Seems the world is safe this night

Привычно скользит вбок дверь школьного класса, и Киришима не сразу реагирует на звук, занятый проверкой домашних заданий. А когда, наконец, поднимает глаза, чувствует, как пульс проваливается ниже желудка и останавливается среди кишок. У доски Бакуго Кацуки. За четыре года, что они не виделись, его геройский костюм приобрел некоторые изменения, но взгляд — это то, что Киришима узнает всегда вне зависимости от окружающих его деталей. И от этого взгляда мир стремительно тает — капает талыми водами опыт про-героя, стекает авторитет классного руководителя и звенит тонким льдом самодостаточное имя Красного Бунтаря. Эйджиро снова 18, и он снова не знает, что дальше делать. — Так, захлопнулись! Уверен, вы меня знаете. Про-герой Динамит, я буду вести у вас курс по «Поведению в экстремальных ситуациях». Так что закрыли пасть и внимание сюда. Но ведь этот курс должен был вести Деку? Эйджиро наспех улыбается, показывая ошалевшим второкурсникам, что ничего необычного здесь нет и все по плану, а сам не знает, как угомонить сбившееся дыхание. Бакуго… вернулся?.. Они не виделись три… нет, четыре года. Не ссорились, не ругались, но Бакуго как-то незаметно становилось в жизни Эйджиро все меньше и меньше, пока в один прекрасный день, возвращаясь с совместной миссии в вагоне электрички, Бакуго не бросил короткое «прости» в момент открытия дверей и не исчез в толпе перрона. Эйджиро тогда не знал, что думать: примчался к нему домой, звонил, как проклятый. Но квартира была заперта, долгие гудки в телефоне не прекращались. Успел изнервничаться, но все оказалось куда прозаичнее — Бакуго уехал. После они перекидывались редкими смс-ками, но никогда не говорили о случившемся. А еще спустя месяц и этот призрачный контакт прекратился. И Эйджиро принял. Окончательно смирился с тем, что не то что чувства — а даже дружбу с Кацуки стоит отложить в дальний ящик, запереть и запретить себе об этом думать. А теперь… Теперь Бакуго снова здесь. Он недолго ждет, пока к нему вернется внимание класса, сдвигает лоток с бумагами от края стола и нахально усаживается на учительский стол. — Название курса, конечно, придумал какой-то идиот, — полуворчит Бакуго, пролистывая методичку так беспардонно, словно на него и не направлено два десятка пар глаз. — Герои созданы для работы в экстремальных ситуациях. Но мы будем говорить о том, о чем не принято открыто заявлять с экранов и в мотивационной пропаганде. Слабонервные есть? Класс неуверенно переглядывается, но ни одна рука не поднимается в воздух. Бакуго криво ухмыляется, пожимает плечами и идет к доске, где спустя секунды под быстрыми росчерками мела появляются цифры, и Эйджиро слегка недоумевает. Зачем Бакуго вообще брал в руки методичку? Он подготовлен, это легко заметить. — Три героя из десяти погибают на миссиях, — класс из растерянного становится серьезным. — Пять из десяти стоят перед выбором своя жизнь или жизнь гражданского. Четверо оказываются в заложниках. Пятьдесят процентов из захваченных героев подвергаются физическому и сексуальному насилию. Согласно этой статистике, минимум пятеро из вас закончат свою жизнь в луже собственной крови и чужой спермы. — Возмущенный, полный недоверия вздох проносится по аудитории, но Бакуго не обращает внимания. — На этом курсе мы будем говорить о том, как вам это сделать с наименьшими потерями для общества. В повисшей тишине Эйджиро может расслышать, как стучится в окно мелкая зеленая муха. Пожалуй, это было слишком жестко для семнадцатилетних подростков, но в голове вспыхивает красным «почему Бакуго?». После всего пережитого, как ему вообще мог достаться этот курс? Боевая подготовка — да, полевые тренинги — да. Английский на худой конец! Но это… — Вы хотели сказать «как нам избежать этой участи»? — дрожащим голосом переспрашивает отличница Химека. — Курс рассчитан на восемь недель и, внезапно, не включает в себя практические занятия, — игнорирует ее Бакуго. — Сраные методологи зассали за вашу психику. Остается надеяться, что у вас хватит мозгов понять материал на словах. Ехали. Что относится к непредвиденным ситуациям? Лишь несколько секунд спустя начинают подниматься руки. Короткий кивок, и Эйджиро снова засматривается на резкий