накипь

Я успешно сдаю экзамен и выхожу в душный летний день. Хочется прегабалина. Где-то с неделю-две назад я начал медленно сходить с ума, и порочный цикл потребления, эскапизма, самоненависти и попыток доказать самому себе, что я чего-нибудь да стою, стягивается удавкой на моей шее. Рецептурные транквилизаторы вызывают депрессивные состояния и суицидальные мысли. Отсутствие рецептурных транквилизаторов вызывает депрессивные состояния и суицидальные мысли. Иногда мне кажется, что я схвачусь за нож и начну кромсать себя на тысячу кусочков, что я стану космической пылью и потеряюсь в бездне, и больше никто меня никогда не найдет. Я буду John Doe — сгнившим телом с ошметками лица, которое найдут на обочине трассы и не смогут опознать, потому что никому и не нужно его опознавать. Экзамен я сдаю на четыре и еду домой на автобусе. В пустой квартире тихо жужжит невыключенный вентилятор. В моей комнате пол завален одеждой, и в углу сутулится мусорный пакет, набитый пустыми пластиковыми тарами из-под полуфабрикатов, бутылками пива и банками джина. Славик уехал на неделю домой. Миша занят практикой и отмаливает перед Сашей все свои грехи. Женатик. Я абсолютно одинок в городе. С Евой я продолжаю переписываться, но мы ожидаемо потеряли пульс друг друга, у нее свое тихое одиночество с собакой и обставленной квартирой, у меня — свое тихое одиночество с таблетками и нескончаемым калейдоскопом локаций, в которых так много людей и так одиноко. Мой телефон вибрирует в кармане. По звонку дяди Саши — родного дяди Славика, казачка, повесы — я выезжаю. Снова на автобусе. Мне говорят: малой, только на тебя могу поручиться. Мне говорят: без тебя никак. В глубине души у меня слабое приятное чувство незаменимости, пусть я и понимаю, что меня ждет какая-то очередная сомнительная затея. Потому что дядя Саша как мы, только взрослый. У дяди Саши рафинированная внешность казачка: голубые глаза, волосы цвета пшеницы, стриженные в канадку, и небрежные щегольские усы под орлиным носом, но это такие небрежные усики, как небрежны длинные волосы серферов — расчетливо и продуманно. Жилистые мышцы заряжены. По-южному загорелая кожа лоснится от пота. Дядя Саша подходит ко мне и жмет руку. Рядом с этим богатырем я как бледная моль. — Андрей, молодец, только на тебя мог положиться! Больше никого из здравых нет под рукой, одни распиздяи. Я бы Славика дернул, но шкет к батяне и мамке уехал… Да, я знаю. Переживал за него. — Та он на радостях после отсрочки полученной дернул! Все равно осенью поедет в ЖДВ служить, у нас уже был один такой. Да похуй, Андрюш… че ему еще делать, оболтусу? Он тока шмаль дуть и родне мозги трепать может. На его локте левой руки вытатуирована паутина без паука. В правой руке тлеет сигарета. Я спрашиваю: по какому делу я понадобился? — Мне нужно сделать ставку, — говорит дядя Саша. — Я смотрел последние матчи… много думал… и должно залететь. Будем ставить на твой паспорт. По-хорошему, стоит отказаться от подобной затеи. Хуйни, честно говоря. Я сразу же представляю эстетику «микрозаймы core»: микрофинансовые организации БЫСТРОДЕНЬГИ с кредитами по WhatsApp; рыжие «ярославли» налом; надписи в подъездах «ШЛЮХА ВЕРНИ ДОЛГ»; коллекторы в кожанках с рынка и скуфовских джинсах; бутылка водки «Талка» и луковые колечки. В голове крутятся миллионы, газиллионы, лоботомиллионы денег, и я уже слышу в ушах дьявольский писк: «Самые большие выигрыши… самые выгодные коэффициенты…» Лудомания. Одно из уродливых обличий зависимости. Сначала ты пьешь водку на школьной дискотеке и куришь сигареты «Донской табак», затем дрочишь рппшницам и лобзаешь их костлявые плечики в порыве чистой страсти, чистой созависимости, затем ты жрешь дары аптеки и дуешь зазу, мановение волшебной палочки — девочки-волшебницы! — и вот ты сидишь в букмекерской конторе и ставишь на выигрыш