Между тем меч доходит до души

...— Во-о-от та-а-ак, — голос Воланда льется медом, выдержанным вином, которое мешает мысли в голове и ослабляет мышцы. От него у Мастера тянет где-то внизу живота, но он покорно продолжает сосать пальцы в черной перчатке, с силой разводя их языком, щекоча кончиком сгибы и фаланги. Он хочет впустить их в себя, взять черное, пахнущее улицей и дымом сигарет, внутрь без остатка, почувствовать горлом грубые швы, но... позорно давится, не сумев справиться с рвотным рефлексом. — Oh, lieber Meister, wo hast du es so eilig? (О, дорогой Мастер, куда же вы так спешите?) — Воланд наклоняется и с нежной улыбкой стирает крохотную слезинку, выступившую в уголке его глаза. — Я не спешу, — Мастер злится на самого себя и потому отвечает сумрачно, крутя в пальцах полы расстегнутой рубашки. — Я хочу... брать больше. Как вы. Воланд цокает языком и качает головой. — Зачем, ну зачем вам это, мой милый? Это... не так приятно, как хотелось бы... — Тогда зачем вы сами?.. — Мастер подбирается и встает на колени перед сидящим в кресле Воландом. Получается, он, сам того не желая, причинял ему боль? — Для меня в этом особая прелесть. — Улыбка Воланда тонкая, змеиная, она соблазняет и режет одновременно, словно остро наточенный нож, словно змий эдемского сада. — Так научите меня! Вдруг я тоже найду в этом прелесть... Мастер готовится спорить, но Воланд внезапно легко соглашается. — Хорошо. Ложитесь, — он указывает ладонью в сторону кровати. — Нет, извините, не так, — добавляет торопливо, когда Мастер бухается на спину. — Тело — на кровати, голова — свешивается с края. Одно описание этой позы бросает Мастера в жар, который тут же расцветает на щеках румянцем и оседает тяжестью в паху. Он скинет прямо сейчас брюки, ляжет перед полностью одетым Воландом так, как он просит, — открытый, расхристанный, — и тот... о боги... — Не снимайте перчаток, — хрипло просит Мастер, пытаясь улечься поудобнее. Кровь приливает к голове, и весь перевернутый мир крутится вместе с шагами приближающегося к нему любовника. — Как скажете, драгоценнейший. — Воланд присаживается на корточки и целует перевернутое лицо Мастера, поглаживая затянутыми в кожу пальцами напряженную шею. Внешне он кажется спокойным, но в голосе сквозит легкая нервозность. — А теперь слушайте внимательно. Постарайтесь расслабиться и довериться мне, насколько можете. Мы с вами никуда не спешим и не ждем, что у вас получится с первого раза. Это ясно? — Предельно, — отвечает Мастер и тяжело сглатывает. — Хорошо, — продолжает Воланд, вычерчивая пальцами круги у его ушей. — И самое главное: если вы почувствуете, что больше не можете, хлопните рукой по кровати два раза. Попробуйте. Чувствуя себя полнейшим идиотом и все больше нервничая, Мастер хлопает. Может, он зря это все затеял?.. — Замечательно, — как-то сухо говорит Воланд, неловко поднимается на ноги и расстегивает ширинку. Как только из темноты ткани выступает его напряженный, налитый красным ствол, Мастер забывает обо всем. Ему хочется впустить в себя эту атласную полную плоть, слиться с ней, выпить ее без остатка. Она, эта плоть, должна жить внутри Мастера, путешествовать дорогами его вен и обосноваться между костями черепа, как храмовая колонна. — Пожалуйста, — облизнувшись, как-то жалобно тянет он, даже не думая о том, что говорит. — Мы не спешим, вы помните? — усмехается Воланд и ведет рукой в перчатке по его шее и груди, наклоняясь ближе. — Да к черту, давайте уже! — ворчит Мастер, а потом осекается, заметив, что Воланду приходится странно согнуть ноги и наполовину присесть. — А как же… вам же будет неудобно… — Не думайте обо мне, думайте о… — И Воланд подносит к губам Мастера то желанное — крупную головку с туго натянутой гладкой кожей. Рвано выдохнув Мастер тянется к ней, но чувствует, как на грудь ему ощутимо надавливает ладонь. — Нет, — говорит Воланд строго, точно настоящий учитель, преподающий спряжения сложных немецких глаголов. — Двигаюсь я. Вы — лежите и принимаете в себя столько, сколько сможете. Понятно? — Да, — торопливо отвечает Мастер и открывает пошире рот. Сначала Воланд не пытается проникнуть глубоко — только кружит по губам, входя внутрь лишь на пару миллиметров, но потом медленно — кошмарно медленно — движется дальше: к языку, середине языка, корню… Мастера вновь скручивает рвотный рефлекс, и он так старается подавить его, что не замечает, как Воланд проходит дальше, дальше… Он был прав, это ужасно, чертовски больно, но… Все внезапно заканчивается, и Мастер, быстро вытерев выступившие на глаза слезы, яростно говорит: — Почему вы прекратили?! — его голос похож на карканье, и каждый слог отдается болью в связках и горле. — Вам нужен перерыв… — Еще раз! — Мастер раздет, распростерт на кровати, но сейчас он чувствует такую силу, что она буквально искрится по его коже. — Как вам будет угодно, — обреченно выдыхает Воланд и вновь проникает стволом в его рот, а затем дальше, в неизведанные глубины тела. Горло Мастера горит и дергает резким огнем, ежесекундно сокращается, пытаясь прийти в естественное состояние, его тошнит — недавний обед просится наружу, — из глаз градом текут слезы, трудно дышать, но… он чувствует, чувствует то, чего желал так давно, внутри себя, глубже, чем был кто бы то ни было, и от этого рядом с сердцем расцветает что-то золотое, шипучее, разбегающиеся искорками по венам. Этого он давно хотел, этого желал, этого, этого, этого, да! С непристойным рыгающим звуком Воланд выходит из него и тут же присаживается рядом на колени, шепча: — Все, все, хватит, точно хватит, я вижу, что вам больно, и зачем, зачем вы только попросили… — Мне не… — Мастер начинает кашлять и снова издает неприличный звук. — Простите, я… — Это естественно, совершенно естественно, — успокаивает его Воланд и легонько подталкивает в бок. — Ложитесь нормально… Они долго лежат, обнимая друг друга и молчат, думая о своем. Наконец, Мастер первым нарушает тишину: — Мне не было больно… То есть было, но… кажется, я понял, что вы имели в виду под «особой прелестью»… — В самом деле? — Кажется, Воланд действительно удивлен. — Да, — Мастер обнимает его крепче, закидывая ногу на бедро. — Видите ли, я хочу быть к вам близко, так близко, как это возможно. Если бы мог бы, съел бы вас. Но, если не могу съесть… — Oh mein Gott, — Воланд смеется заливисто, утыкаясь ему носом куда-то подмышку. — Какой интересный способ каннибализма изобретен простым советским писателем… Мастер вторит его смеху и еще крепче прижимает к себе, сдерживаясь, чтобы не прикусить легонько соблазнительно торчащее ухо. Внутри него так много густого горячего чувства к этому человеку, что его невозможно выразить словами или осмыслить. Даже описать не получится, будь он хоть трижды писатель. А значит… — Ну что, попробуем еще раз?