Будь что будет

Ночь лежала уставшая и не сулила собой ничего хорошего, если бы не Ванина уверенность и готовность прошибить, если надо, головой стены — лишь бы его Алёна отозвалась на его слова и поверила, и заклятие спа́ло. И они снова были вместе. Ване эта ситуация порядком начинала надоедать. Единственным его искренним и непритворным желанием было как можно скорее разобраться со злыми — будь они прокляты — чарами, забрать Алёну, сесть с ней на поезд... и уехать прямиком в Москву. Сыграть свадьбу и больше ни о чём не думать и не волноваться. Но, оказалось, его желания здесь не учитывались. «Операция» по спасению невесты пошла не по плану, и вот Иван уже наблюдал неутешительную картину. Его Алёна, искусственно выведенная из состояния блаженного сна (всему виной этот кот, чёрт бы его побрал) с участием его, Вани — хотя на самом деле он был тут, наяву, но она об этом не знала, — резко распахнувшая глаза, вскочила с кровати, как-то зло уставившись на него, прикрывшись при этом шалью. Он ещё не успел окончательно привыкнуть (и, честно говоря, не очень-то собирался, веря в лучшее) к её переменившемуся в отношении него настроению, однако, чародейка была настроена как никогда решительно и уже начала посылать его подобру-поздорову. Что, конечно же, Ване не понравилось. Он взял на себя смелость попытаться её переубедить. Возможно, это была плохая идея. Но, кто не рискует — тот не женится и вообще идёт на поводу у всего и вся в этой жизни. — Дай же ты мне хоть слово сказать! Ваня я! На тебя наложили заклятие, и я пришёл, чтобы ты позволила мне его с тебя снять. Но... в общем... Ночь, несмотря на общую недоброжелательность, кажущуюся таковой, решила сжалиться над влюблёнными, один из которых лишился знания о том, что он, вернее, она, по-настоящему влюблена. Чтобы помочь им воссоединиться. Неожиданно полная луна (видимо, даже она переживала за их союз) оказалась прямо напротив их окна, у которого они так громко выясняли отношения, и Ваня потерял дар речи от красоты света, разливающегося в комнате по её велению, и от красоты его Алёны Игоревны, которая была не менее прекрасна и до сей томительной секунды, но сейчас стала совсем обворожительна и уязвима. На её личике всё ещё прослеживалась порядком непрекращаемая, ярко выраженная спесь, но что-то в эмоциях уже подутихло, и Ваня мог рассмотреть её без ущерба для себя, и даже взять осторожно за руку. Чему она, что совсем показалось ему диковинным и ненастоящим, не сопротивлялась, вопреки наложенному на неё заклятию. — Ты не думай об этом. Милая моя! Теперь всё будет по-другому. Ты только мне доверься. Он совсем забывает, что, вообще-то, не должен снимать с неё заклятие, вернее, не должен целовать её сам. Но Ваня не выдерживает и целует её первым. «Будь что будет», — думает он, бросаясь в эту пропасть с обрыва. Её губы такие тоскующие, такие терзающие, такие волнующие, будто во сне... Может, они оба спят? Нет, так не может быть... Нежные и чувственные Ванины губы легли на ледяные, уставшие губы Алёны, дабы та вновь зацвела и впустила в себя майские ростки, которые позже, весной, станут цветами, символизирующими их чистую любовь. Любовь всей Земли. Его рука легла на её плечо, а другая обхватила за талию. Стало невыразимо легко целовать её, когда она сама поддалась. Так заклятие, по словам Коврова и Брыля, не будет сорвано с этих поникших плеч, порядком уставших от новой, непривычно тяжёлой ноши ожидания неизвестного, так Алёна не освободится от злых чар, наложенных Шемаханской, но она, по крайней мере, доверится ему. Раскроет своё ледяное сердце навстречу его пылким объятиям, и тогда, может быть, всё станет уже совершенно неважно. И тогда, может быть, она полюбит его уже в этой, непривычной для них обоих, непредвиденно выскочившей перед ними в эти зимние дни, в преддверии Нового года, реальности. Алёна совсем податливая, милая. Он ещё тогда начал ей симпатизировать, при их первой встрече в её новом обличии ведьмы, когда приехал в Китеж-град. Она ещё тогда заметила, какой он видный молодой человек. Как много в нём светлого, неповторимого, как много мужского обаяния и неведомой силы... которая сейчас влекла её через эти поцелуи в страну необъятного восторга и напряжения от скрутившего внизу живота наваждения. Которая обращала в себя через эту веру, посланную сильными руками, призванными обнимать её до скончания века. Он уже не стеснялся в своих движениях и сгрёб её ночнушку куда-то в сторону. Ткань, которой она прикрылась, и вовсе отлетела на пол. Зарываясь в волосы любимой, он почувствовал, как они вкусно пахнут. Чем ближе он находился во власти этого аромата, тем сильнее было его наваждение. Руки