Believe

      Чимин стоял в галерее и смотрел на свой портрет, выполненный известным корейским художником Lee.K. Долго стоял — изучал его внимательно, разглядывая каждый штрих, потом, о чем-то задумавшись, уронил голову на грудь и вновь поднял свои красивые глаза на полотно. Он был одет в мешковатые хлопковые брюки и худи на несколько размеров больше положенного, волосы спрятаны под вязанную шапку, а чёрные очки скрывали половину лица. В этом образе невозможно было угадать грациозного, обладающего гибким, стройным телом, как правило, узнаваемого по какой-то совершенно незначительной части тела или лица известного артиста.       Сегодня он особенно постарался быть неузнанным. Кроме того, о его походе в эту галерею не объявляли официальные источники, а на улице и в среднем зале бесновалась толпа поклонников, которым сообщили в прессе, что сегодня их гостем будет Ким Намджун. Он предупредил Нама, что хочет увидеть свой портрет, и они все вместе устроили тайный поход Чимина в галерею.       Пак простоял возле полотна еще некоторое время, затем отправился на выход через неприметные боковые двери — вылазка удалась. Чимину нравилось иногда вот так появляться в общественных местах, он ощущал себя в эти моменты свободным, не ограниченным всеми дурацкими правилами. Но свобода эта была призрачной и мнимой. Он понимал, что стоит хоть одному прохожему идентифицировать его личность, и всё пропало. Последствия не заставят себя ждать. Кроме того, что опасно попасть в лапы толпы, которая порой готова разорвать его на части, так еще и от агентства огребет так, что потом долго будет восстанавливать свой ментальный баланс.       Нырнув в автомобиль с затемненными стеклами, он ухмыльнулся парочке, что ожидала его там. Вернее, они ждали чисто номинально, на самом деле, отгороженные от водителя толстым тонированным стеклом, эти двое целовались с таким жаром, что даже не заметили, что в машине появился новый пассажир.       — Я судорожно извиняюсь, но я здесь, — хмыкнул Чимин, устраиваясь на пассажирском кресле поудобнее.       — Нет такого слова, Чимини, «извиняюсь». Ты не можешь перед нами извинить себя сам, — хриплым от возбуждения голосом пророкотал Тэхен, все еще продолжая ласкать языком сидящего рядом Чонгука.       — Отвали, грамотей, — проворчал Чимин и уставился в окно, разглядывая пейзаж города, проносившийся в боковом стекле.       — Тебе не понравился твой портрет, красавчик? — Гуки с Тэ знали, для чего они привезли Чимина сюда, но не могли понять эту необходимость. Агентство могло организовать встречу художника и артиста с лёгкостью. Они даже сделали бы из этого классный пиар-ход, причём выгодный не только для художника, которым тут же заинтересуется многомиллионная толпа арми, но и, конечно же, для себя.       — Понравился, — хмуро ответил Чимин.       — А чего такой недовольный? — Чонгук, обласканный Тэхеном, выглядел счастливым, чего невозможно было сказать о Чимине.       — Устал, — кинул Пак.       — Так мы же едем отдыхать, Чим-Чим. Расслабься. Развеешься, выспишься, и жизнь заиграет новыми красками.       — Угу, — всё, что ответил Чимин.       Тэ с Гуком переглянулись обеспокоенными взглядами, но тему не стали развивать. Не в их правилах лезть в душу, они дадут другу время, захочет — сам расскажет.       В неприметном для чужого глаза и неизвестном общественности особняке за несколько сотен километров от Сеула собрались семеро ребят, которые своим творчеством и своим нелегким, можно даже сказать, каторжным трудом, заслужили любовь многих миллионов людей. Этот особняк находился на окраине небольшой живописной деревеньки, на краю холма, у подножия которого сверкало разноцветными бликами озеро. Подходов к особняку с других сторон, кроме основного входа, практически не было, и здесь ребята чувствовали себя особенно защищенными и ощущали какое-никакое уединение.

