И померкнув звезды сияют.

"Здравствуй, мой родной. Ты сетовал на то, что я не говорил тебе о любви... Что ж, да - я не спорю. Просто. Да я не знаю, как это проще и доступнее сказать. Без присущего этой теме пафоса и высокопарности слога, которые мне, в виду обстоятельств, теперь кажутся не уместными. Понимаешь, для меня любовь... Она вечна и одномоментна. Это слово, как огромная неоновая вывеска в городе без огней. Оно словно обозначает всё: от чуства до конкретного действия. Понять, когда и кого ты любишь в этом мире, это, наверное, как решить "теорему Ферма", будучи ещё ребенком - все просто ахренеют. Ты задавался вопросом, что я к тебе чувствую? Тепло. Тепло, которое греет сердце в самый лютый мороз и даже когда рядом происходит что-то дико страшное. Тепло, что разливается по телу, давая возможность принимать окружающий мир таким, каков он есть. Ты спрашивал - люблю ли я тебя? Люблю. Вот в тот конкретный момент, когда ты спрашивал - люблю, и когда не задавал этого вопроса - тоже. И это не пустое слово - оно полно того, что само по себе обозначает в этот отдельный, конкретно взятый момент моего существования. Пока я верю, а я в это верю. Ждал ли я от тебя ответной любви? Занятный вопрос. Скорее всего... нет. Или - да. Только возможно, что всё это - вместе взятое и одновременно. Ждал, и это меня настораживало. А когда переставал надеяться и говорил себе, что не жду, тогда в груди появлялась пустота, от которой холодело что-то внутри. И эти состояния сменяли друг друга в причудливом танце, который всё никак не возможно было остановить. А ещё ты боялся, что ты для меня только "тот самый орган", который даёт мне возможность достичь разрядки. Ошибаешься. Секс сам по себе довольно интересное занятие, если, конечно, больше нечем заняться, но это не то, ради чего я стал бы удерживать или оставаться рядом с человеком (если бы ты меня сейчас видел, то заметил бы грустную улыбку на моих губах). Хотя, согласись - если ты настолько доверяешь человеку, что желаешь быть с ним как можно ближе, то секс - это тот способ, который наиболее понятен и... нагляден. Жаль только, что это не возможно осуществить, находясь так далеко друг от друга, а изводить себя и тебя в отсутствии возможности быть рядом, это... не эгоистично, а подло. (Сейчас ты качаешь головой и шмыгаешь носом, и опять готов сказать, что я слишком "логично" подхожу к вопросу, а это не романтично. Прости, этот самый "романтик" из меня вечно выходил довольно корявый). К слову о самоудовлетворении. Ты же знаешь, мне не понятен сам смысл запихивания в себя посторонних предметов (хотя я понимаю и принимаю как должное физиологическую потребность своего организма). Забегая вперед, предвосхищая твоё бурчание и обиженный возглас "но разве". Так вот, воспользуюсь этими твоими словами "разве". Ты что - предмет? Неужели в твою светлую голову закралась мысль, что ты вещь, которой пользуются по запланированной прихоти? Тепло гораздо важнее. Просыпаться рядом и чувствовать, что не одинок. Открывать глаза новому дню и видеть, ощущать тебя рядом, даже когда ты далеко от меня - это и есть тепло. А орган... Родной мой, разве этот предмет нашего обсуждения не часть тебя? Та же часть как глаза, которые видят этот мир, или твои прекрасные уши, которых мне так нравится касаться губами. Неужели это не та же часть тебя, как твои руки, что меня обнимают, или ноги, которые дают тебе возможность ходить? Ты есть - единое. Ты - целое, которое невозможно разделить на части, обособляя одну от другой. Как можно любить твои плечи и не замечать коленей? (Кстати, вечно израненных! Когда ты уже научишься беречь свои ноги!) Целовать твои губы и не желать прикосновений пальцев? Желать спросить у тебя все тайны мира и не хотеть услышать твой голос? Когда ты во мне, это не твоя отдельная часть соединяет нас - это ты. Полностью ты, такой живой и страстный, тёплый и сильный, нежный и требовательный. Вот почему самоудовлетворение вдали от тебя это просто фикция, дающая телу разрядку, но - только ему. Не спорю, иногда это бывает просто до болезненного необходимо, иначе все те воспоминания, что роятся в голове, просто перекрывают дыхание. Жажда простого прикосновения переростает в нечто