Натюрморт с садовым шлангом

      — В Городе N снова утро, а это значит, что день будет потрясающим и незабываемым. А наша радиостанция поможет сделать ваше утро еще и музыкальным, поехали!       Штрихи аккуратные, но резкие разрезают бумагу, оставляя графитный след. А тот ли след хочется оставить, когда ты песчинка среди миллиардов таких же? Что даст этот след? Он останется лет на пятьдесят-сто, а потом о нем забудут, как о неинтересном рассказе, который звучал сотни раз.       Штрихи ровные, четкие, как восклицательные знаки в голове, растущие, абстракционные, живые, без ручек и ножек, без сознания и глаз. Как черви, выпуклые, пожирающие все вокруг своей кубической головой-точкой. Откуда они в голове? Вкусно ли им угощение в виде воспаленного мозга?       Линии мягкие, растушеванные, будто их потёрли бумажкой, как в школе, чтобы графитно-черную четкую линию размыть до состояния дыма. Дыма? Следовало бы покурить.       Интересно, зачем Колумб добыл табак? Чтобы было занять чем-то свой рот пока чей-то другой рот занят им?       Взмах головой, взмах кистью. Лишние мысли вылетают, как пробка от шампанского, оставляя на стене свои кроваво-цветные всплески и брызги. Растекаясь по сознанию Ньютоновской жидкостью, вязкой и твердой, в голове все же мелькает мысль о том, что бесполезно всё и пора закурить.       Сизые облака горького, но так противоречиво сладкого дыма плывут барашками, извиваясь и закручиваясь спиралью под потолок, он почти касается их рукой, чувствуя, как ему щекочут пальцы невесомые горячие касания.       Цвета обретают яркость, глаза на бумаге обретают сознание, смотря осуждающе, надменно и холодно, стальные, как небо перед грозой.       — Красиво.       А что есть красиво? Красиво, когда по утру солнце освещает персиковым цветом дома и макушки деревьев. Красиво в саду цветами и пестрыми бабочками, оседающими где-то в подкорке застрявшей картиной. Красиво, когда на завтрак оладьи, да пирожки с джемом, а молоко едва не убегает из сотейника. Морозным утром или знойным летом. Плевать.       Мысли бегут, как спортсмены на кроссе, соревнуясь в своей скорости, будто от этого зависит их жизнь. Будто бежать, вторя, временю для них в приоритете. Будто нет той черной дыры сознания, когда ты отключаешься в полудреме.       Глаза с бумаги смотрят с укором, наблюдают, анализируют.       — Красиво, — голос разрезает тишину, разве что на фоне мельтешит радио. Густой и вязкий сонливо-теплый и домашний голос выныривает из груди. Тихо-тихо. Смех разносится по светлой студии, отталкиваясь от стен и панорамных окон. Отталкивается от карандашей и клячки, от листа и мольберта, от рисунка. От глаз.       Красиво. Но кто мог бы с этим поспорить?       Черты лица острые, о скулы порезаться можно. Тонкие губы, острый, вздернутый нос. Острый взгляд. Слишком остро.       Чувствуется зуд на кончиках пальцев, будто по ним полоснули ножом, будто сотня тысяч маленьких игл вошло под кожу.       Настолько острый взгляд у портрета.       В окно виднеется сад, простой, без изысков — парочка многолетников с раскидистыми соцветиями, цветущие яблони и валяющийся поперек газона садовый шланг кислотно-желтого цвета. Шланг?       Зачем спускаться, думается вдруг, но утолить любопытство все же хочется. Оно мягким перышком щекочет где-то в голове, зудит и звенит, да так, что приходится сбежать по широкой лестнице вниз, открыть настежь дверь и вперить взгляд в нечто несуразно-желтое, что сбило весь вдохновенный настрой.       — Здравствуй, сосед, — салютует мужчина с портрета, вдруг оживая, приобретая краски и теряя всю свою карандашность. Тонкие губы приоткрыты, волосы колыхает весенний ветер, нос вздернут чуть более, чем обычно, тонкие пальцы держат лопату.       И глаза. Серые и все такие же острые.       Помахать в ответ в знак приветствия не было проблемой. Стало интересно, а почему именно взмах руки распространённый приветственный жест? Было бы забавно здороваться, потеревшись носами, как жители Индонезии. Было бы забавно наблюдать за режущими серыми глазами в этот момент.       Одержимость соседом росла в геометрической прогрессии, разбухала и расширялась, слово график с линейным ускорением, словно летящая в космосе планета, словно сотни световых лет, словно черная дыра. Можно привести сотни сравнений, но одно подойдет точно — зависимость.       Наврятли обычный человек выскочил бы из дома, запыхавшись и растрепавшись, чтобы просто поздороваться с хмурым мужчиной, что живет напротив.       Но было очень любопытно — куда девался весь спектр эмоций человека? Все они собрались, покидали оттенки в чемоданы и отплыли подальше?       А можно ли вообще отплыть подальше от такого человека?       Никто не знал.       Эрен тоже.