Прости...

***

      Знаете, спустя несколько лет со смерти Мидории не все точно уверены в своëм психическом здоровье, которое из-за дальнейшей войны с ВЗО и так нехило покачнулось. Но "Во имя Деку–куна" — стало опорной точкой. Причиной (которую дала Уравити ещë на выпускном) подняться с колен после страшной войны с ВЗО.       И то, что они были чисты и честны перед Деку – просто убивало и разгрызало Бакуго напополам. Это не справедливо, что они сейчас пойдут на его похороны и не будут смотреть так, как он смотрит на любое изображение или асоциацию с Деку. Его взгляд – это пустота в глазах с помутнëнными зрачками, отражающими всю его вину, что червями прогрызаюет его плоть где–то в груди и не даëт покоя. Он ведь тогда не успел... (Вообще это они все не успели, но им Мидория нужен был не так, как Кацуки).       Они нашли его без сил и дыхания. Игрушкам ВЗО было достаточно сначала помотать Изуку как следует, будто он зайчик, заставить всколошиться его сердце, когда они толкали гражданских ему под ноги и под машины, а потом нанести удар на такого безнадëжно слабого, безпомощного. Как было прекрасно смотреть, как Тодороки прожигает одному из них живот, а другого с помощью Уравити и Граунд Зеро запускают в ближайшее здание, третьему ломает ноги Цу и этого бедолагу увозят одного на допрос в полной истерии.       А вообще, если бы не ебучая подготовка к нападению на ВЗО – Кацуки захлебнулся бы в этом супе вины сразу же. Только со второго года появилось время и его начало немысленно рвать наизнанку от того, что он, чëрт возьми, не извинился за всë то дерьмо, что причинил Деку. Он, блядь, слабак охуевший, взял просто, и не смог. Не успел. Гандон штопанный. Похуже Шигараки. На этом мнение Кацуки о себе закончилось.       Если бы не Киришима, да блядь, если бы не весь его самоназванный Бакусквад не приходил бы каждый грëбанный день его жалкой жизни в его комнату с предложением куда–то попиздошить и это точно не тренировочный полигон – он решил бы покинуть академию нахер из–за царапающего глотку и время от времени стучащегося в живот стыда (Бакуго считает эти стуки причиной своей рвоты. Его сумасшедшие тренировки здесь не причëм, правда!!) за своë блядотское существование.       И это дерьмо продолжилось и после выпуска, только Бакусквад без его второго короля звонил реже, учитывая что пост Символа Мира пришлось волей–неволей занять уже Граунд Зеро и времени у того было не так много на эти потасовки, которые хоть в шестнадцать, хоть в двадцать один остались всë такими же детскими на его взгляд. И да, о детях:       «Блядь.» — думает Бакуго после очередного автографа ребëнку по пути домой. Как де они заколебали, но "во имя Деку" он это делает раз за разом. Сука, после смерти Старателя его причуда будто впиталась в атмосферу и сейчас сталась тут весной аномальная жара и одевать маскировку от фанатов — ну, типо кепки, худи–муди — это буквально самоубийство.       Так что все его приветствуют – кроме конечно же, репортëров и людей, чей детский период пришëлся либо на Всемогущего, либо на недолгий стаж Мидории. Сейчас они смотрят отсранëнно, но на каком–нибудь шоу, на которое его потащит секретарь, вооружившись Киришимой, эти люди начнут добавлять перца в свои слова и далеко не плане того, что в вопросах будут появляться темы интимные... Каччан, как бы больно эта форма имени не звучала, снимает обувь и в полной темноте, проходит до общей спальни. Тихо ложиться на свою сторону кровати, сжимает соседнюю, понимая, что там никого нет. Ладно, значит можно сделать это снова. Вдох – выдох. Это простейшая схема, давай без этой бесконечной подготовки. Иначе прям сейчас разревëтся, а Эйджиро снова начнëт трепыхаться вокруг да около. Боже упаси его от чрезмерной доброты "Красного Солнца" к куску дерьма вроде него. — Сука! Нахера, — герой встаëт по какой–то инерции, нежели полностью осознавая свои действия. Он бросает домашние тапочки в примерном расположении выключателя, свет включается. Поворачивает голову. Совместная фотка с Киришимой. Выпускной. Единственный момент, когда Кацуки скверно, но улыбнулся не наедине с ним, а будучи вокруг толпы уже бывших одноклассников. Каччан лишь хмурится, припоминает себе труп Деку, взгляды гражданских, берëт рамку и закидывает в тумбочку, после этого замахиваясь кулаком на стену... Больно. Но... «Блядь. Опять.»

.