исследовали пышные пряди и накручивали на пальцы золотистые локоны с рыжиной, а внутри всё ликовало от того, насколько блаженны и неупрямы были эти губы, сладко выцеловывающие каждый миллиметр его, запуская необратимые процессы, свойственные лишь при виде этой девушки. Алёнушка почувствовала, как её поднимают за талию и кружат по комнате, не разрывая связи тоскующих друг по другу, размазывающих нелепые и долгие поцелуи, раскрасневшихся губ. Ставят на кровать, упирая коленями в простыню и одеяло, продолжая размазывать поцелуи и обнимая пальцами худой подбородок, тонкие скулы, кладя руки на щёки, пылающие не то от смущения, не то от жара наступающего лихорадочного желания перейти в стадию полного подчинения и опустошения. Никогда прежде они не достигали этой стадии, будучи влюблёнными и будучи уже совершенно решительно настроенными на свадьбу, оттягивая момент незнамо для чего — оттого волнительнее было сейчас всё то, что происходит. Беспричинный жар в теле. Мольба, изливающаяся в голосе Алёнушки, тихо стонущем «Ва-ня-я-я...». Дрожащие колени, будто на первом свидании — по ощущениям, прошедшим уже лет сто тому назад точно. Никогда в ней ещё не было столько неизлитой полноты. Столько невысказанного чувства. Никогда она ещё не была столь ранима, столь восприимчива к окружающим событиям. Никогда ещё сердце так бешено не стучало, а в паху не скручивало с такой силой, взывая только к одному, истинному первобытному чувству: желанию оказаться заполненной этим мужчиной, отданной ему целиком и полностью, от начала и до конца. Вначале это казалось безумием, теперь это казалось совершенно нормальным и будто бы даже очевидным. Столь рядовым и в какой-то степени будничным: будто эта страсть существовала с ней всегда, бок о бок. Будто она всегда была ей преисполнена. Будто она изливалась в ней, пачкая своей алой кровью живые внутренности, жаждущие прикосновения любовной неги, тысячи лет: пусть и в молодом теле. Душа, наверняка, была стара и подобного до сей поры не ведала. Оттого так грустно и отчаянно одиноко жилось на свете сперва, эти бренные тысячу лет, до этой минуты. Зачем-то всё стало ясно и очевидно в одну, считанную секунду. Больше незачем было юлить и вилять, притворяться перед самой собой, желая быть тем, кем ты не можешь быть и не будешь на самом деле. Зачем-то всё стало легко и просто, понятно и милосердно. Стало свободно. Так тому и быть. — Ва-а-а-нечка, пожалуйста... «Ванечка» не мог её оставить без долгожданного освобождения, не мог бросить на полпути, не мог оставить и себя самого без нужного и желанного соединения. Хоть и у самого тряслись руки, и мысли уходили не то что на второй — на третий план, сердце бешено стучало, а глаза робко и, в то же время, жадно искали пристанища на Алёнином теле, он понимал, что нужно довести дело до конца. Особенная ночь стала особенной во всех смыслах. Алёна, будучи податливой, не сопротивлялась ни единому движению, тихо принимая блаженное единение с молодым человеком, которого ей назначила судьба и которого разжаловала ей в суженные. Только она сама об этом не догадывалась — в час неведомой злой силы, наложенного на неё заклинания, — но отзывчивость, с которой она вторила всем его прикосновениям, выдавала за неё её настоящую сущность и высказывала надлежащие фантазии, на совпадении которых они и сошлись в этот час ночного безумия. * * * Странная ночь рождала странные мысли. Впервые в жизни хотелось обнять себя за плечи и выяснить, отчего же так бьётся сердце, отчего так бросается в пятки при любом упоминании произошедшего... Алёна едва запомнила, как Ваня ушёл, смотря на неё безумными глазами: не то от переполняющего его восторга, смешанного с удовлетворением, не то от осознания, что, может быть, он что-то натворил, что теперь ни в коем разе не исправит сложившуюся ситуацию. Он долго потом бродил, пиная ногами снег в узких дворах и посыпая им лицо, тяжело моргая, силясь объяснить себе, что это был за порыв, но в итоге, придя домой, просто рухнул без сил и уснул. Следующий день ему всё скажет. * * * Алёна ходила по учреждению сама не своя, брошенная и никому не нужная, хотя она с трудом могла себе объяснить, с чего в ней зародилось это чувство. Вроде бы, ей никто ничего не обещал. Ваня этот просто был (и, возможно, есть, если не, получив своё, отбыл в закат) как-то излишне ей одержим, и она, надо сказать, тоже к нему что-то испытывала. Сродни страсти, взявшей над ней верх прошедшей ночью. Но сейчас всё, что ни касалось мыслей об этом парнише с очаровательной улыбкой и вьющимися волосами, которые было так сладостно оттягивать и в которые было так хорошо зарываться на пике удовольствия, казалось каким-то