Piece of cake

Гнетущая темнота, холод подвальных квартир и их вечные завывающие сквозняки давно казались привычными. Как и мертвая тишина между ними двумя, нарушаемая лишь в крайних случаях. Она отражалась от пустых бетонных стен и сдавливала черепную коробку Гоголя так, что можно было сойти с ума. Тишина мрачная, чужая, будто они не друзья детства, будто не было между ними общих секретов, миссий и целей, не разделяли они в далёком прошлом тепло печки в старом деревенском домике и одну кружку чая на двоих. Как будто Гоголь не стоял по правую руку Федора с самых зачатков организации, не поддерживал, не помогал, не собирал по ночам редкие крупицы проникновений и искренних чувств, не выслушивал часами проработку очередных стратегий. Не потому что Федору важно было его мнение, конечно же нет. Просто временами мыслей Достоевского становилось слишком много, они роились, шумели, разрывая его голову непрекращающимся потоком, и должен был сидеть рядом хоть кто-то, чтобы тот мог сосредоточиться, структурировать их, рассказывая вслух. Чтобы не так болела голова. И Гоголь сидел, послушно выполняя роль молчаливой куклы. Будто бы Федор понимал, кто перед ним. Будто бы ему на это не наплевать. Но Гоголю не важны были все эти мелочи, он наслаждался мягким эхом любимого голоса, мог наблюдать за бликами свечи в потемневших глазах и потрескавшимися на морозе губах. Гоголь никогда ничего не просил. Ему не нужно было понимание, не нужны сочувствие или жалость, не нужны дружба, доверие и даже ответы Федора на Гоголевские монологи, истории, шутки. И, конечно, он не требовал любви от того, кто любить не умеет. Ему хватало тех крупиц внимания, что ему были положены, хватало осознания, что сейчас ближе к Достоевскому никого нет. Гоголь всегда хлопотал где-то рядом, шумел, изображал веселье, стараясь поддержать и развеять висящие тучи над серьезным грозным лицом. Он улыбался, смеялся, придумывал фокусы, чтобы скрыть влюбленные взгляды и трясущиеся руки. Предавал смерти всех врагов Федора, беспрекословно исполнял его планы, доказывая свою преданность, пользу. И когда Федор протянул руку, увлекая Гоголя за собой, когда он позволил разделить с ним дыхание, а затем и постель, Гоголь не мог совладать с дрожащими губами, с жаром, плавящим лёгкие и надеждой, до боли взрывающейся в его одиноком, уставшем от невзаимности сердце. В нем зародилась и теплела слабая жалкая вера, упование на то, что Федя, его Федя, наконец заметил, осознал и проникся. Распахнул свою душу и впустил его внутрь. Полюбил. Смог почувствовать хоть малую долю того, что убивало, разрушало, разъедало Гоголя уже долгие годы. В то же время, разум твердил, что это не более, чем обыкновенная нежность, привязанность к тому, кто всегда рядом, признательность или, по крайней мере, хоть проявление дружбы или горстки доверия. Мысли Гоголя расплывались, терялись под напором всеобъемлющей любви, тоски, жажды, скопившейся в нем, и сжигающей каждую частицу его разбитого тела и уязвимой души. И он не сразу понял, что ни сердце, ни разум на этот раз не были правы, осознание начало накрывать лишь после, когда ему в грудь прилетела вывернутая красная перчатка. — Только собери все свое барахло с пола, — Достоевский не смотрел на него. Завернувшись в шубу, он отошёл к отдаленному креслу. Щёлкнул зажигалкой. Гоголь не отводил взгляд от красного фитилька, мерцающего в чужих руках среди сумрака, от беспорядка обычно гладких волос. Ждал, когда на него повернутся, обратят внимание, когда он сможет заглянуть в родные глаза, находя там ответы. Ледяной воздух сквозил по комнате, ноги быстро онемели, а обнаженная кожа покрылась мурашками, но взгляд Федора показался еще в тысячу раз холоднее, когда тот все же медленно повернулся. — Федя? — Гоголь натянул улыбку, придавая голосу сколько беззаботности, сколько мог, чувствуя, как покалывает от напряжения щеки и жжет глаза. — Знаешь, это было ошибкой. Мне нужно было переключить внимание, отвлечься на что-то, но, — Достоевский окинул его взглядом, кривя губы, — я в тебе ошибся. Гоголь рассмеялся, пошутил что-то — он плохо помнил. В памяти остались лишь обрывки того, как он одевается, болтает, не зная что, делает вид, что ему плевать, что не печет горло, не болит сжатая изо всех сил челюсть, и что совсем не щиплет красные глаза, которых к большой удачи, в темноте не было видно. Наверное, это была ошибка, на которой Достоевский учиться не хотел, потому что раз в несколько недель — а в иных случаях перерывы сокращались до дней — всё повторялось вновь и вновь, разламывая ребра, сдавливая лёгкие и выворачивая наизнанку душу Гоголя, который с каждым разом все глубже опускался на дно. Он не мог найти в себе силы прекратить, не поддаться, не подчиниться, не прийти по первому зову, даже зная всю правду. Потому что сердце болезненно ныло, скручивало внутренности от этих бесполезных, разрушительных чувств, от тяжёлого дыхания, прикосновений неласковых