Из жизни бойцовых рыбок

Плакал мелкий робкий дождик. Небо скупо роняло на Мюнхен слезы. Рваные жидкие тучи еле ползли по небу. То и дело дождь переставал вовсе, потом снова принимался за старое. Редкие прохожие все не могли определиться с зонтами – закрыть или нет. Окно одной из вилл, расположенной близ Херцогпарка, было распахнуто настежь, и кто-то с чувством озвучивал уличную атмосферу, уныло наигрывая на рояле все одну и ту же мелодию – то затихающую, то возобновляющуюся, но неизменно тоскливую. У инструмента, ссутулившись, опустив плечи и повесив голову, сидел высокий темноволосый мужчина. Глаза его были закрыты. – Пуци, я, кажется, полчаса назад просила тебя перестать! – донесся из соседней комнаты раздраженный женский голос. – И закрыть окно, между прочим! Может быть, ты и хочешь подхватить воспаление легких, не знаю, лично я – нет. – А я, кажется, просил не называть меня «Пуци»… – угрюмо отозвался мужчина, не прерывая игры. – Почему это – вот интересно? Тебя все так зовут! – удивилась женщина где-то в глубине дома. – От тебя это звучит по-другому, – пояснил он. – ПУЦИ, ты что, издеваешься?! – на сей раз женский голос почти сорвался на крик. – У меня уже голова раскалывается от этого… Что это за дрянь такую ты играешь? – «Эта дрянь» называется «Печальная песня» Чайковского, – ответил мужчина равнодушно. – Что печальная – я слышу. Хоть сейчас иди и пулю в лоб пускай. И вообще, Гитлер этого не одобрит, – категорично заявила женщина. Наконец, она появилась на пороге – роскошная шатенка в вечернем, струящемся до пола платье. – Не сомневаюсь, – ответил тот, кого она назвала Пуци, краем глаза глянув на женщину. – Тебе это платье не идет, ты в нем слишком худая, – прокомментировал он все тем же равнодушным тоном, не переставая бегать пальцами по черно-белым клавишам. – Холод какой… Ты так и не закрыл окно, – быстро простучав каблучками по комнате, она захлопнула раму и обернулась, зябко проводя руками по обнаженным плечам. – Все делаешь мне назло. Эрнст, прекрати, наконец, – раздраженно попросила она, прикладывая к вискам ладони. – Лучше застегни мне ожерелье. Музыка прервалась. Он поднялся из-за рояля и, приняв из рук женщины нитку жемчуга, осторожно, ласкающим движением сдвинул пряди волос с ее белой нежной шеи. Она повела плечами: – Не надо… Ты знаешь, – я этого не люблю. И, после паузы, напряженным голосом: – Что, правда платье на мне не смотрится?.. – Я всегда говорю правду, ты же знаешь. От этого все мои неприятности, – мягко ответил Эрнст. – Но сейчас я солгал, сжульничал, – он улыбнулся, но как-то безрадостно. – Конечно, ты хороша, как всегда… Я вот не в духе. Послушай, Хелена, может, мне все же не стоит идти? – проговорил он просительным тоном. – Не дури, Эрнст. Это, в конце концов, неприлично – не могу же я идти одна. – Ну позвони кому-нибудь… Позвони Роберту, я не знаю… Женщина состроила недовольную гримасску. – Меня и так уже несколько раз спрашивали, не развелись ли мы с тобой. – Мне кажется, в этом не я виноват, – пробормотал он. Она не обратила внимания. ** День у Эрнста Ханфшетнгля, уполномоченного НСДАП по иностранной прессе (или Пуци как его называли, кто дружески, а кто и не очень), не задался с самого начала. Во-первых, он проспал на работу, а на утро была назначена встреча с французскими журналистами. Пуци терпеть не мог опаздывать, так что собирался, как заполошный. Даже позавтракать не успел. Встрепанный и злой, как черт, он явился с сорокаминутным опозданием. Французов не было. Выяснилось, что они и вовсе не показывались, а не исчезли, не дождавшись непунктуального и мысленно матерящего себя на чем свет стоит Ханфштенгля. Их не было не только в Мюнхене, но и вообще в Германии из-за каких-то накладок с расписанием поездов. Но, пока суд да дело, нервы поистрепались порядком. Этих французов Пуци должен был около двенадцати дня привести под ясны очи Гитлера, который имел обыкновение к этому часу эти самые очи продрать и приняться за завтрак. Гитлер был настроен благодушно. Во всяком случае, его голос в телефонной трубке звучал именно так, а уж после того, как выяснилось, что встреча с «лягушатниками» отменяется, Адольф на том конце провода, видимо, и вовсе расцвел. Главный национал-социалист Германии страдал настоящей фобией в отношении бесед с иностранцами. Вернее, от его языкового и межкультурного барьера страдал Ханфштенгль, к месту и не к месту притаскиваемый на любое мероприятие с участием иноязычных приглашенных. – Завел бы ты себе толмача, что ли… – ворчал Пуци. – Вот еще! Чтобы все смеялись надо мной из-за того, что я иностранных языков не знаю! – фыркнул Гитлер. – А в моем присутствии ты, Адольф, конечно же, становишься сногсшибательным полиглотом, – ухмыльнулся Пуци. – Нет, – буркнул Гитлер, – но ты это ты. Когда переводишь ты – это не так заметно. – Нннндааа… – протянул Пуци, невольно оглядев щуплого Гитлера с высоты своего двухметрового роста. – Нас