чужеродным. И всё в окружающей её обстановке. Нельзя так «переключаться». Нельзя делать смыслом своей жизни не работу, а мир, который вертится вокруг ненадёжных эмоций и мужчин, готовых предать в любой момент. Алёна знала это не понаслышке — вот только откуда? В любом случае, её разум требовал объяснения тому, что, по велению сердца, зародилось внутри лёгкой, но яркой вспышкой, пронзив её, оставляя в смятении и сомнении. Внезапно позади себя она услышала чьи-то шаги. Это был Ваня: тот самый, которого она не ожидала здесь увидеть (но хотела и, возможно, предугадывала, отчасти, такой исход, несмотря на иррациональный, в то же время, страх столкнуться). Он был испуганный — немного. И, в большей степени — полный решимости. Заметив молодого человека на том конце коридора, Алёна как-то излишне нервно и глубоко вздохнула, перебирая непослушными пальцами густые волосы, рассыпанные по плечам. Ей, словно, не хватало их длины — раньше, в прошлой жизни (если таковая есть), она носила косу. А теперь, отчего-то, не обладала таким богатством. Алёна, по правде, была, в последнее время, сама себе чужая. Далёкая, непонятная. Сами её мысли пугали её. Она часто отшатывалась от них с безумным ужасом, правда, в следующий же момент — припадала к новым: в этом же роде. Её колебания не несли ей самой никакой радости ровным счётом. Она, как будто, потеряла что-то важное, что у неё отняли. Не так давно, однако. Значит, ещё был шанс всё вернуть? Этой ночью так не было. Этой ночью она была на своём месте. Эти глаза напротив, завораживающие и дурманящие, на мгновения перенесли её туда, где она чувствовала себя свободно и более чем легко, без забот о чём-либо и о самой себе и характере своей жизни. Это, будто, «встряхнуло» её. Ей понравилось ощущать то, что она ощущала, будучи «не в себе» или, напротив — самой собой. Но, стоит заметить, заклятие ещё не было снято. Это была всё та же Алёна. Вернее, не та же — добрая, отзывчивая, ко всем расположенная, горячо влюблённая... Нет. Именно та Алёна, в которую девушка превратилась после колдовства. И, вместе с тем, было что-то, в сущности, новое. Неизведанное. Неясное. Науке так уж точно неведомое. Даже на просторах их института. Ваня зашагал прямиком к ней. Было волнительно взглянуть в её глаза, но, когда он увидел в них что-то, — всё сразу стало ясно. И даже — более чем. — Привет. — робко поздоровался он, сопровождая «свою» Алёнушку трепетным, смятённым, но уверенным взглядом. — Здравствуйте. — несмело ответила она, всё ещё не понимая, что ей нужно делать (и нужно ли?), когда этот, не лишённый привлекательности мужчина, молодой человек, чьи губы и руки столь опытно (как ей показалось, но, на самом деле, — просто влюблённо) исследовали её этой ночью, сам оказался рядом и вновь проявил своё внимание. Сделал шаг навстречу в прямом и переносном смысле слова. Она неловко переминалась с ноги на ногу, перебирала пряди золотых волос в руках, смотрела с нескрываемым восхищением, стеснением... и страхом. Ей было страшно. Но не оттого, что теперь именно он знает все самые потаённые уголки её души, её пристрастия, слабости, что именно он стал тем, кто открыл в ней и «разбудил» спящее томление и кипящую нежность, вместе с тем — жгучую, красноречивую робость и самое отчаянное на свете прощение. Ей было страшно, что он никогда не скажет ей того, что, может быть, она всегда мечтала и жаждала услышать, как истинная девушка. Боялась, что всё вот так закончится. В конце концов, что это было просто сном. Но Ваня оказался настроен решительно. Что, впрочем, её тоже успело напугать. Но ненадолго. — Ты меня, пожалуйста, выслушай как вчера и не перебивай. Хорошо? Она безропотно кивнула. И чего так доверяла каждому его слову, во что бы то ни было обращено? Хотя, во вред ещё ни одно его слово или действие не приходилось: ни ей, ни окружающим. Насколько она успела заметить. — Сначала я должен извиниться. За вчерашний поздний визит. «А я была, кажется, и не против...» — пронеслось в голове у девушки. Но она быстро отвлеклась на его дальнейшие речи. — Я знаю, я сейчас скажу много лишнего. Мне вообще не следует всего этого говорить. Мне сказали... заклятие нужно снимать по-другому. — волнение Вани было не скрыть. Но он продолжал. Отчаянно продолжал, невзирая на собственную неуверенность, окружающую обстановку и непонимающие взгляды Алёны. Которая тотчас же спросила: — Я не понимаю, о каком заклятии вы второй день говорите. Можете объяснить? Он ещё более смутился и не знал, что хуже: оставить её без ответа и — опять — в неведении. Или самому отпустить хрупкую надежду на то, что она, может быть, уже (или на самом деле) не заколдована. И всё будет