Unter meiner Uniform

      Время близилось к полуночи, и свет во многих окнах округа Пале-Бурбон давно погас, только кое-где ещё можно было увидеть слабый огонёк. Наверняка там сидел какой-нибудь радист, мечтающий о сне, и всё прослушивал частоты в надежде получить от «союзников» зашифрованное сообщение, которое приблизит Рейх к победе.       Что до офицеров? Многие из них уже спали в своих квартирах, наслаждаясь свежим осенним воздухом, но всё же были и те, кто только завершил список дел. Среди них как раз были герой-снайпер и надежда всей Германии Фредерик Цоллер, а также офицер гестапо, хранивший свои «подвиги» в секрете от лишних ушей, Дитер Хелльштром. Они провели весь день в компании Геббельса и порядком вымотались, но, наконец оставив главного человека Рейха, после Гитлера, вместе с его переводчицей в главном зале отеля, свободно выдохнули.       Водитель чёрного «Мерседеса», сиявшего в свете фонарей, уже ждал мужчин на улице. Хлопнув дверцей и сев на кожаное кресло, Дитер позволил себе помассировать переносицу и пару раз наклонил напряжённую шею. Следом за ним в автомобиле устроился Фредерик. Только, в отличие от своего знакомого, рядовой не испытывал какой-либо усталости, — наоборот, чувствовал воодушевление, хотя признавал, что встречи с высокими чинами утомляли. Перенести премьеру «Гордости Нации» в «Гамаар» было прекрасной идеей. Фредерик улыбнулся своим мыслям, и на его щеках появились ямочки. Конечно же, его выражение лица не скрылось от глаз пусть уже уставшего гестаповца. Который раз за день мальчишка витал в своих мыслях? Дитер перевёл взгляд на юношу, не отрывающегося от окна автомобиля, и только многозначительно хмыкнул. У него не было энергии и желания на ещё один диалог.       Путь от Фобур-Дю-Руль, где располагалась одна из главных достопримечательностей Парижа, — Триумфальная Арка, — до Гро-Кайю занял не слишком много времени. С приходом национал-социалистов улицы стали ещё свободнее, отчего порой казалось, что все жители разом исчезли. Только ветер, кружащий сухие листья, давал понять, что жизнь в городе ещё не замерла до конца. «Мерседес» остановился на улочке, которая выводила на Марсово Поле, прославившееся своими ровно-подстриженными кустарниками, величественными фонтами, а также видом на жемчужину Парижа — Эйфелеву Башню. Гул двигателя эхом отразился от зданий, заснувших с приходом ночи, как и их жильцы.       Фредерик невероятно гордился тем, что ему досталась квартира в подобном месте, к жизни в котором стремились немцы даже с более высоким званием, — вот что значит служба родине. Цоллер попрощался со своим попутчиком, и будь Дитер в лучшем состоянии, то отчитал бы парня за отсутствие субординации. Мальчишка ещё не получил звание офицера, а уже позволяет себе слишком многое. Гестаповец подметил, как тот общался с Геббельсом и штандартенфюрером Гансом Ландой. Рядовой высказывался там, где стоило бы промолчать. Не будь он героем, то премьера фильма так и осталась в «Ритц». Но Хелльштром только махнул рукой в ответ и приказал водителю ехать, всё же парень был всего-навсего влюблён.       Фредерик некоторое время смотрел вслед уезжающему автомобилю, а после поправил парадную тунику. Блеск и звон медалей на груди привлекли его внимание, и он мельком взглянул на них, а после поднял голову. Расслабленно прикрыв глаза, юноша глубоко вдохнул, — ему нравился свежий воздух Франции. Всё в этой стране принимало сказочный вид, даже светило на небе, которое, казалось, он видел постоянно, и оно не могло чем-то удивить. Каждый день, проведённый здесь, дарил только приятный опыт, и Фредерик не хотел возвращаться обратно в Берлин, который был для него домом. В его голове уже имелся план переехать сюда по итогу войны, — ему не составит труда попросить своего патрона оставить ему эту квартиру. Улица Монтессюи, несмотря на то, что находилась в центре, была тихой, только запах свежего хлеба по утрам из пекарен на первом этаже мог вытянуть из сна. Прекрасное место для обустройства семейного гнезда.       