.

.

«Блин. Снова.» Снова Киришима приходит в квартиру, включает свет, снимает почти новые туфли и прислушиваясь к ударам, идëт в спальню. Он знает кто там и знает почему он там. Но даже будучи оснащëнным этой информацией и проходившем через это не раз, он всë ещë колеблется, стоя у двери собственной спальни. Он понимает, как человеку за этой дверью плохо и как ему необходима помощь. Но Эйджиро он... Боится? Боится что–то сделать не так? Показаться надоедливым и от того даже грубым? Эгоистичным? Типа, он каждый вечер первым делом говорит успокоится..? Красный Бунтарь чувствует себя странно и подавленно, смотрит в потолок, сглатывает и стучит. Он не слышит. Это единственная проблема звукоизолюционных стен. Если не хочешь показаться грубым и желаешь соблюдать все правила приличия – кричи, что есть сил. Но Эйджиро уже давно знает – даже так он его не услышит. И зачем он стучит? Наверно, для галочки. Сердце ходит ходуном и бьëтся о грудную клетку, (как Бакуго сейчас о стену, потому что удары стали чуть громче) в бесконечном желании смотаться от беспокойного носителя, чьи мозги и чей геройский и от того экстремальный образ жизни заставляют его биться на несколько ударов чаще, выполняя лишнюю работу. Ему за это не платят даже нормальным сном, не то что деньгами!!! Так, он должен собраться с силами и открыть чëртову дверь... Раз –вдох, два – выдох, три – открыть дверь. Эйджиро нагинается, сжимает кулаки, выпрямляется, берëтся дрожащими руками за ручку двери, открывает дверь, жмурит глаза и скорее из–за внутреннего страха неудачи использует причуду на лице и плечах, разрывая ткань костюма – его Жирножвач решил загнать на месяцок–другой в офис, а то как–то резко всë сошло чуть ли не лавиной на этих детей. И в одно мгновение раздаëтся вопль боли, а Киришима раскрывает глаза, понимая, что их начинает застилать кровью. Стоп, если он использовал упрочнение, то это... Кровь Бакуго. Губы раскрываются в немом ужасе, глаза сильнее заливает кровь, но Бунтарь спешно еë вытирает, не так уж и много, но у его парня достаточно толстая кожа рук и то, что он смог еë разнести в мясо, это... Ладно, допустим, это немного, но льстит ему, окей? Но сейчас не для этого, Киришима бросается от выхода, пропуская Бакуго. Тот намного быстрее найдëт аптечку, он лишь пускается за ним, чтобы сделать основной процесс. Он лишь на периферии сознания думает, что взрыватель начал это всë недавно, раз был голос на вопли. Он старается не забивать голову этим, оказываясь на кухне с Граунд Зеро и его попытками обрабатывать одной не доминирующей рукой. Киришима бы в любой другой момент закатил глаза посмеялся в уголку и только после: «Чë ржëшь, топай сюда, Дерьмоволосый». Но это не то. Он лишь садится рядом и протягивает руки к бинтам. Может, у него и есть силы упрямится, но молча сдаться было бы полегче и менее времязатратно (надо ужин же готовить помимо прочего). — Цуки, ты же... — Нам надо на похороны задрота. Пять лет прошло и да, помню. Во всех сука, подробностях. — Он стискивает зубы, шипя от боли как душевной, так и физической. — Ты отдал Всемогущему пирог, который я пëк? — переводит тему. Переводчик хренов. — Да, ещë утром, — лишь мило улыбается Киришима, закончив обработку раны и приступая к бинтованию. На такой очевидный перевод темы он лишь мысленно опускает руки. Ну, разговоры по душам, наверно снова стоит отложить... — Ты это, — Бакуго косится на повреждëнную руку. — не подумай, я не специально. — А, — Киришиме воздух из груди выбили выкрутасы блондина после его истерик.(Бакуго зарежет любого, а точнее только Киришиму, за то, что его "драки со стенами", крики на себя через зеркало и слëзы он называет истериками. Мол, слишком громкое слово, ага, громкое)— ты меня даже не ранил, расслабься, чувак. — А вот от последнего у Бакуго начинает дëргаться глаз, он уверен, что сейчас опять заплачет, как было и до этого, потому что назвать чуваком своего парня – кощейство и лишняя рана на груди. — Горе ты, луковое, Дерьмоволосый. — Кто тут ещë горе, а, зайчик мой, — Ну, он пытался сгладить ситуацию. Хотя, его парень просто потрясающе смеëтся и это того стоит. Остаëтся лишь поцеловать этот подрагивающий кадык и посмеяться вместе с ним.