хорошо. Но время, увы, шло против них. Нужно было решаться. И Пухов принял отчаянное решение. О котором, впоследствии, ни раз не пожалел. — Послушай, Алёна... Ты сейчас можешь меня не понять и не вспомнить. И, наверняка, точно так и выйдет. Но ты хотя бы попытайся. Это нужно... ради нас же самих нужно. Ведь ты была со мной этой ночью, а я был с тобой. Я — твой жених, Ваня. Я приехал, чтобы забрать тебя в Москву, и мы там вместе отпраздновали Новый год. Я уже очень давно хочу на тебе жениться. И я верил, что у нас всё будет хорошо. Пока не убедился, что тебя действительно заколдовали... Я думал, ещё можно что-то исправить. Мы придумали с твоими подружками план: что я попаду к тебе домой, ты увидишь меня, как будто бы во сне, поцелуешь, сама, это так надо, и колдовство спадёт... Но ты проснулась раньше, чем следовало. И я не выдержал: поцеловал тебя первым. А дальше случилось то, что случилось. Он так и не пояснил, что за таинственное колдовство. Но сейчас не это для него было самое важное. Алёна слушала внимательно, не перебивала. Едва заметные слёзы появились у неё в уголках глаз. От того, что она сама не могла контролировать, или по вполне ясной причине — она не знала сама. — И я бы хотел, чтобы всё стало как прежде. Чтобы мы с тобой любили друг друга, уехали и поженились. Детишки там, долго и счастливо, тому подобное... Но, мне кажется, этого уже не будет. Алёна уже решительно не понимала, с чего вдруг позволила коварным дорожкам из слёз взять верх над образом, который она всё утро выстраивала, и, в частности, над безупречным макияжем. Она была не властна над своей же душевной природой. И только слушала своего Ваню. Преданно и боясь упустить каждое слово. — И я мог бы оставить всё как есть... И я мог бы оставить попытки сделать тебя счастливой против твоей же воли. Но я так не хочу. Потому что вижу, что ты тоже ко мне что-то чувствуешь. Даже такая. Теперь настала очередь Вани пустить скупую мужскую слезу. Пусть это не было очевидно, он расчувствовался, держа — он сам не заметил, как это произошло — любимую за руку. В эту же минуту он выпустил её похолодевшие пальцы из своих. Отойдя на пару шагов и собираясь с мыслями, закончил трудный для него и для неё, пронзительный акт признания: — Мне нелегко признаваться в этом. Хотя бы — самому себе. Но, раз уж так получилось... Давай уедем и забудем всё? Я согласен быть с тобой, несмотря на то, что мысленно ты мне не принадлежишь. Принадлежишь другому. — он понял, что она смотрела, прежде, в сторону этого нахала и самозванца Сатанеева. Понял и всё равно не возражал. Отчасти, в его речи, в какую он вложил именно это слепое благородство и подчинение, её это и покорило. Но не одно. — Я буду рядом. Просто. Всегда. Если ты этого захочешь. Ты же вчера была той Алёной. Может, рано или поздно, ты станешь ей опять. Если случится чудо. Если нет — мы просто будем жить. И я бы мог только мечтать о том, чтобы такая чудесная девушка выбрала меня. Разумеется, если ты согласна. Если же нет — я уезжаю и отпускаю тебя. Я буду ждать твой ответ. Внутри Алёны творилось настоящее бешенство. Бой не на жизнь, а на смерть происходил прямо сейчас между её тенью и вспышками света. И она не знала, кому отдаёт предпочтение. Кто на самом деле близок ей больше, чем она сама. В конце концов, почему она и впрямь испытывает что-то заведомо чёткое и определённое по отношению к этому странному юноше? И сможет ли она, отныне, совладать сама с собой — или с новой собой, — если его не будет рядом? И куда она должна бежать? Должна ли? Перспективы, рисуемые в воздухе этим юношей, казались не столь дальними, а вполне себе очерченными. Было любопытно и, что крайне удивительно, необходимо рисовать вместе с ним эти образы далёкого, но счастливого будущего в мечтах. И мечтать пойти по их следам. А что насчёт Аполлона Митрофановича? Ведь она и ему оказывала знаки внимания и давала понять, что неровно дышит к не лишённому привлекательности (особой, не заметной при первых столкновении и беседе) начальнику. Но, однако, как теперь осознаёт, совсем чужому ей по нраву. Так ли это было на самом деле? Или ей двигало отнюдь не то, чем она наполнена с недавних пор?.. Со вчерашнего вчера и робкого пересечения взглядами с Ваней? Много вопросов одолели бедняжку и голову бедной Саниной в одночасье. Когда тот уже собирался уходить, оставляя её один на один со своими размышлениями (он собирался дать ей время, как настоящий джентельмен), Алёнушка, не выдержав, крикнула: — Ваня, стой! — крик, кажется, слышал весь НУИНУ. Он резко развернулся. Зашагал в сторону возлюбленной. Да так быстро направился в её сторону, что у самого сердце чуть не выпрыгнуло из