***

      Чонгук уже принял душ и, разложив свой небольшой багаж по полкам, принялся распаковывать вещи Тэхена. Ну, потому что Тэ мог так и не достать из сумки ничего за все выходные, что им выделили, и каждый раз ковыряться в ней, чтобы найти необходимую вещь, а Гук любил порядок. Он уложил пустые сумки на верхнюю полку шифоньера в комнате, когда дверь ванной распахнулась, выпуская густой пар, Тэ просто обожал принимать душ, настроив воду так, чтобы лился практически кипяток.       — Выглядишь как вареный рак, — усмехнулся Гук.       — Гуки, ты всё ещё не в настроении?       — В настроении, с чего ты взял?       — Ну, я же вижу. Всё то время, что мы ждали Чимина, я пытался смягчить тебя, — играя бровями, изрек Тэхен. — Но по всей видимости, мне это не удалось. Выкладывай, в чём дело?       — Ни в чём. Все хорошо, — упирался Чонгук.       — Ну, я же вижу, что ничего хорошего, — уже серьезно спросил Тэ, нахмурившись. — Я знаю тебя, Чонгук, понимаю, что тебя что-то гложет, но не могу определить, что именно.       Чонгук пристально вглядывался в лицо напротив. Он обхватил запястье Тэхена и усадил его рядом с собой на постель, набрал воздух, чтобы начать говорить, но в ту же секунду громко выпустил его, не решаясь высказать свои переживания, и уставился на ладонь Тэхена с красивыми длинными пальцами, которыми тот ласкал Чонгука.       — Я чувствую себя капризным ребёнком, Тэ-Тэ, но я ревную, понимаешь? Я готов лопнуть от ревности и злости, когда наблюдаю твое счастливое лицо, направленное не на меня, а на другого человека. Я ревную тебя к Со Чжуну, Хен Шику да ко всем…. Я готов был растерзать того, кого ты во время шоу спросонок обнимал ногами и руками, как меня…       — Это же просто шоу, Гуки. Это всё поставленные сцены, понимаешь? Они не имеют никакого отношения к реальности.       — У нас тоже бывают такие поставленные сцены.       — Но ведь мы — совсем другое дело. Мы не играем, когда мы наедине. Мы такие, какие мы есть друг с другом, когда никто нас не видит.       — Я это понимаю. Но у меня возникают мерзкие мысли, когда ты касаешься другого. А вдруг он этого хотел? Вдруг ему это нравится?       — Никогда, Гуки, прошу тебя, не делай мне больно своими подозрениями. Неужели ты мне не веришь? Неужели я не дарю тебе ощущение уверенности в моей любви?       — Даришь, — Чонгук стал переживать, что своими глупыми страхами обидел Тэ. — Ещё как даришь. Просто, наверное, я устал. Устал, что нам диктуют, в какой момент мы можем показать свои чувства, а в какой мы должны вести себя как чужие. Устал, что столько времени нам приходится проводить раздельно друг от друга.       — Мне тоже это не нравится. Мне тоже тяжело. Помнишь, как я хотел приехать к тебе в Катар? Я бы смог это провернуть тайно. Но нам сказали, что это очень опасно именно в этой стране с их вероисповеданием и нравами. Я не стал рисковать тобой и твоими достижениями, все могло сорваться, а выступление на Чемпионате мира — не шутка. И ты не смог приехать ко мне во Францию. У тебя не вышло. Но когда мы с тобой можем остаться вот так вдвоём, когда можем наслаждаться нашим единением, пожалуйста, не позволяй своим сомнениям все испортить.       Тэхен задумался, низко опустив голову, когда его подбородок обхватил Чонгук, приподняв лицо и заглядывая ему в глаза: — Прости меня, пожалуйста.       — Я люблю тебя, Чонгук, — прошептал Тэхен, не отводя глаз от Гука, чтобы тот понял, чтобы прочитал в его глазах всё то, что он чувствует.       — Я так сильно люблю тебя, Тэ-Тэ, — шепотом ответил Гук.       Он осторожно потянулся губами к пухлым, приоткрытым в ожидании поцелуя губам Тэхена и припал к ним в нежном касании. Тэхен порывисто выдохнул и, обхватив нижнюю губу Гука зубами, потянул за неё. Чонгук отреагировал мгновенно, он протолкнулся языком глубже и начал ласкаться им, сплетая и играя с Тэхеновым. Их поцелуи стали несдержанными, смачно засасывая то верхнюю, то нижнюю губу друг друга, лаская ладонями лица друг друга, зарываясь пальцами в волосы и крепко обнимая друг друга, они наслаждались ощущениями и возбуждением, что сразу дало о себе знать налившимся членом в паху каждого и невозможностью терпеть потребность как можно больше чувствовать друг друга.       — Я так сильно скучал по тебе, Гуки, — шепчет Тэхен. — Я ждал минуты, когда окажусь в твоих объятиях, с таким нетерпением, что готов сейчас взорваться. Ты слышишь? Я люблю тебя и это никогда ничто не изменит.       Чонгуку срывало крышу от грудного, бархатистого голоса, что вливался в него патокой. Его вело от нежных прикосновений к волосам и лицу. Он порывисто выдохнул, когда Тэхен прикусил кожу на его ключицах и тут же облизал это место.       — Тэ-Тэ, я хочу тебя, — хриплое Чонгука. — Разденься для меня, пожалуйста.       Тэхен медленно встал с кровати напротив Чона и, не отводя взора от него, стянул с себя футболку, расстегнул пуговицу на джинсах, спустил молнию и стал неспешно стягивать с себя их, облизывая пересохшие губы, которые горели от недавних сладких поцелуев. Потрясающее зрелище. Чонгук протянул руку и дрожащими пальцами провёл от груди ниже к талии и выпирающим мышцам, исчезающим в поясе от боксеров.       — Ты такой красивый, у меня нет слов, — Чонгук склонился к груди Тэхена и, обхватив его темный сосок, жадно начал ласкать его языком, отчего ноги у Тэхена подкосились.       Чонгук прихватил пояс боксеров и потянул их вниз, освобождая налитый кровью член, на котором венки вздулись до предела, образовав вокруг органа замысловатый узор. Чонгук облизал языком каждую венку под протяжный стон Тэхена. Ноги у Тэ задрожали еще больше, кожа горела, ему безумно хотелось ощутить нагое тело своего любимого на себе, ощутить каждой частичкой своего существа прикосновение к горячей, крепкой груди. Исцеловать каждый сантиметр этого шикарного, словно у божества, сошедшего с Олимпа, тела.       — Гуки, прошу, — Тэхен уже не выдерживал ласку, не имея возможности к ответному прикосновению.       Чонгука не нужно было просить дважды, он уложил Тэхена на кровать и, сбросив с себя всю одежду, устроился между его ног.       — Сегодня я хочу чтобы ты меня брал, Чонгук, хочу почувствовать тебя в себе, чтобы твой огромный горячий член наполнил меня до краев. Хочу тебя в себе.       Чонгук дрожал всем телом, слушая признания так любимого им человека. Это такое счастье — быть с тем, кого так сильно любишь. Секс — неподходящее слово для того, что сейчас происходило между ними. Это не секс, это занятие любовью, это непередаваемое, неописуемое ощущение единения тел и душ. Это когда от каждого прикосновения к твоей коже длинными красивыми пальцами ты настолько переполнен эмоциями, что они не помещаются в тебе, и режущим комом встают у горла. Ты пытаешься себя контролировать, чтобы не выглядеть глупо, но в минуты, когда любимый так горячо целует тебя и шепчет о своей любви, касаясь самых интимных, самых сокровенных частей твоего тела, плотину прорывает, и твои чувства и ощущения, не удержавшись в тебе, выливаются наружу блестящими каплями алмазных слез.        «Мужчины не плачут» — всегда говорил отец. Но Гук плакал прямо сейчас, когда чувствовал, как тело любимого отзывается на его ласку, когда чувствовал, как Тэхен в нетерпении подмахивает свои бедра в такт движениями Чонгука, желая принять его. Он плакал от счастья и от непередаваемого удовольствия быть любимым этим потрясающим человеком.       Чонгук отстранился от горячего тела и достал смазку с презервативом. Снова навис над поплывшим от возбуждения Тэхеном и впился в его губы страстным поцелуем. Потянулся к уху и ласково провел языком по ушной раковине, вдоль шеи спустился к груди, оставляя по пути влажную дорожку, и снова впился в торчащие, набухшие темные бусины под протяжный стон любимого. Опустился к пупку и зарылся в него языком, вылизывая сладкую ямочку.       — Не нужен презерватив. Мы оба чистые, я хочу ТЕБЯ ощущать. Гуки, молю, я не выдерживаю, — Тэхен глубоко дышал и не мог терпеть более эти сладкие муки, когда почувствовал, что Чонгук обильно смазал его сфинктер ягодной смазкой и аккуратно протолкнулся одним пальцем, пытаясь растянуть тугие стеночки, что крепко обхватили его.       