Уже у себя Фредерик первым делом осмотрелся и заметил плавно двигающуюся тюль в маленькой кухне. Сначала он напрягся и потянулся к кобуре, но после вспомнил, что утром за завтраком оставил двери балкона открытыми, когда выглядывал на улицу. Когда же Цоллер закрыл их, то включил свет во всех комнатах и решил избавиться от униформы. Нет, она была удобной, сидела на нём как влитая и подчёркивала его силуэт, а сам он ощущал на себе взгляды многих женщин и мужчин, цепляющихся за его плечи с погонами, рукава, вышитые серебром, и даже талию. Ему нравилось это внимание со стороны, благоговение, заставляющее чувствовать себя особенным, исключительным, — выше, чем большая часть населения Земли. Но всё же Фредерик не хотел испортить такую прекрасную форму, сшитую специально для него, и поэтому он подошёл к комоду в коридоре, где были аккуратно сложены его вещи: тонкая хлопковая рубашка, брюки, а также халат. И принялся надевать домашний комплект, продолжая осматривать временное место жительства. Нужно признать, руководство Рейха выбрало ему хороший вариант: просторные помещения, высокие потолки, электричество работало почти без перебоев. Такие блага казались Цоллеру, привыкшему к аскетичному образу жизни своих родителей-протестантов, чем-то невероятным. Но что больше радовало парня, так это обилие шкафов с книгами, правда, на французском, лишь пара из них была на немецком, и то одна была словарём, а другая — энциклопедией. Но это не расстраивало Фредерика, лишняя практика ему не мешала, всё же он как солдат и будущий офицер Рейха должен знать множество языков. Парень уже натягивал брюки и сразу же почувствовал некоторую свободу движений и лёгкость. Не сумев сдержаться, рядовой потянулся всем телом, уставшим от застолий. Оно требовало физической работы, которой, по прибытии в Париж, стало куда меньше.       Прошло некоторое время с тех пор, как Фредерик принял душ и уже думал отправиться спать. Его волосы до конца не высохли, и на затылке ещё чувствовалась влага. После нескольких движений вафельным полотенцем, оставшаяся вода ушла, и его пряди, как прежде, стали мягкими и пушистыми. Уже в спальне юноша зацепился за мозолившую взгляд афишу фильма у прикроватной тумбочки. Рядовой недавно смотрел его в «Гамаар» на немецком вечере, как-нибудь он обязательно повесит его на стену, но не сегодня. Фредерику было отчасти стыдно, что вдали от родительского дома он мог позволить себе походы в кино, дорогую одежду, вкусную еду. Фотография матери и отца осуждающе смотрела на него с другого края кровати, гадкое чувство застряло в горле Цоллера, и он отвернулся от ящика со снаряжением, где стояла рамка.       Вместо мыслей о доме в Берлине Фредерик решил наконец лечь в постель, которая немного провалилась под его весом. Матрас был в меру мягким и твёрдым, как раз для хорошего сна. Спина и ноги приятно заныли, и парень вздохнул, отдаваясь ощущению холодного одеяла на горячей после душа коже. Он взбил рукой подушку и перевернулся на бок, уже чувствуя, что в этот раз не получится спокойно заснуть. Парень недовольно привстал и зачесал рукой выбившуюся чёлку. Мозг начал проигрывать всё, что произошло за день, вспоминая, как хорошие, так и плохие моменты, и предлагая варианты, как можно было поступить. В голове Цоллера начался свой «блицкриг». Раз уж начал анализировать, то почему бы не погрузиться в процесс полностью?       Утро встретило Фредерика приятно, не считая испорченную джемом скатерть, когда парень засмотрелся на Эйфелеву Башню и пропустил завтрак мимо рта. Далее, ближе к десяти часам его встретил Хелльштром, — на удивление, компания гестаповца показалась парню не самой плохой, хоть он слышал многое о людях, что служат в тайной полиции. Дитер был немногословен, только пару раз обмолвился о своей службе, а также подсказал, как стоит себя показать во время встречи с Геббельсом, но в основном — молчал и наблюдал. Создавалось впечатление, что от его взгляда мало, что могло скрыться, и это пугало Фредерика, отчего пару раз