грудной клетки. Внутри всё болезненно сжалось. Ум отказывался верить в происходящее и слепо доверять стечению обстоятельств. Но из подсознания наружу вырывался такой же, как её, отчаянный крик: «Ты всё правильно думаешь! Она выбрала тебя! Ты сделал всё правильно!». Он, неожиданно для себя, широко и даже неестественно улыбнулся. Слишком взволнованно. Проследил взглядом за её: печальным, потерянным, упавшим. Больным — местами, местами — потерявшим смысл и нуждающимся в том, чтобы его и его обладательницу кто-нибудь как можно скорее согрел и вручил счастье до конца дней. И он готов был стать «тем самым». Даже если за всю дальнейшую жизнь она не подарит ему больше ничего, кроме устремлённого на него, тяжёлого и безучастного взгляда без капли любви и сочувствия в нём. А всё это — обманка, не стоящая того, чтобы попадаться на столь хитрые уловки прелестной незнакомки. В контексте всего происходящего. Она и вправду стала для него незнакомкой. Что вдвойне отдавало в сердце тупой болью. — Так ты согласна начать всё со мной? — с долью безумия глядит он в её глаза, надеясь прочесть там согласие — уже безмолвное, и то хорошо для начала — на все дальнейшие авантюры, которые им предложит жизнь. Уехать, попробовать начать всё с чистого листа. Это будет сложно и неожиданно. С учётом ранее выстроенного плана по совместному существованию, ранее налаженной коммуникации в доверительных и несносных в своей обаятельной непосредственности отношениях. Но поправимо. Что она ответит? Снова колени трясутся, а сердце бьётся в никудышном, скупом ритме, отстукивая, возможно, свои последние минуты. Если она не согласится, — он умрёт. В это же мгновение. После всего, что оставила позади их история любви. И после того, как имел радость испытать на себе вопль её отчаяния, так горько отзывающийся на каждое его прикосновение. Оживающий в исследовании каждой болевой точки, на которую приходилось давить в попытках найти что-то живое. Отзывающийся в каждом вздохе, следующим за громким молчанием, наряду со сбитыми и ненадлежащими стонами. Выражающими всю полноту этого желания почувствовать мощь двух любящих тел, слившихся воедино. Но чувствовалось, при этом, только одиночество. Помноженное на пустоту, разливающуюся внутри от первого соединения. Однако, причина была не в Иванушке. И не в ней, как ни странно. Именно поэтому она бы не потянулась к краю его белоснежного свитера, если бы не решилась на это, пробудившееся внутри, восстание. Инорируя все чары заклятия. Она любила его где-то в глубине души, напичканной вдоль и поперёк противоречивыми страхами. Любила. Только боялась себе в этом признаться. И была под влиянием могучих сил волшебства, не в силах, как человек слабый, им противостоять. Она и так сотворила слишком многое. Пошла навстречу, доверилась, размякла и растаяла в его руках. Стала женщиной, коей ей понравилось быть: быть слабой, зависимой, любимой, любящей. Но как? Этот неокрепший росток, который надеялся посеять внутри неё возжеланный ею Иванушка, был ещё слишком мал и не пророс. До весны-то ещё ой как далеко. И, всё-таки, она готова попробовать. Что её здесь держит? Женитьба с Сатанеевым? Бросьте, какие перспективы от этого старого, самонадеянного ухажёра? Должность? Карьера? Тихое семейное «счастье»? По факту — без права на настоящие трепет и волнение в объятиях с «тем самым» в самом что ни на есть волшебном смысле этих слов. Всё это меркнет перед перспективой снова однажды растаять во власти крепких рук, поддаться их очарованию, примагнитившись к ним, не желая отступать и вырыватьс. Всё это слишком зыбко и неверно, как думает она. Может, в следующий раз, когда они воссоединятся, она полюбит сильнее. И её полюбит сильнее её Иванушка... хотя, куда уж сильнее? Ведь он был для неё и только для неё. — Я согласна, Вань. — сдержанно улыбнулась она, ещё не зная, что она обещает. Но уже предвкушая светлые солнечные дни в Москве, которую она отродясь не видела (не помнит или не знает, надо у Вани спросить), но которая уже представляется более магической и прекрасной в своём роде, чем этот странный и надоевший Китеж-град с его магами, чародеями, специалистами в сфере услуг. У Вани как будто от сердца отлегло, тяжкая ноша с плеч спала. Он улыбнулся широко, хотя ещё не мог себе позволить сделать это в ответ на её, очень скромную и неуверенную улыбку. «Однажды она засияет пуще прежнего», — верил он. А влюблённым всё под силу. Это уже время покажет. — Пойдём. — он берёт её за руку и уводит в неизвестном направлении — очевидно, в счастливое будущее. За которое ещё придётся поболеть и крепко постоять. Но он справится. Они справятся. * * * По дороге вдоль длинных коридоров