Он вошел до половины фаланги со всей осторожностью, на какую был способен, и круговыми движениями массировал стеночки. Тэ не мог сдержаться, он весь горел от желания большего, стонал и умолял Чонгука дать еще, подмахивал задницей, стараясь протолкнуть в себя больше, выгибался в пояснице от потрясающих ощущений. Когда Чонгук добавил второй и третий палец и почувствовал, что Тэ готов, он навис над ним своим телом, вставил в разработанное отверстие бордовую от возбуждения головку и аккуратно толкнулся в горячее тело. Тэ уже сходил с ума. С его члена капал сок возбуждения, в голове не осталось ни одной мысли, кроме ощущений, что прямо сейчас дарил любимый, медленно входивший в него на всю длину.       — Да, господи боже, Тэ, какой ты горячий и узкий, — простонал Чонгук, когда оказался внутри полностью.       — Двигайся, Гуки, молю, я сойду с ума, пожалуйста, двигайся, — хрипел Тэхен, не в силах больше терпеть.       Чонгук ещё несколько толчков старался быть аккуратным, медленно погружаясь в любимого и так же медленно выходя из него. Но когда Тэхен сам начал нетереливо насаживаться на член, Гук не выдержал, его крышу сорвало, и, обхватив Тэ за талию, он усадил его себе на колени, дав тому волю самому попрыгать на возбужденном, до боли желающем разрядки члене. Тэхен будто сошел с ума, он обхватил Чонгука за плечи и насаживался на распиравший его и попадающий точно по простате с каждым погружением орган с бешеной скоростью. Они не отрывали глаз друг от друга. Тэхен наслаждался ощущениями от попадания по самой чувствительной точке, разносящими по телу удовольствие электрическим разрядом, и не меньшее наслаждение получал от глубоких, страстных стонов любимого, который закатывал глаза от удовольствия и по щекам которого катились слёзы наслаждения.       — Люблю, люблю, люблю… я так сильно тебя люблю, Гуки… — признания чередовались со стоном удовольствия. Дыхание напрочь сбилось, капельки пота стекали по спине и по лбу.       — Мой Тэ-Тэ. Мой и только мой, — шептал в ответ Чонгук.       — Только твой, любимый. Только твой.       Тэхен, не удержавшись на коленях Чонгука, упал на спину, и тот снова, натянув любимое тело на член, резкими толчками продолжил вбиваться в эту великолепную плоть. Тут же нашёл правильный угол и долбил по простате, тяжело дыша и наслаждаясь то ли стоном, то ли протяжной мольбой любимого.       — О господи, я уже, я сейчас кончу, — выстонал Тэхен, корпус которого вытянулся в предоргазменном напряжении.       — Кончай! — прорычал Чонгук, когда Тэ под ним изогнулся в пояснице и затрясся от экстаза и неописуемого наслаждения.       Зажатый между ними член Тэхена выплеснул густую белесую жидкость обильными порциями. Чонгук продолжал вбиваться в метавшееся от удовольствия тело, и сам почувствовал, как оргазм подступает обещанием райского удовольствия и всепоглощающей разрядки.       — Тээээ, мммаааа… — практически прорычал Чонгук, чувствуя, что заполняет своей спермой любимого, всё ещё вздрагивающего от наслаждения. — Люблю тебя, так сильно люблю.       Чонгук мягко перевернул Тэхена, уложив его к себе на грудь, а Тэ обхватил его ногами и руками, чувствуя, как Гук нежно ласкает его подушечками пальцев по спине.       — Это стоит всех трудностей, что нам приходится с тобой переживать, прости меня за эгоизм, за мои капризы и обиды. Я постараюсь быть сильнее, любимый.       — А мне нравится твоя ревность, — хмыкнул Тэ. — Ты только подумай, судьба так сложилась, что мы с тобой встретились. Встретились мы именно в этих обстоятельствах. Порой кажется, что трудно, невыносимо. Но разве оно того не стоит? В первую очередь, наша любовь того стоит, и я готов платить за неё любую цену. И наши арми. Разве их любовь не стоит того, чтобы потерпеть трудности, Гуки?       — Стоит, любимый. Всё это того стоит, — крепко обнимая Тэхена и пряча свою улыбку в его волосах, признал Чонгук.