по его спине пробежала дрожь. Офицер напоминал собой самого настоящего волка, которым в детстве пугала юношу мать, чтобы тот скорее засыпал, того и гляди, как перекусит шею. Но всё же это знакомство оказалось хорошим, а главное — полезным в его будущей карьере, которую обещал ему патрон. Что до Геббельса, то было сложно понять, о чём думает этот человек. Его покровительство приятно льстило, но и было что-то тягучее и тёмное в голосе, движениях и внешности политика, что не давало покоя. Цоллер вспомнил диалог с Дитером в машине:       — Следи за языком во время обеда с господином Геббельсом, — послышалось от молчащего большую часть пути Хелльштрома.       — Что Вы имеете ввиду, господин штурмбаннфюрер? — Фредерик едва нагнулся к гестаповцу.       — Господин Геббельс прислушивается к каждому слову, и в будущем это может сыграть с тобой в злую шутку, — в конце его речь угрожающе затихла. Дитер прямо посмотрел в большие глаза юноши, а после отвернулся и достал из своего кожаного плаща книгу.       Уже позже Фредерик заметил, что те слова оказались правдой. Стоило дольше положенного говорить на французском, как Геббельс срывался и требовал перевода, а безумная идея с переносом премьеры сработала только потому, что Цоллер нравился пропагандисту. Впрочем, оставшаяся часть дня прошла более чем хорошо, если не считать конфликт с штандартенфюрером, который мог бы окончиться плачевно, если бы не вовремя вмешавшийся патрон. С другой стороны, Фредерик был благодарен Ланде за сведения об Эммануэль Мимьё. Такая молодая, а уже управляла кинотеатром, совсем одна, без родственников и поддержки со стороны, так ещё и настолько успешна. Факт того, что в «Гамаар» провели немецкий вечер, говорил о популярности и престижности заведения. Парень заметил, как мысль о ней заставила его на секунду прервать дыхание, а после закрыл глаза и построил в голове чужой портрет, невольно восхищаясь её красотой.

      Стоп.

      Боже, что же он творит.

      В Берлине Цоллера уже ждёт подходящая партия, которую нашли родители, но он впервые испытал влюблённость к девушке, которую, возможно, никогда больше не увидит в жизни. Избавиться от её образа попросту невозможно, она, подобно лозе шиповника, обвила его сердце. Любая мысль, упоминание, встреча, — и шипы впивались сильнее.       Фредерик прокрутил в мыслях самый первый раз, когда он увидел Эммануэль. Парень выходил из кинотеатра и заметил среди однотипной толпы её светлые, небрежно собранные волосы. Она была в коричневых брюках, блузе, покрытой пятнами, и чёрных ботинках, стоило ей обернуться, как Цоллер встретился c холодными, словно лёд, глазами. Он был сражён, прямо как солдат, которого подстрелил меткий снайпер, и мог думать только о том, как её зовут. В тот вечер юноша чувствовал себя максимально неловко, не зная, куда деть чувства, которые уже перерастали во влюблённость, и просто скорее поспешил домой.       На середине пути он перешёл на бег, ему требовалась передышка.       В момент, когда хватило смелости познакомиться с Эммануэль, он выпалил про этот чёртов немецкий вечер. От него не скрылось, что девушка с каждой секундой раздражалась во время разговора. Многие женщины находили рядового приятным на внешность, тогда почему она не обращала на него внимание, раз за разом ударяя холодным тоном? Зря он тогда продолжил настаивать, просто попрощаться было бы достаточно.       «Но теперь ты знаешь её имя», — подсказывало сознание.       Да, теперь Фредерик знает имя этой загадочной француженки, но легче от этого не стало. Ему бы хотелось остаться там подольше и послушать её голос, полюбоваться красивыми глазами, в конце концов, просто ещё чуть-чуть поговорить. Разве он многого просит?       Парень с трепетом представлял, как пройдёт грядущая премьера, удастся ли ему встретиться с Эммануэль, а будет ли она рада его встретить? Сможет ли он увидеть на её лице что-то кроме безразличия? Может, разговор за разговором, и Фредерик сможет войти в главное место любого кинотеатра — комнату киномеханика. Он представлял, что Мимьё расскажет ему обо всём оборудовании, о случаях, произошедших с ней за годы карьеры, и, конечно же, он сам будет рассказывать о понравившихся картинах. Во Франции ценят режиссёров. Слышала ли Эммануэль о Рольфе Хансене?       