учреждения его окликают с просьбой пройти в кабинет Шемаханской. Точнее, не его, а Алёну. «Ну и ладно, — думает он, — зайдём, теперь уж нам ничего не страшно. Только вот что новое она опять придумала? Не наказание ли похуже незнамо за что? Не пуще бы обратила Алёну во что-то страшное, природе невиданное?» — Ваня, может, не надо?.. — сама Алёна воспротивилась такому визиту. И она не ждала ничего ладного и предвещающего нечто, сулящее глобальные перемены. Не как в прошлый её визит к Кире — а в лучшую сторону. Но Ваня, хоть и сам изнутри весь трясся, заверил, что всё будет хорошо. А верил ли в это? Хотелось бы ему знать. Только вот всё равно пошёл. Вернее, отвёл её и клятвенно обещал с ней зайти, уже порываясь потянуть на себя ручку двери. Даже решительно готов был высказать «самой главной» то, что он о ней думает, пойти против неё после всех её коварных злодеяний и вступиться, если понадобится, за спутницу. Но та заверила, что всё будет хорошо. Прям как он. Муж и жена — одна сатана. Почти муж и жена. И посмотрела на него такими невозможными глазами, что он сразу умолк. И — непонятно как — отпустил её в кабинет. Одну. «Уму непостижимо», — подумал он и устроился на скамью рядом со входом, попутно обращая внимание на подошедшего и усевшегося рядом Коврова. Только Брыля не хватало для полной компашки. Но они сидели вдвоём, в тишине, молча, каждый думая о своём и своё созидая, но, как оказалось позже (и нетрудно было догадаться), — в сущности, это всё было одно и то же. «Теперь непонятно, как всё будет...» Словно гром разразился в ясном небе над славным Китеж-градом. Ване было мучительно, неловко и страшно ждать непонятно чего у двери этого загадочного кабинета. Где вообще всё что угодно могло произойти. Алёна могла превратится обратно: в ту, которую он и полюбил. И которую отчётливее всего запомнил. Но и к этой он уже привык. И чёрт его знает, с какой из них он теперь готов был рвануть в Москву, подальше от магии и чародейства этого?.. Кажись, с обеими. По крайней мере, так в сердцах себе признался он. А могла... Нет, об этом даже думать не стоило. Тишина родилась гнетущая. Первым заговорил Ковров: — Нет, что она там, в самом деле, в конце концов? Ваня в сердцах махнул на него рукой, вскочил, встрепенулся и... продолжил нервничать, только, на этот раз, вышагивая вдоль стены, а не сидя и боясь каждого шороха. Высшие силы, однако, смилостивились над ним. Всё ж таки. Алёна вышла из кабинета совершенно сияющая и совершенно новая. Вернее, старая. С прежним блеском в глазах, играющими ямочками на щеках и преданной мольбой, устремлённой на смятённого и потерявшего всякую способность к выражению мыслей путём говорения Ивана. Ковров сзади, тоже привстав, находясь чуть поодаль от пары, притих и молча смотрел за происходящим. Пока, наконец, не подал голос: — Ну? Что? — нетерпеливо взмахнул руками он. Иван дёрнулся, глянув на него. Потом, правда, сразу отнял взор от работника института и вернул его на Алёну. — Она меня расколдовала. Ванечка, я теперь твоя! — на этих словах она счастливо прыгнула ему в объятия, которые сей час же «закрылись» для них обоих. Позволяя им насыщаться друг другом без оглядки на возможных и ныне присутствующих. Вот ведь и правда — Новогоднее чудо! Ваня обнимал её чуть выше поясницы, а она обхватывала его за шею, прижимаясь всё теснее и уже предвкушая всё более и более близкий контакт: в купе поезда или у них дома, в Москве. Или в её квартире, здесь, в Китеж-граде. Неважно, где, главное — что они будут вдвоём. Ковров сзади тоже облегчённо вздохнул. Теперь главное — передать Брылю. Но он не торопился, наблюдая за идиллией влюблённых. Потом, правда, пару мгновений спустя, всё же решил, что пора, обладая чувством такта, ретироваться. Ваня, если честно, ещё до конца не верящий тому, наяву это происходит или во сне (вдруг он заснул на длительное время, и всё это — не больше, чем плод его воображения?), вдруг осмеливается спросить: — Это правда ты? — не веря своим глазам, прижавшись к волосам, снова заплетённым в тугую косу, по-прежнему обнимая его Алёнушку, не выдерживает он. — Правда! Я сама не верю! — обворожительно улыбается ему в ответ, прижимаясь ближе и теснее. — Вань, а ты купишь мне новую шубку в честь Нового года? — Ну теперь вижу: моя Алёнушка! — смеётся Пухов, не отпуская девушку из объятий, ведя к выходу из злосчастных коридоров института. — Как же я скучал по тебе! В неведении пребывал. Родная... Да, не ожидал он, что всё окажется так просто и решится в один миг, само собой. Он-то был уже готов с той Алёной «и в огонь, и в воду». Но мир, словно, заиграл прежними красками. Ему вручили его любовь и смысл жизни. И не верить