угол челюсти и впадинку возле адамова яблока. Эти четыре года не сделали Бакуго хуже. Только красивее. — К таким ситуациям относят ситуации похищения героев, их попадания в заложники, шантаж и различные вытекающие последствия, — чуть запинаясь, отвечает красноволосая Куцури, староста класса. — По учебнику прям, — ухмыляется Бакуго, снова занимая удобное место на углу стола. — А теперь вопрос со звездочкой: что является вашим первым приоритетом в таких ситуациях? В груди у Эйджиро начинает крутить свои жернова ржавая мясорубка. Он знает ответ. — Противодействие злодеям! — Помощь другим героям! — Нужно выждать подходящий момент… — Идиоты, — одним словом Бакуго перечеркивает весь поток предположений. — Ваш первый и главный приоритет — безопасность наибольшего числа гражданских. Подчеркиваю — наибольшего. Дошло? Он как всегда груб и немного агрессивен. А у Эйджиро за ребрами мокро и жарко. Потому что нельзя говорить об этом с таким вызовом. — Задача номер один. Злодеи захватили вас и еще двадцать человек в заложники. Вы обезоружены, причуду применить не можете. С террористами ведутся переговоры. Час, второй, третий. На четвертый час, пока командиры ведут переговоры, рядовые злодеи решают развлечься и выбирают девушку из числа заложников. Ваши действия? Первым вскакивает, почти вспыхивая желтой шевелюрой, Юсаги: — Этого нельзя допустить! Я буду сражаться! Сделаю все, чтобы дать им отпор! Презрением в тоне Бакуго можно свинину резать: — Без причуды, да? Ты спровоцировал злодеев, двадцать человек и один герой убиты. Еще варианты. Кухура, девушка, недавно переведенная из класса поддержки, мужественно набирает воздуха в грудь: — Я предложу им себя вместо гражданского. — Три часа переговоров свидетельствуют о том, что снаружи готовят штурм. К моменту его начала ты будешь или мертва, или без сознания. Во время штурма некому будет координировать людей внутри. Двадцать человек и один герой убиты. Следующий. Поведение Бакуго должно раздражать, и Эйджиро почти чувствует, как это недовольство начинает витать в воздухе. А у него самого под ногами зыбко, и глупая в своем обожании улыбка просится на губы. — Вы, что, предлагаете не вмешиваться?! — не скрывая возмущения, спрашивает Куцури. — Для тупых повторяю: ваш приоритет — безопасность наибольшего числа гражданских. Девятнадцать против одного. Иди и запиши на доске, чтоб остальным ясно было. Куцури раздувает ноздри, но к доске идет, и мел скрипит по черному покрытию, высекая неприятную истину. — Задача номер два, — продолжает Бакуго, когда она возвращается на свое место, а остальные заканчивают записывать в тетрадях. — Во время миссии вы оказываетесь в плену у злодеев. Вас провоцируют: словами, мелкими пинками и прочее по списку. Ваши действия? Куцури поднимает руку, но вид у нее крайне недовольный. Что ж, Эйджиро понимает — она терпеть не может, когда ее отчитывают у всех на виду. Ее голос разносится по аудитории чеканной монетой и звенит злостью: — Вы хотите сказать, что и в этой ситуации нам нужно молчать? — Бакуго игнорирует эту вспышку, просто кивает в ответ. — Я могу понять это, но как это связано с приоритетом, который я записала?! — Напряги извилины, — бросает в ответ Кацуки, и Куцури шумно выдыхает сквозь зубы. — Меньше пятидесяти процентов героев, переживших надругательства, возвращаются к профессиональной деятельности. Сдохнув или покалечившись ни за хуй собачий, ты автоматически лишаешь шанса всех тех, кого могла бы спасти в будущем. Сколько это гражданских? — Бакуго высокомерно щерится. — Теперь дошло? Куцури пристыженно подвигает к себе тетрадь, и мятая бумага шуршит под ее пальцами. — Запомните, — голос Бакуго вдруг из насмешливого становится жестким и решительным, и Эйджиро невольно выпрямляет спину. — В этой войне у нас никогда не будет достаточно преимуществ. Поэтому ценен и важен каждый. Ваша задача — выполнять долг героя. И беречь себя, когда обстоятельства этого не позволяют. Потому что любые обстоятельства заканчиваются. А вы остаетесь. И после вы должны будете идти дальше. Эйджиро смотрит. Сердце стучит рваным галопом, между пальцами на руках влажно, и причуда беспомощно бьется на жилках запястий. В горле сухо, а на языке горчит давнее, восторженное «вау».