Так, перетекая от одной мысли к другой, сознание Цоллера дошло до более смелых образов. Он смущённо повернулся к своему ящику, где стояла фоторамка родителей, и положил её лицами вниз. Они будут лишними. Затем парень вернулся к прежнему положению, а после сложил пальцы в замок и закрыл глаза.       Местом всё так же была та душная коморка, в которой находились проекторы. Фредерик постучался в дверь, будучи воспитанным человеком, дождался того момента, когда Мимьё открыла ему, а после попробовал пошутить. Скорее всего, «приём» вышел неудачно, но главное, что она улыбнулась и позволила войти. Одного этого было достаточно, чтобы его сердце начало бить тревогу, а шипы проникли глубже, вызвав обильное кровотечение.       Он видел её в красном платье, подчёркивающем фигуру, которая обычно была скрыта за мужской рабочей одеждой. Девушка поставила последнюю бобину в проектор, и Фредерик подошёл сзади, положив руки ей на плечи и ощутив тепло под тонкой тканью.       Интересно, у неё есть веснушки или родинки?       Немного поразмыслив, парень остановился на втором варианте и вернулся обратно к фантазии. Эммануэль повернулась к нему, привстала на носки, и поцеловала его. Это произошло так быстро и… невинно? У него не было и секунды на размышления, ведь чужие губы и пальцы пропали с его кожи, оставив после себя один фантом.       Щёки покрыл румянец, в груди стало тяжело, а Цоллер снова почувствовал стыд, который был с ним при первой встрече. Он распахнул глаза, и его ресницы затрепетали. Шиповник, обвитый вокруг его сердца и напитавшийся всеми соками, распустился большим цветком.       Прямо над изголовьем кровати висел крест. Фредерик закрыл лицо рукой и тяжело вздохнул, не желая или боясь признать собственный проступок. Он сильно зажмурился, а после привстал и опёрся на локти. Нет, нужно остановиться и отвлечься, — его же стыд заставил его возбудиться. В этот раз Цоллер не сможет сбежать или спрятаться, ведь в этой спальне не было никого — только он сам. Тяжесть в груди становилась всё ощутимее, но вскоре взгляд медленно опустился вниз.

      Это плохо.

      Его воспитывали не так.

      Что-то красное померещилось в сознании. Руки Эммануэль заключили в замок шею рядового, и она продолжала целовать того, аккуратно сминая мягкие губы и оставляя следы от помады.       Цоллер прикусил губу. Образ прекрасной, недостижимой француженки так и не испарился из головы, продолжая и дальше разрывать остатки правил, поставленных семьёй. Казалось, воздух в спальне стал таким же душным, как и в коморке. Было слишком жарко, и сознание Фредерика превратилось в расплавленный воск. Он дотронулся до щеки Эммануэль, нежно провёл большим пальцем по скуле.       Слишком поздно думать о запретах, когда прикосновений хотелось прямо здесь и сейчас. Фредерик прикрыл глаза и скользнул рукой по шее, обводя кадык.       В голове везде был красный.       Эммануэль положила свою изящную ладонь на чужую грудь и легко толкнула его. Он даже не сопротивлялся — желал быть ведомым. На выдохе Цоллер почувствовал спиной холодную стену, прямо рядом с окошком, куда светил проектор. Из кинозала донеслись овации и хлопки. В эту секунду на экране рядовой выстрелил в голову врага Рейха, когда как в этой маленькой комнате, скрытой от глаз всего верха военной немецкой машины, он готов был принять капитуляцию.       