большее, от чего становится невыносимо и хочется, хоть от части, заполнить-воскресить то, что ощущал уже. То, что было, и надеюсь, ещё повторится. Когда-нибудь. Может быть... А пока мы не рядом. Буду в твоей памяти и в твоём прошлом. Надеюсь, что светлым воспоминанием, так же, как и ты - в моим. Так что - люби жизнь. Будь собой. И никогда не забывай, что ты есть целое, единое и неделимое. Ты - это мир, вселенная, которая, двигаясь по своей орбите, пересеклась с моей, дав возможность согреться и обрести нечто важное, что останется со мной навсегда". Пожилой мужчина, сидящий у распахнутого окна, вздохнул, откинув голову на спинку кресла, и перевел взгляд с листа плотной бумаги, исписанного аккуратными иероглифами, устремляя его в даль. Он был младше. Но теперь эти восемь лет разницы больше не играли своей роли, они сравнялсь... Он догнал своего гэ-гэ... Даже перегнал... И всё, что осталось - только этот лист бумаги. Тщательно оберегаемый и хранимый им столько лет. Никаких имён. Ничего, за что можно было бы ухватиться для скандальных папарацци, если бы хоть кто-нибудь увидел это послание. Разве только забавная мордочка кролика в конце послания. Ван Ибо ещё раз взглянул на строчки, выведенные любимой рукой давно потерянного им человека. Поднес письмо к губам, поцеловал небрежно прорисованный вместо подписи росчерк и решительно смял лист. Память услужливо подкинула картинку прошлого. Тот самый единственный раз, когда они почти разругались вдрызг. Некрасиво, глупо и беспощадно обвиняя друг друга во всех грехах. Виной всему была усталость - моральная и физическая. Вся, что накопилась за долгие годы тайн, пряток и замалчивания. Они были на пике популярности, виделись буквально по паре часов в месяц и чувствовали, как время и сама жизнь неуловимо, но безжалостно разводит их в разные стороны. Одного затягивала политическая карьера - партии был нужен новый идеал для молодёжи, который никоим образом не имел права быть каким-то "нетаким". Второго несла волна шоу-бизнеса, раскатистым валом унося его в новые свершения. Ссора была такой силы, что казалось - небеса рухнули, погребая под собой все светлое и дорогое сердцу. А потом... Потом, после хлопанья дверями и пафасного ухода в закат с гордо поднятыми головами, оказалось, что по сути на это-то как раз и плевать. Плевать на расстояния, слухи, недомолвки, усталость, раздражение. Плевать на запугивания и вечную травлю "анти". Важным оказалось только то, что друг без друга они не могут. Что пара часов вместе между прилётом и отлётом - это огромное "да", по сравнению с вероятностью никогда больше не увидиться, не поговорить, не обнять родного до боли человека. Вот после этого понимания и примирення (как всегда за нехваткой времени по телефону), в первую же встречу в его руки и был вложен конверт с этим посланием, за которое любой из неусыпно пасущих их соглядатаев как от прессы, так и от власти, готов был бы душу продать, не говоря уже о почке и любом другом органе. По сути дела ему был отдан компрамат такой силы, оказано такое доверие и настолько, что в пору было только горсть земли сожрать, дав вечную клятву верности. Хорошо, что они поняли это тогда. Потому, что сейчас вот уже который год он знает каково это на самом деле, когда половины твоего сердца нет. До ужаса по ночам, до боли во вновь расшалившемся, опустевшем сосуде в своей собственной груди, которвй врачи категарически рекомендуют щадить, а тебе уже всё равно. И приступы всё чаще и чаще. И нет гарантий, что этот день не станет последним. Он прожил достаточно долго. Все долги розданы. Все проэкты завершены. И пока он сам может что-то решать, пока острая грань не перерезала нить его судьбы, необходимо сделать самое главное, последнее дело на этом свете. Скомканный листок удачно помещается в кружке. Воду из неё он давно допил, запивая очередную пригоршню лекарств, поддерживающих барахлящий моторчик. Огонек от зажжённой спички весело перескочил на небрежно подготовленный погребальный костерок и буквально через пару секунд от крамольного признания осталась лишь пепельная башенка. Ван Ибо криво ухмыльнулся и дунул на остатки, перемешивая сероватую кашицу, размазывая её по фарфоровым стенкам. - Гэ-гэ, я готов.