в чудеса, отныне, приравнивалось к чему-то преступному. Насладиться обществом той, что истосковалась, оказывается, по его объятиям, было не такой лёгкой и быстрой задачей. Но Ваня припал к пухлым губам и ощутил то, что, среди прочего восхитительного, ощущал вчера... Неужели не будет никаких опасений по поводу грядущих совместных свершений и отобранного прошлого, настоящего и будущего? Только любовь, гармоничное наполнение и невыраженная в проведённых бок о бок минутах тоска, льющаяся «настоявшейся» нежностью. — Пойдём пока. Ещё надо к Новому году нарядиться, проводить как следует и... билет на поезд нас ждёт! И Нина! — А это кто? — Это сестра моя, младшая. Пойдём познакомлю. Даже снег как-то по-особому стал падать за стенами заведения. То, что ещё вот-вот было непонятным, что висело в воздухе невнятным знаком вопроса, стало вмиг очевидным. И от былой неуверенности не осталось и следа. Жизнь в НУИНУ, потихоньку, начинает налаживаться. Оказывается, Киврин послал телеграмму Шемаханской, что, мол, так и так, едет к ней (к ним), очень ждёт встречи, купил подарки, как она и просила. Просит прощения, что задержался. Ни на ком жениться не собирается. Счастливая женщина решила осчастливить и молодых: Ивана и Алёну. Осознав, что напрасно наказала её за то, в чём она и не была замешана. А насчёт Сатанеева она ещё подумает — как грамотно вышвырнуть его из института. Близилось празднование Нового года. Все, постепенно, начали приводить себя в порядок. В главном зале шли масштабные приготовления по благоустройству территории, чтобы достойно встретить предстоящую комиссию. И только этим двоим было ещё совсем не до того. В их глазах зажёгся неподдельный, безумный восторг. Говорящий о том, что ближайшие часы они точно проведут с пользой: друг для друга и для их любви, которую даже чары не способны в свой плен взять. Однако, и наведение праздничного марафета никто не отменял. Пришлось, прямо из состояния взаимного блаженства, перейти в стадию скорейших сборов. Ваня, поглаживая спину своей суженой, блаженно подумал: «а ты и так была моя». Теперь это — точно сказка со счастливым концом. * * * — Так что, значит, расколдовала? — радостный Брыль, похоже, был воодушевлён больше своих товарищей, коих непосредственным образом касалась эта история — Алёны и Ивана. Но это — обманчивое зрелище. Просто все четверо — вышеназванные, товарищ Брыль и товарищ Ковров — столпились в одном из многочисленных коридоров НУИНУ и обменивались улыбками и счастливыми репликами по поводу случившегося. Пока до чуткого слуха каждого из них не донеслась фраза, эхом разносящаяся по стенам университета. — Где Санина? Очевидно, это было Шемаханская. Все дружно переглянулись, демонстрируя отчётливый, непредвзятый, гнетущий страх перед очередными возможными, отнюдь не доброжелательными происками чародейки. В голове Алёны рождались самые странные мысли. Почему Шемаханская опять разыскивает её? Разве всей этой мучительной пытке с превращением из милой Алёны в холодную и сдержанную, рушащую собственное счастье, не пришёл конец? — Санина! Давайте все бумаги, я подпишу. — Какие бумаги? — Как какие? Вам ведь нужно будет переехать в Москву, к жениху. Вряд ли вы здесь останетесь. Я, конечно, буду расстроена, что потеряю такого сотрудника. Но и я, в конце концов, всё понимаю. Давайте заявление, я подпишу. Алёна облегчённо вздохнула. Иван сзади чуть приобнял любимую за плечо. — Кира Анатольевна... — улыбнулась девушка. — Спасибо вам! — Бог с вами, это меньшее, что я могу сделать для вас. Ещё раз простите меня. Пухов, не скрывая в значительной степени удовлетворения, вновь обратил своё внимание на возлюбленную. Ещё немного — и на ней будет красоваться белое изящное платье с рюшами, в котором она проводит уходящий год и отпразднует наступление нового. Ещё немного — и они снова станут тем нерушимым, чем были ещё в недалёком прошлом. Уже совсем скоро состав отправится в Москву из Китеж-града. Их будут провожать, плача, новообретённые друзья (а у кого-то — и старые-добрые, имея в виду Алёну), едва скрывая слёзы, что одолели в столь трогательный момент. Его сестричка поедет с ними, и, позже, они втроём, переступая порог Московского вокзала, поймут, что значит семья: когда вместе и при любых обстоятельствах — за каждого. Ведь друг познаётся в беде. А жених — тем более. Ещё немного — и он приведёт её в свою квартиру там. Они обустроятся, будут мирно жить-поживать да добра наживать. Как всякая правильная пара. Иван был счастлив, что ему удалось вернуть свою любовь. Она поверила. А, значит, — любила. Даже будучи заколдованной. Всё-таки, ему несказанно повезло с невестой. А в ближайшем будущем — с