Анечки Трамадоловой в мефедроновом кроссе носом. И проигрываешь. Деньги. Душу. Жопу. Возможно, мать родную. Нужно ли мне такое счастье? Однако, я не в праве отказывать дяде Саше. Это не тот человек, которому нужно говорить «нет». Хорошо, говорю я. В подвале-букмекерке холодно, как в морге, и кондиционеры не затихают круглые сутки. Одна стена заставлена разноэкранными плазменными телевизорами, показывающими один-единственный европейский матч, и вокруг горят компьютерные мониторы с логотипом конторы — обилие огней, но помещение утоплено в полумраке. Букмекерка похожа на тесный компьютерный клуб. Из персонала — толстая девушка-администратор и худосочный, спазматический дед-охранник. В углу находится спортбар с пивом, энергетиками, бутербродами и бесплатным чаем. Кофе тоже подают. Платно. Администратор со стервозным лицом регистрирует аккаунт на мой паспорт и номер. Дядя Саша спрашивает: принимаете налом? Ему отвечают, что принимают налом. Дядя Саша спрашивает: и отдаете налом? Ему отвечают, что и отдают налом. Сойдет, говорит дядя Саша и достает толстую пачку денег. На моих глазах он отсчитывает рыжих как ржавчина купюр на сто тысяч. Я занимаю мягкое кресло перед компьютером и раскидываю сотню на два матча, сегодняшний и завтрашний. Заряжаю экспрессы, будто машинист. Под чутким руководством дяди Саши. Я совсем не разбираюсь в футболе, поэтому покорно выполняю указания. Компьютер старенький и подвисает. Из полумрака взирают невидимые камеры — всегда всевидимый. Дядя Саша берет бутылку пива, цедит его, закинув руку на спинку мягкого кресла, на котором сижу я, и тычет пальцем в нужные позиции на экране. Под уверенным шефством моего лудоманского ментора я даже проникаюсь настроением на победу, предвкушаю кончиком языка скорые легкие деньги, а дно желудка тянет от азарта. Успех неизбежен, как говорил старина Раскол. Успех неизбежен. В конце концов, это даже не мои деньги. Мы въебываем деньги. Мы въебываем деньги. Мы въебываем деньги: освеженный душем и нагиканный таблетками, я врываюсь в торговый центр. Одинокий, окруженной вереницей огней, вывесок, людей, но всепоглощающая пустота не покидает моего тела. Беру два энергетика — и поднимаюсь на фудкорт. Мой желудок пока не рассосал желатиновую оболочку препарата, моя кровь пока не разогнала действующее вещество, но — это скоро исправится. Уже вошло в привычку, что рядом со мной всегда люди, но я брошен и одинок в сером бетонном мире, как замученная, засаленная игрушка. Вокруг так много шума, но я безголосый. Иногда мне кажется, что я умираю. Пара блинов с курицей под соусом, банка энергетика и три миллиграммов моей последней femme fatale постепенно повышают мне настроение. Я снимаю очки и прикрываю глаза. Меня плавит. Мне понравилось проводить время с дядей Сашей, мы вместе ездили за детальками для газельки и возвращались в автосервис, пили квас, обсуждали спорт, армию и девочек, в нашем совместном досуге было что-то мужское: ставки на спорт (конечно же, футбол), пиво, дела в автосервисе, разговоры о жизни с нравоучениями, покровительство со стороны старшего — хорошее такое quality time в патриархальных традициях станицы, откуда родом дядя Саша. Я вижу в нем что-то отцовское несмотря на то, что это такой же пропащий человек, как и мы со Славой, или Мишей, или Арсеном. Однако, как только я, радостный, вернулся в пустую квартиру, я с ужасом осознал: я снова одинок. Я будто должен был родиться со своим близнецом, скорее всего, сестрой, появиться на свет как сдвоенное человеческое существо и жить касанием-к-касанию с женской половиной себя, но — она умерла в утробе матери, и я остался половиной человека. Моя нерожденная сестра-близнец оставила мне целый кишечник, но зияющие пустоты сердца, полноценную систему нервов, но изувеченный мозг — и все это было нацелено на то, чтобы я много чувствовал, но