***

В школьной столовой шумно. Эйджиро бездумно набирает на поднос два вида второго, практически игнорируя гарнир, и устраивается за дальним столом, где обычно они обедают с Каном Секиджиро, все еще работающим в UA. Сегодня его нет, но место напротив пустует недолго. — Здоров, — Бакуго сначала ставит свой полупустой поднос с единственной миской супа и, лишь усевшись напротив, уточняет. — Можно? Эйджиро кивает, торопясь прожевать мясо и улыбнуться одновременно. Он растерян и немного в панике, но когда эти чувства вообще допускались им на поверхность? Его улыбка давно стала надежным щитом, в котором любой может найти уверенность. — Че, как? — полусмеется-полубахвалится Бакуго. — Слышал, твои прибежали жаловаться? — Ну, как сказать, — улыбка Эйджиро становится миротворческой. — Мой класс пока не встречал такого учителя. Но я постарался объяснить им, что подача не имеет значения и у тебя самые лучшие намерения. — Бакуго криво щерится, и Эйджиро продолжает. — Но я и сам не ожидал тебя встретить. В штатном расписании я видел Деку на этой позиции. — А, — отмахивается Бакуго, не сводя вызывающего взгляда с Эйджиро, — это я уговорил его поменяться. — Зачем? — воздуха не хватает, но звучит все равно достаточно свободно, будто бы тиски и не сжимают легкие. Взгляд Бакуго вдруг становится цепким, а ухмылка застывает. Никто со стороны бы не заметил, но Эйджиро это узнает мгновенно. Бакуго всегда так делал, когда говорил о чем-то важном для него, но старался скрыть эту важность от окружающих. — Мне нужен был повод, чтобы приехать сюда. Ну и не уехать побитой псиной, если ты решишь меня отшить. И смотрит, давая Эйджиро несколько секунд паузы, чтобы осознать. И Эйджиро осознает. Мать его, осознает так, что промахивается зубами мимо мяса и прикусывает собственную щеку. Во рту сразу же становится горько, но вкус крови сейчас не имеет никакого значения. Эйджиро смотрит в ответ. Невольно сводит брови в недоверии, вдыхает медленно и по чуть-чуть, стараясь уловить процент шутки в сказанном. И не может обнаружить даже десятой доли. — В смысле? — он все же больше не может улыбаться. А Бакуго в лице не меняется. Но мышцы шеи напряжены, и бицепсы тоже вдруг твердые даже на вид. — В прямом. Ты свободен? Кровь бросается жаром к щекам Эйджиро. Он резко вдыхает, бросает взгляд в прозрачное стекло окна, в зеленые листья растущего под ним кустарника, но ничего успокаивающего там нет, и Эйджиро снова хватает воздух ртом, забыв сохранить присутствие духа. Господи, зачем? Почему сейчас? Запястья предательски дрожат, в коленях пустота. Эйджиро хочется смеяться — истерично, до слез и рвать тщательно уложенные волосы на голове. Он-то был уверен, что чувства к Бакуго прожиты, осознаны и закопаны на заднем дворе его памяти подобно любимой, но мертвой собаке. Но нет — часы психотерапии, литры пива в баре — все без толку. В груди жжет, в голове гулко. Железный привкус на языке звенит в выдохе: — Нет… — в красных глазах Бакуго практически захлопывается тяжелая дверь, и Эйджиро ненавидит себя за следующие слова. — Нет-нет, подожди… В прошлый раз, когда Бакуго приходил за чем-то личным, Эйджиро был лишь инструментом в погоне за силой. За превозмоганием. В попытке преодоления собственных страшных травм. Но сейчас? Зачем Бакуго то, что потребует от них вовсе не суток совместного времени? Но хуже всего то, как внутри все вспыхивает вулканом, отвердевает выброшенной на воздух магмой от одной мысли, что у них двоих вдруг есть шанс. Эйджиро ни на час, ни на секунду не повзрослел, и от этого и больно, и стыдно. — Подожди… — продолжает Эйджиро, собравшись с мыслями и горестно отметив, что несколько секунд его слабости Бакуго не шевелится от слова вообще, даже дыхания не видно. — Я… Я все равно скажу тебе «да». Но сначала ответь, зачем тебе это? Не пойми меня неправильно, но я… я хочу знать, чего мне ждать от этих отношений. Чтобы я не строил себе иллюзий, если снова буду просто инструментом. Взгляд Бакуго теряет жесткость. Еще несколько секунд, в которых право требовательного ожидания переходит к Эйджиро, и Бакуго шумно выдыхает в сторону: — Бля. — Он подпирает висок основанием ладони, пряча лицо от десятков возможных свидетелей. — Я тогда настолько все в тебе