воздух даже — чувствовать чужое тепло. Чужую жизнь. Невредимую. — Ммм?.. Морьо?.. — сонный голос звучит не совсем доверчиво, на грани с полным непониманием. Карнистир поджимает колени, сворачиваясь еще сильнее. К дьяволу сейчас — только сейчас — все ебаные стены и заборы с колючей проволокой, все эти ледяные глыбы сарказма, все это — к дьяволу. Тьелко не понимает, но чувствует, что сейчас не стоит ничего говорить, хотя у него явно с языка что-то ехидно-умиленное рвется. Порой этот тупица действительно на удивление хорошо… ч у в с т в у е т. Ловкая ладонь в мозолях — сколько раз шутил про «ручной труд» Тьелко, сколько раз язвил он сам? Не сосчитать, — ерошит растерянно черные перепутанные, всклокоченные волосы, влажные у корней от липкой испарины, треплет за ухом, и, хоть с губ и срывается угрожающее… нет, предупреждающее рычание — откусить эту руку, зачем-то лезущую, касающуюся, дружественно-ласковую, даже не хочется. Сейчас можно. Сейчас почти что угодно можно. Тьелко молчит, только зевает громко. Потом дергает коленкой. — Тебе явно нужен чай. — Мне нужно… — «…сдохнуть» едва не слетает с губ, но вспышка боли дергает запястье. Нет. Не нужно. Удивительно, но привычная мрачная шутка сейчас, всего два месяца спустя, кажется неуместной настолько, насколько вообще могут быть неуместны такие шутки от суицидника со стажем. — Мне нужен кофе. Свари. — …ты хочешь, чтобы я? Сварил кофе?.. — Тьелко от удивления аж икает. Еще бы. Первая и последняя его попытка была не просто отвратительной — совершенно невыносимой. Морьо еще сильнее утыкается в подреберье и рычит — уже зло. — Да. Тот самый твой мерзкий кофе. С пережженым сахаром и спаленный к хуям. Желательно, прямо сейчас. — Оригинальный способ убиться, но, может, не стоит?.. — голос у Тьелко кажется одновременно щенячье-радостным и растерянным. Карнистир отстраняется и откидывается боком на диван. — Стоит. И почти неслышно, отводя взгляд, шипит: — …прошу. Тьелко подрывается мгновенно, едва не сносит стол. Касается ехидно ладонью его лба, цокает языком, явно имея в виду что-то вроде «нет, не заболел, надо же» — и тут же выбирается к плите, гремит джезвой, ложку роняет… шумит своей дурацкой жизнью, ругается возмущенно. А Морьо выдыхает. Медленно, но сжавшая горло неприятно горячая рука расслабляется, исчезает. Призрак отца и прошлой жизни тает.