много страдал, и эти пустоты никогда не замолкали. Чтобы эмоциональная боль разносила меня на тысячу осколков так же, как меня мажет до состояния лужи вещество. Я не хочу ни жить, ни умирать — я хочу быть в вечной приятной грезе. И, пожалуй, это самое полное описание зависимости от веществ, которое я могу дать. Ни жив, ни мертв — оцепенелый, погруженный в сон наяву. Я не могу мечтать, как мечтал в детстве, и не знаю, что ослабило во мне воображение: возраст; стресс и депрессии; наркотики и алкоголь. Возможно, все сразу. Замкнутый круг. Я многое скрываю и не собираюсь полностью раскрывать карты, не буду обнажать душу так полно, что можно увидеть самые склизкие ее уголки, и поэтому мой нарратив выглядит так, будто юный пиздострадалец заторчал из-за того, что его бросила школьница-анорексичка, но все в разы глубже, и есть более ужасающие события в моей жизни, которые я умело игнорирую так, как моя мать игнорирует скорый визит к зубному, просто я молчу. Мне некому даже выговориться, кроме отвратной белизны «Ворда». Новая банка энергетика. Новый заказ: бургер с курицей, четыре наггетса и молочный коктейль на пол-литра. Ангелы знают, что я распят, и когда я висну на готическом кресте на аптечной Голгофе, усеянной бесчисленной плеядой блистеров, использованных презерватов, рваных зиплоков, то мне не так сильно больно от гвоздей в моих запястьях и щиколотках, ведь меня плавит прегабалин, ведь меня плавит габапентин, в моем желудке алпразолам и феназепам, и благовония ТГК заполняют легкие, исходя из водного пластикового кадило. Ангелы знают и плачут. Я мечтаю увидеть тебя на своем члене. Ева иногда мне пишет и скидывает фото собаки, и я реагирую дежурными сердечками на жизнерадостную морду пса. Невинное существо! Его вечная радость не ведома ни мне, ни моим друзьям, никому. Бездна твоего узкого горла будет глубже бездны моего сердца, переходящей в бездну желудка. Я надеюсь на это. (Я не знаю, к кому эти слова обращены: бывшей, нынешней, будущей? Я лжец). Мои руки дрожат от тремора, и молочный коктейль так похож на рвоту. Мои руки дрожат от тремора, удерживая похожий на рвоту молочный коктейль. В моем желудке распускается белая лилия и вянет в бассейне желчи. Возможно, имя этой белой лилии — прегабалин. Сегодня беленькая. Потому что по сто пятьдесят. Трехсотые — это бело-красные розы, и в моих кишках цветет такой прекрасный сад, будто это ханахаки. Пока романтичные девочки с разбитым сердцем мечтают своими ноготочками выцарапывать лепестки из своего межреберья и глотки, декадентствующие мальчики блюют аптечными розариями и закидываются по новой. Семена кадуцея прорастают сияющими цветками и за восемь-десять часов сгнивают зловонной, токсичной дрянью. Период полувыведения малышки лирики — 6,3 часа. В мужском туалете стою перед зеркалом и отстраненно смотрю на человека в отражении. Из-за круглых очков взирают сонные глаза. Пригубливаю банку энергетика. Знаете, старый канал Славика бесславно забанили, и он завел новый. Умер король — да здравствует король! Новый канал лучше, стильнее, похуистичнее — раза в три. Потому что админов тоже трое: бесподобный Вячеслав, гроза шаражной курилки и золомаксовый гений из станицы Козьи Рожки (скорее всего, он был одноклассником, которого вы ненавидите); Арсен, хач с журфака и человек с синдромом документации всей жизни, из-за чего даже правнуки не смогут разгрести весь цифровой след ебанутого дедушки, умершего в 23; и я, няшка, грустняшка и потерянный мальчик в круглых очечках. Бой-бэнд уровня Nirvana или, как минимум, «Чая вдвоем» (какой третий лишний, я думаю, вы сами догадаетесь: я). И сейчас на моем экране Арсен блюет чем-то красным на улицах ночного города. Подпись: автозаправка (ars zazakelyan) водку закусывать нужно манкой или винегретом манка выходит легко, а винегрет — красиво #мудрость Меня