***

      — Джуни, я уже приготовил ужин, ну, где ты есть? — звал Джин, оглядываясь вокруг в поисках Намджуна.       Ну, и конечно же, он обнаружил его во дворе под навесом из разросшегося виноградника в кресле, укутанного пледом и читающего книгу.       — Я уже иду, — откликнулся Намджун и закрыл книгу, оставив на нужной странице закладку.       — Скоро ослепнешь от чтения в такой темноте. Ну, сколько можно читать? Полиглот, — проворчал Джин, когда Намджун обхватил его за талию и, улыбнувшись, поцеловал в макушку.       — Читать нужно, Джини, как можно больше. Даже в самом захудалом произведении, даже в бульварном романе можно найти пару предложений, что могут украсить твою жизнь. Поэтому читать очень полезно.       — Ладно, читай, спорить не стану. Находи полезные предложения и украшай МОЮ жизнь, я согласен. А я буду за это вкусно тебе готовить. Договорились?       — Договорились, — смеётся Намджун и с восторгом рассматривает любимые черты лица. — Ты такой красивый, Джини. Ты сам украшение моей жизни.       Они направляются в дом в обнимочку, довольные предстоящими выходными и возможностью вот так просто, по-домашнему провести время.       — А где остальные ребята?       — Чонгук с Тэхеном уже спустились. Довольные и светящиеся как рождественские игрушки, — улыбается Джин. — Ну, с ними все понятно. Хосок с Юнги играли в игру, Хо скоро спустится. А Чимин ушел к озеру, что-то ему нехорошо сегодня. После галереи какой-то хмурый, недовольный. Я отправил к нему Юнги, надеюсь, с ним он поделится проблемой и ему станет легче. Он всегда делится с Мином. Надеюсь, сейчас тоже сможет.

***

      Юнги обнаружил Чимина сидящим на берегу озера и понуро пускающим в него камушки. Он присел рядом и молча присоединился к этому нехитрому занятию, давая возможность другу самому высказать свои переживания.       — Я сегодня был в галерее, ты же знаешь? — начал Чимин и, не дожидаясь ответа Мина, продолжил — Я хотел увидеть все его картины и, знаешь, я будто…. — Чимин запнулся. — Будто этот художник заглянул в мою жизнь, в душу и изобразил всё именно так, как я чувствую.       — А что ты чувствуешь Чими?       — Я устал, Юнги, я безумно устал от всего этого. Мы попали сюда совсем молодыми, и вот уже десять лет наши жизни нам не принадлежат. Я на портретах Lee.K разный. То я молодой человек, то серьёзный парень, то принц, то артист, а знаешь, что общего между всеми моими изображениями?       — Что Чимина?       — Отсутствие моей воли. На каждом из них он меня лишает чего-то. То глаз, то рта, то вообще лица, будто лишает меня возможности видеть, говорить, а то, вообще, представляет меня безликим… Будто говорит — это Чимин, а лицо нарисуйте ему такое, какое вы хотите, он способен носить любое предложенное. И на каждом портрете читается страдание, понимаешь Юнги?       — Ты страдаешь?       — Я не знаю, кто я. Я в неволе. Я не чувствую себя свободным. Я не имею возможности самому решать, что мне сделать в тот или иной момент. Я будто марионетка в театре, меня насадили на руку и вертят мной так, как им угодно. Я улыбаюсь именно тогда, когда это надо, грущу по указке, уезжаю по велению и приезжаю так же, я хожу только туда, куда мне скажут. Надеваю то, что от меня требуют. Я не могу покрасить волосы в тот цвет, который хочу. Я ничего сам не решаю, Юнги.       