сломал? Эйджиро предпочитает не отвечать на этот вопрос. В первую очередь себе: — Зачем? Впервые за день с Бакуго слетает маска крутости и вызова. Он вдруг тоже выглядит на пару лет младше, и легкий изгиб бровей, который в UA наверняка не видел никто, кроме Эйджиро, добавляет его лицу и тону какой-то магической мягкости, от которой происходящее теряет структуру и плавится зыбкой смолой: — Я… долго думал. Ты тогда сказал, что не знаешь, достаточно ли хорош для отношений со мной. Но ты был не просто достаточен. Ты был слишком хорош. Я тебя не стоил. От возмущения, отрицания, гнева можно задохнуться. Бакуго всегда был лучшим. Самым лучшим. Эйджиро не может сдержать гневного прищура, и Бакуго, едва приподняв уголки губ, продолжает: — Сейчас вроде ничего так должен быть. Ну, так что думаешь, Кири? Дашь шанс? Впервые в жизни хочется не то что бы заорать, но даже врезать. Эйджиро крепко зажмуривается, стараясь вернуть в голову все правильное, мудрое, взрослое, запрещая себе эмоции. Господи, да почему же так сложно?! — Ты взял курс, который прямо подразумевает подробное обсуждение кейсов сексуального насилия, просто ради того, чтобы был повод со мной встретиться и сказать, мол, все поменялось? — в голосе Эйджиро неприкрыто клокочет ярость. — Ты мой номер потерял? Не мог просто написать или сказать это по телефону?! — А ты на меня фокус не переводи, — вдруг строго одергивает его Бакуго. — За себя отвечай в моменте, ясно? Эйджиро вздрагивает, смотрит на него несколько секунд, а потом разражается смехом. Громко, свободно, и все оборачиваются и смотрят, пока он наслаждается ощущением этой грубой заботы. Может быть, ему кажется, но это ощущение такое горько-сладкое, что от него нельзя отказаться. Ему было бы проще самому заботиться, чем чувствовать, как Бакуго пытается соответствовать ему. Такому не идеальному, порой трусливому. Блядь. Господи. Эйджиро закрывает глаза, открывает, смотрит на напряженные пальцы Бакуго, испещренные незаметными, почти уже зажившими шрамами. Интересно, а те… те шрамы, они зажили? Или все так же напоминают о себе каждый вечер, когда Бакуго идет в душ? И если все еще напоминают, то как им двоим прожить эти восемь недель, пока идет курс? А если нет, то значит ли это, что все получится просто закрыть, забыть и жить, будто бы ничего и не случилось? Эйджиро хочется сбежать из школы, хотя бы на крышу, хотя бы в тенистый парк, где обедают ученические парочки. Куда-то, где никого не будет. Но все здесь, и Бакуго тоже. — Ясно, — Эйджиро улыбается так, как положено улыбаться Красному Бунтарю. Без страха и сожалений. Он смотрит на Бакуго так, будто бы его самого не надо спасать. — Погнали. Но только без преодолений. Я не хочу их. Его трясет от одной мысли, что Бакуго снова будет перешагивать через себя. Не в этот раз, не с ним. — Ну-ну. Кто бы говорил, — усмехается Бакуго, и со стороны это все наверняка похоже просто на беседу старых знакомых. — Заехать за тобой в три? Эйджиро кажется, будто они гонят коней. Нужно оттормозиться, хотя бы сделать вид, что они оба взрослые и могут принимать здравые решения. Но, видимо, в любви и на поле боя их опыт настолько разный и настолько нерелевантный, что остается только смело идти по граблям. Бакуго прям рвется на это минное поле. Эйджиро пробует заземлить ситуацию: — И что потом? Бакуго только закатывает глаза: — Поедем в какую-нибудь жральню. Меня от местной еды вьетнамские флэшбеки накрывают, — он демонстративно отодвигает от себя миску с супом. — Обсудим, что и как дальше. Что можно, что нельзя. Мало ли, блядь. К тебе пока не поеду, сам в ахуе с происходящего. — Ладно, — останавливает его Эйджиро, чувствуя, как ускоряется темп речи Бакуго и нотки голоса становятся все резче. — Я покажу тебе новую бургерную. Они делают котлеты из мраморной говядины, и у них есть супер-острый соус. Ты оценишь. Бакуго, падкий до специй, усмехается, и Эйджиро ненавидит себя за чесотку на кончике языка, которую он не в силах сдержать: — Почему я? Ты в ТОП-20, у тебя нет отбоя от фанаток. Ты можешь выбрать кого угодно. Любую, которая не связана с тем… с тем дерьмом. Почему я? Осознанность и жесткость в глазах Бакуго вдруг истончаются и больше не существуют: — Их не хочется целовать.