Фредерик зажмурился и откинул полы халата, — ткань ещё больше изводила. Дрожащей рукой он накрыл полувставший член, согревая его. Как бы Эммануэль дотронулась до него? Парень рвано выдохнул, представив её нежные пальцы, которые проводили по всей длине, сжимая ткань брюк. Он повторил движение из своей фантазии и закусил губу. Девушка смотрела на него снизу-вверх с уверенностью в глазах, — она знала, как вырвать из него мягкие стоны. Её вторая рука оказалась под туникой и оглаживала его бок, пробираясь ближе к груди. Фредерик так же провёл вверх, чувствуя под кожей напряжённые мышцы. Он не хотел спешить и дал Мимьё всего себя, чтобы та изучила его тело, и как оно реагирует на ласки. Конечно, её прикосновения ощущались бы острее и отдавались эхом, но сейчас, в одиночестве, Цоллеру оставалось только представлять, как она трогала его затылок, чувствительную кожу за ушами и сильные плечи.       Парень облизнулся, и его кадык дёрнулся. Сейчас он не пытался как-то сохранить картину в голове целиком, больше сосредотачиваясь на отдельных образах. Фредерик неаккуратно снял брюки, уронив их на пол, и для удобства развёл бёдра, проведя ладонью по их внутренней разгорячённой стороне, пока другая оглаживала плечи и грудь. Он неспешно прикоснулся к уже вставшему члену. С губ сорвался первый тихий стон, старательно заглушаемый, а непослушная чёлка выбилась снова. Ему уже было всё равно. Он обвёл большим пальцем головку, размазав предэякулят. Эммануэль бы действовала медленно, с грацией, свойственной только ей, и наращивала темп постепенно, изводя его, отчего ожидание оргазма стало бы невыносимым. Цоллер заворожено смотрел на Эммануэль, она хитро улыбнулась, касаясь так… так нежно.       Затуманенный взгляд устремился вниз, и парень сглотнул вязкую слюну, сгорая от нетерпения. Первые, медленные движения нельзя было назвать ласками, — Фредерик старался подстроиться под учащённый пульс и ритм дыхания, которое становилось контролировать сложнее. Он помогал себе бёдрами, качаясь вслед за рукой и желая получить как можно больше. Воздух покинул лёгкие. Отрывистые картины уже полностью слились воедино — Эммануэль просто смотрела на него, но вместо привычного безразличия в глазах была заинтересованность. В ушах звучал её голос, что-то шепчущий на французском. Цоллер отдался ему полностью, ничего не понимая. Рядовой лишился своего прекрасного зрения, давшего ему известность, взамен полагаясь на слух и осязание.       Фредерик согнул одну ногу в колене и перевернулся на бок, избавившись от мешающего халата, из-за которого ему стало жарко. Он сильно нахмурился и запрокинул голову, — волосы давно распластались по подушке и окончательно запутались, что привести их обратно в порядок было бы невозможно. Пока одной рукой наращивал темп, вторая беспокойно перемещалась с шеи, чуть сжимая кадык, затем на грудь, цепляясь пальцами за волосы, и в конце — до низа живота и мошонки, обхватывая её.       — Эммануэль — имя сорвалось на выдохе.       Каждое последующее движение по напряжённому члену выбивало из Фредерика тихий стон. В разуме осталось только биение собственного сердца, жар во всём теле и сбивающееся дыхание. Весь разгорячённый, с испариной на лбу, открытым ртом и розовыми щеками он действительно выглядел как гордость нации. Эммануэль дотронулась до его лица, и Цоллер последовал за касанием, та что-то шепнула, и он распахнул глаза, смотря прямо на неё. В его медовом взгляде читалась мольба, — больше не мог терпеть и желал прекратить. Она поцеловала его обкусанные губы и, прислушиваясь к сбившемуся дыханию, так же часто двигала рукой. Цоллер был жаден и задыхался от опьяняющего удовольствия, нахмурился, уже не сдерживая стоны.       Спустя всего несколько секунд парень резко качнул бёдрами и кончил, часто дыша и сжимая рукой подушку. По спине пробежали мурашки. Фредерик уже позабыл, что воздух в спальне был довольно прохладным. Грудь тяжело поднималась и опускалась, нормализуя ритм. Фредерик лежал распростёртым на кровати и наслаждался послевкусием оргазма, отдающим во всём теле.       Неожиданный поцелуй оказался на его щеке, и красное пятно скрылось за дверью. Эммануэль вышла, оставив растрёпанного рядового одного в тесной коморке. Сеанс был окончен, и нужно было попрощаться с гостями. Фредерик сполз по стене на пол, тяжело дыша. Она дала ему надежду на продолжение вечера, уже в реальном мире, в кинотеатре «Гамаар».