мажет на пластмассовом стульчике фудкорта. Меня мажет на мягком кресле атриума. Меня мажет на деревянной скамье уличной курилки. Над головой пролетают белые птицы и кружатся в сизом дыме города. Солнце настолько жаркое, что я таю, будто сделанный из воска, и молю бога о серых тучах. Внутри торгового центра беспрестанно работают кондиционеры — вечная зима. Меня это устраивает. Мерзкие энергетики: красный с ягодами; белый с кокосом; желтый классический — выполаскивают содержимое моих кишок, и на вкус содержимое разноцветных баночек — как электролиты для аккумуляторов. Отвратные кисло́ты. Скорее всего, меня убьет не кофеин, а переизбыток витаминов группы B. Или, наоборот, витамины из энергетиков сбалансируют выведенные таблетками витамины? Мало кто знает, но габапентиноиды выводят из организма кальций. Витамины группы B. Может быть, еще какую-то поебень. Наркотики меня плавят, и я молюсь, чтобы меня забрал ангел. Тебя тошнит от желатиновых капсул во рту, тебя тошнит от электролитной тауриновой блевотины, но ты продолжаешь пить и запивать, потому что без них и так тошно жить. Жить это сплошной ком тошноты в горле, и смерть — это своеобразное рвотоизвержение души. Ты свободна! Больше никаких пороков тела! Ты лишена выжженных нейронов, ты лишена измученного мозга, жаждущего дофамина и ГАМК, ты лишена язвенного желудка, загруженного тяжелой пищей из сетей быстрого питания. Напряженный твердый член больше не тянет тебя на приключения и отвратительных женщин, клеймованных лилитовскими пороками. Однако, это невозможно сейчас. Я любил Л. так сильно, как не любил никого в школе: она была моей первой серьезной зависимостью, маленькое торнадо, сломанная куколка с тремя шрамами головного мозга: БАР, сменившийся в графе диагнозов на ПРЛ; изматывающее тело РПП; и депрессивный эпизод длинною во всю маленькую глупую жизнь. Она переняла худшие качества бывшего — я перенял худшие качества ее. Когда она меня нежно кусала, впиваясь в мою плоть, то оставила со своей слюной метку отчаянного безумия. Занесла инфекцию. Я был тихим тоскующим мальчиком, а стал гниющим заживо разносчиком зависимостей и статуей-символом саморазрушения. И в отношениях с Евой это тоже проявилось. Возможно, она не тот человек, который мог изменить меня. В ней было много от Л., но не этично использовать другую, полноценную личность как суррогат бывшей любови. Я себя успокаивал личностным нигилизмом: я, вероятнее всего, сам такой суррогат и мне не больно. Мне не больно от того, что я протез другого человека. Мне больно от того, что мне самому нужен другой человек. Свою глупенькую детскую боль я замещаю желанием торчать, тусоваться, прожигать жизнь и ебаться до уровня фетиша на мизогинию. Сломанная кукла. Мы с Л. оба были сломанные куклы. Мы с Евой — потерянные люди, попытавшиеся сыграть в сиамских близнецов, но нитки наших чувств оказались непрочны, а обстоятельства вокруг помешали нам окрепнуть. Она уедет в Швейцарию. Во Францию. И в Японию. Я еду домой в маленький чахнущий городок. Или в станицу Славику. Уеду в город. Отъеду от таблеток. Я буду здесь и не покину свой метафизический притон девятиклассников. Но мне похуй. Сейчас мне похуй. Таблетки мажут, и я чувствую седацию. Иду по улице и пританцовываю под песню. Хочу валяться на полу и плавиться в лужу. Хочу ебаться. Хочу есть. Хочу жить. автозаправка (славик лорд дом моды) у пацанов pharma season....... скучаю пздц(( Если ставочка дяди Саши залетит, то я уйду в такой отрыв… Я попрошу долю в десять процентов. Наглеть не буду. Двадцать пять кусков хватит на хорошо поблядовать. Потрэпить. Погикать. Рань, чтобы я почувствовал вспышку адреналина и текущую кровь. Пульсирующая пустота фантомных болей. Я буду ее вкушать, смаковать, пока не станет тошно, а затем приму любимые обезболивающие. И буду тошнить уже телом, а не душой. Сука.