Мин задумался. Как часто он думал над этим и как часто заталкивал эти мысли глубже в себя. Иначе можно было сойти с ума. А иногда позволял им выползти и скрупулезно искал ответы на все вопросы, убеждая себя, что, по большому счету, он счастливый человек.       — А кто в мире свободен, Чимини? Ты таких знаешь? Каждый от чего-то или от кого-то зависим в той или иной степени. Кто-то зависит от тирана отца и терпит его издевательства. Кто-то зависит от общества, в котором живет, и всю свою жизнь вынужден скрывать свою сущность и свои предпочтения. Кто-то зависим от государства и правительства в той стране, где живет и вынужден мириться со страшной рожей войны, хотя если бы его лично спросили, он бы такое не выбирал. Кто-то зависим от денег и как Кощей, с утра до вечера трясётся от страха их потери, кто-то от власти, кто-то зависим от нужды, от отсутствия денег. Кто свободен, Чимин? И существует ли абсолютная свобода? Я считаю, что нет ее. Нам с тобой еще даже повезло в какой-то степени. Мы многое можем себе позволить из-за наших достижений и успехов, мы можем себе позволить бОльшую свободу, чем половина мира, Чими. И потом, мы заняты любимым делом, мы реализовали себя в том, что делаем, и добились огромного признания. Мы можем помогать нашим родителям. Я смог помочь маме, Чимин. Знаешь, что я тогда почувствовал? Что ее жизнь стоит того, что мне может быть сложно. Даже не так. Мне сильно повезло, и я за это мало, очень мало заплатил. Даже мой баскетбол, Чимина. Я им болел. Это, конечно, мелочь, но кто тогда мог подумать, что я попаду на NBA? Да, нам порой бывает трудно, родной, порой невыносимо. Когда приходится открещиваться от некоторых ужасающих предложений. Но мы добились того, что можем себе позволить от них открещиваться. Разве мы не счастливее многих, даже наших коллег? Ты еще не раз скажешь — спасибо судьбе, которая мне дала шанс на такую возможность, Чимина, в этом я уверен. Мы счастливчики, верь в это. И потом, мы есть друг у друга. Нас семеро, и мы вместе, — Юнги похлопал по плечу Чимина и встал, направляясь обратно в дом. — Не задерживайся тут долго. Джин уже ждёт всех к столу.

***

      Все семеро собрались за столом абсолютно счастливые и довольные тем, что могут вот так вместе отдохнуть, будто большая семья. Намджун поднял бокал и, вглядываясь поочередно в лицо каждого, произнёс:       — Мы одна большая семья. Вы-моя вторая семья, и каждого из вас я бесконечно люблю. За каждый ваш успех я горжусь вами и каждую вашу неудачу пропускаю через себя. Я люблю вас, родные. Скоро нам всем предстоит расставание, но я хочу, чтобы вы помнили, что я всегда с вами, каждый из вас увезет с собой частичку моей души. Когда сильно будете по мне скучать, посмотрите на небо. Потому что я смотрю на то же небо, что и вы, — закончил Намджун с блестящими от слез глазами.       Ребята улыбались, чокаясь бокалами, Чонгук промокнул свои глаза салфеткой, а Тэ крепко сжал его бедро, поддерживая любимого.       — За нашу будущую встречу в 2025! — произнёс самый младший. И все его поддержали.       Каждый сидящий здесь верил в их светлое будущее, в их новую встречу и новые успехи, что их ждали. Каждый верил в силу их дружбы, а кто-то из них верил в силу их любви, что способна преодолеть время и расстояние. И мы верим…