рук. Потому что, даже если взгляд Федора оставался безразлично холодным, его губы всегда обжигали теплом. По началу Гоголь старался вести себя как прежде, притворялся равнодушным, забавлялся над Федором, рассказывал о смешных случаях, произошедших с их коллегами. Но через некоторое время пришло болезненное осознание — если замолчать, тот даже не заметит. Есть Гоголь или нет, жужжит ли он где-то над ухом или молчит весь вечер в дальнем углу — Федору до смешного безразлично. Гоголь прекратил стараться, выдавливать улыбку, оживлять тишину, и с тех пор каждый их совместно проведенный день был похож один на другой. Безмолвный, холодный, гнетущий одиночеством и равнодушием. Он уже не узнавал в них тех самых мальчиков, которые выбегали из дома лепить снеговика под тусклым мигающим фонарем, как только с неба срывались первые белые хлопья. Гоголь всегда забывал рукавицы, красными задервенелыми пальцами зачерпывал снег, а Федя хватал его руки, грея, отдавая свое тепло и перчатки. Теперь все было по-другому. Они были другими. Ведь в один из мрачных, одинаково горьких вечеров Гоголь столкнулся в дверях с Гончаровым, выходящим из кабинета босса с недвусмысленными следами на шее, и всю ночь прорыдал в туалете, пытаясь не выблевать желудок. Гоголь больше не мог смотреть ни на Ивана, ни на Достоевского, который после той ночи стал, казалось, ещё более мрачным. Его без остановок лихорадило, тошнило от одной мысли о них двоих, от затуманенных воспоминаний детства, как Федя писал за него письма Деду Морозу и делил пополам конфеты. Как был рядом, спасая своим присутствием от темноты и вьюги. Был только его. Гоголь мечтал о свободе, о силах все бросить, оставить и не вспоминать, но каждый раз лишь молча собирал сброшенную на пол одежду, разрываясь внутри, стискивая зубы, поднимая глаза вверх. Он ни разу не плакал при Федоре, не позволял даже намокнуть глазам. Эта выдержка позволяла чувствовать себя хоть на каплю менее жалким. Он размышлял, возможно ли, что человек, ставший настолько далеким от любых чувств и эмоций, не может понять то, что каждый день переживает Гоголь. Возможно ли такое, что Федор не осознает его состояние, что он просто не в силах это сделать, все мысли посвящая делу организации. Когда в очередной раз Гоголь пытается трясущимися руками попасть пуговицами в петли рубашки, комната вокруг него начинает кружится, картинка перед глазами расплывается. Он закусывает дрожащую губу, пытаясь сделать вдох. — Пожалуйста, иди пускать слезы в другое место, как ты обычно это делаешь, — апатично изрекает Федор, разрушая последние крупицы оставшихся полудохлых надежд. Он раз за разом предстает перед Гоголем в своем истинном обличии, но тот все ещё не может осознать и поверить. Не может понять, что же случилось, как и почему все дошло до такого безумия. Или его жизнь всегда была сплошным непроглядным безумием? — Ты, — горло сдавливает спазмами, он еле слышно сипит, проклиная свою никчемность. Нужно просто закрыть рот, просто телепортироваться к себе и там, среди тусклой, пустой, одинокой комнаты, среди запаха плесени и пыли, он сможет дать волю чувствам. И возможно, станет немного легче, возможно, он даже сможет завтра встать с ледяной постели и продержаться ещё один день. Он знает, что не хочет слышать ответ, но не может заставить себя замолчать. — Почему ты… — как и не может продолжить из-за спазмов, из-за рваных хрипов, вырывающихся из груди. По глотке будто стекает раскалённое до красна железо, он прижимает руку ко рту, задыхается, не зная, как найти в себе силы вынести этот день. Этот круговорот горьких, жалких дней, убивающих все когда-то живое в нем, все теплые и светлые чувства, наполняющий внутренности черной вязкой субстанцией, разрывая, растаптывая их. Достоевский хмурит брови, искривляет рот, но в голосе не слышно ненависти, не слышно злобы, лишь выученная холодность и отвращение не то к Гоголю, не то к себе самому. — Твоя любовь ко мн… Твоя любовь к мужскому полу омерзительна для Господа. Гоголю хочется рассмеяться. Он утыкается лбом в ладони, тело колотит от рыданий, но он хохочет во все горло, не сдерживаясь. Не в состоянии больше сдерживаться. — Да, — весь в слезах, Гоголь сотрясается в истерике, смеясь, и даже Федор на несколько секунд меняется в лице. — да, я отправлюсь в ад за то, что люблю тебя. И ты будешь гореть там вместе со мной. День, когда Гоголь должен исполнить последний приказ своего единственного родного человека и умереть, подставив детективное агенство, наступает быстро. Гоголь встречает его с трепетным благоговением, с приятной лёгкостью протягивает руку в пустоту, хватаясь, как за спасение, за избавление от этого нескончаемого кошмара. На другой стороне непроглядная тьма, могильный холод, но он прельщает больше, чем холод ненавистных и любимых глаз. И быть может там, в пучинах ада, он наконец сможет обрести ту долгожданную сладкую свободу, которую так и не сумел достичь собственными силами.