женой. [Говорят, что с каждым годом этот мир стареет, солнце прячется за тучи и слабее греет!.. Говорят, что всё когда-то было лучше, чем теперь... говорят — а ты не слушай! Говорят — а ты не слушай, говорят, а ты не верь! Разноцветный, огромный, весёлый, неподвластный ни дням, ни годам, этот мир ослепительно молод — столько лет ему, сколько и нам! Говорят, что поначалу было всё чудесней, но волшебники исчезли с мамонтами вместе, и в страну чудес и сказок навсегда закрылась дверь... Говорят — а ты не слушай, говорят — а ты не слушай, говорят, а ты не верь!..] — Ваня, скажи... а что, в Москве совсем-совсем ничего волшебного нету?.. Иногда его невеста до смешного напоминала ему младшенькую сестрёнку, Нину. Так же по-детски задавала вопросы и мило морщила носик, когда заранее разочаровывалась в ответе или когда хотела на него повлиять. — Ну... — Ваня почти хотел сказать правду, но передумал. — Не то чтобы совсем нет, конечно. Ну не как у вас в Китеж-граде, это точно! Но своя магия есть. — А какая? — в нетерпении переспросила она. — А вот приедем — покажу. — лукаво улыбнулся он. — Ну так нечестно! — Алёнушка рассмеялась, обращая на себя и без того уделяемое лишь ей внимание молодого человека. И по-новой заставляя его влюбиться в неё. Ну просто само очарование. И как она могла достаться другому? И думать об этом не представляется возможным теперь. Да и не стоит. Когда всё хорошо. — Ну ладно. Хорошо. — Ваня задумался, но ненадолго, как преподнести свой «секрет» о Московском празднике. Они, всё-таки, сорвались на последний уходящий в старом году поезд. Второпях побросали вещи в чемодан (не без использования волшебной палочки, тут-то она и пригодилась!), силясь успеть добраться до города до заветного боя куранта. Перед этим, конечно, как и полагается, «встретив» праздник последний (а для Вани — первый и последний) раз в НУИНУ, в компании самых близких и не очень людей. Которые, так или иначе, сыграли в этой истории свою роль. А теперь тряслись в вагоне — втроём — под мирный храп дедушки из соседнего. Алёна уже начинала жалеть, что не находится сейчас на территории волшебного мира: она бы превратила эти неприятные звуки в мелодичное и праздничное пение соловьёв. Ване очень хотелось, чтобы Москва встретила его невесту и без пяти минут жену радушно. И эта легенда, что он придумал пару минут тому назад, должна была этому поспособствовать. — В Москве принято целоваться в новогоднюю ночь. И загадывать желание. — ухмыльнулся Иван, глядя на свою ненаглядную. — Тогда сей же час сбывается то, что ты загадал, если загадал от души. Только обязательно нужно с душой и... целоваться. И ты увидишь, как совершается волшебство. — Мне нравится такая традиция. — ободрилась девушка. — И что, ещё ни раз не было такого, чтоб не сбылось? — Никогда! — клятвенно отрапортовал Ваня, следом смеясь. И радуясь тому, как же прекрасно, что всё так закончилось. — А с кем целоваться нужно? — тут же находчиво уточнила Нина. — Мы поцелуем друг дружку, а ты можешь нас. Сразу после боя курантов. Или во время. — И всё сбывается? — Всё. — уверял Пухов. — Ты что, не помнишь? — А можно я прямо сейчас загадаю? Вдруг мы до Нового года вернуться не успеем. — заволновалась Алёна. — Успеем. — Я всё равно хочу загадать. Она наклонилась к Ване, что сидел с ней через стол, разделяющий две нижние полки в купе. Ваня потянулся следом. Им было не очень удобно, но пару это ровным счётом ни волновало. Их уста сомкнулись в продолжительном поцелуе, а за окном послышался бой курантов. Так рано? Ещё же сорок минут до наступления нового года... — Ничего себе. И вправду. — отпрянув от будущего супруга, сделала вывод Алёна, мечтательно закрывая глаза и проживая внутри себя момент, которым с ней поделился самый лучший человек на Земле. «Не соврал...» — Ура! Новый год наступил! — закричала, торжественно захлопав в ладоши при виде этого феномена, Нина. — Это не Новый год. — понял Ваня. Сам малость — или не очень — шокированный тем, что сейчас здесь произошло. — Это желание сбываться начинает. Новогоднее чудо действует и до Нового года, если веришь... — А я знаю, что сбудется. Даже не важно, когда и с какими мыслями я загадала. — уверенно, но как-то озадаченно произнесла Алёна, понимая, что чудо, которое бывает только раз в году (а может, и раз в жизни), уже готово встретить её в наступающем... Но до этого ещё пусть и так недолго, но так далеко. А пока — с Новым годом! С новым счастьем. — Вот как. Какое? Поделишься? — Узнаешь. — тихо обронила Алёна. И не только для наших героев. А для всех, кто верит в сказку и впускает её в свою жизнь круглый год, независимо от дня и часа на календаре. — Ну вот. Значит, я прав.