с тобой друг от друга практически не отличишь. Особенно, при ближайшем рассмотрении. Как думаешь, Адольф, вдруг никто не заметил бы подмены? Может, я мог бы горланить за тебя и в пивных, ну, когда у тебя вдохновение в отпуску? Или, что еще лучше при таком раскладе, даже вместо тебя кой-чего получать из партийной кассы. – Получишь еще, - мрачно пообещал Адольф, – дай только срок. – А вот сроков нам больше не надо, – ответил на это Ханфштенгль. – Ландсберга, я считаю, вполне достаточно. Второй «Майн Кампф» немецкий народ не осилит. Ханфштенгль, конечно, бессовестно наглел, зная, что не воспринимая его всерьез, ему многое спишут со счета. Но сегодня на позднем бесфранцузном завтраке с Адольфом выяснилось, что счета могут и заблокировать. Если неумеренно стараться. Конечно, Гитлер был раздражен с самого начала. Видно, кто-то после утреннего телефонного разговора с Пуци уже успел наступить ему на хвост. Эрнст же легкомысленно не уловил Адольфова настроя. Комично прищемив двумя пальцами своей огромной лапищи малюсенькую чашечку чернющего кофе, Пуци продолжал разглагольствовать в своей обычной манере, не замечая, что от раздражения Адольф вот уже десять минут, отворотив от него физиономию, демонстративно пялится в окно. Речь зашла о планах относительно грядущих выборов в рейхстаг. – Если я еще готов признать, что лозунг «Еврей виновен!» непрошибаем в своей лаконичности, вкрадчиво говорил Пуци, не стирая с физиономии ехидного выражения, – то выкрикивать с трибуны похабные байки из «Дер Штюрмера» в качестве предвыборной пропаганды, по-моему, уже слишком. – Народу это нравится, – брюзгливо отозвался Гитлер, упорно разглядывая унылую серость на улице. – Тираж газеты не падает. – Тираж – может быть, но как бы нам в лужу не шмякнуться. Ты хоть представляешь, как будем выглядеть все мы с этой порнографией в лотке для избирателей? – Быдло любит порнографию, – выплюнул Гитлер. – Очень может быть, - усмехнулся Пуци. – Я и сам не всегда ею брезгую. Тут фюрер, надо сказать, резко обернулся и уставился на Ханфштенгля горящими глазами, безуспешно пытаясь определить по бесовской физиономии, серьезен тот или опять придуривается. – Но всему ведь свое место… и время. Мир уже вдоволь насмеялся над фордовскими претензиями к евреям по поводу изобретения губной помады, коротких юбок и новомодных женских стрижек. «Эти стрижки – большевизм», – пропел Пуци. – И куда мы придем с такими лозунгами? Нет, нет! С Фордом нам не тягаться – у нас денег не хватит. – Плевал я на твой мир! – неожиданно взорвался Гитлер. – С этими лозунгами мы придем в Рейхстаг, а вот куда ты придешь со своим космополитизмом, я пока не знаю, – орал он, и Пуци впервые довелось увидеть в его глазах такой лед, что мороз прошел по коже. – Но обещаю подумать. ** В этот дождливый вечер Хелена и Эрнст Ханфштенгль были приглашены в салон Брукманов, чья вилла на Каролиненплатц являлась средоточием светской жизни Мюнхена. В салоне Эльзы Брукман, румынской принцессы по происхождению и жены богатейшего книгоиздателя баварской столицы, собирались люди, имевшие положение в обществе, состояние, достойное происхождение и разделявшие национал-социалистические взгляды хозяев. Иногда, как в случае, например, с Гитлером, достаточно было одного из перечисленных пунктов. Пуци Ханфштенгль – сын мюнхенского мецената, числившийся среди ближайших соратников «будущего спасителя Германии», интереснейший собеседник, к тому же, отменно музицирующий на фортепиано, давно получил безоговорочное право бывать у Брукманов, и ему давным-давно наскучило выступать тут в роли достопримечательности. Будь его воля, он и вовсе перестал бы появляться на этих четвергах, проводя то немногое свободное время, что у него оставалось от партийной работы, более приемлемым для себя способом. Последнее время он чувствовал себя таким измотанным, словно вся та усталость, которую долгое время удавалось отбрасывать в сторону, вдруг разом навалилась на него, и теперь уже не было никакой возможности стряхнуть ее с плеч. Хотелось отдыха. Хотелось забыть об обязанностях и обязательствах. Хотелось сбежать куда-нибудь подальше. Все равно, куда. Хоть ненадолго. Но жена была неумолима. Ей нравилось водить своего долговязого популярного мужа, словно собачку на поводке. Его, одаренного пианиста и завзятого хохмача, не стыдно было показать в обществе. Он служил выгодным фоном ее царственной внешности, на неотразимый блеск которой мужчины слетались, едва лишь распознав, что здоровяк-муж с массивной челюстью и косой саженью в плечах совершенно безобиден. Полагая выяснение отношений с любовниками жены или с нею унизительной пошлостью, Пуци никогда не вмешивался в адюльтерные дела Хелены, о которых уже шушукался весь Мюнхен. Конечно, у него и у самого рыльце было в пушку, но свои связи он умел оставлять тайной, щадя репутацию семьи. Разве это смешно, когда о главном хохмаче Мюнхена травят похабные байки? Теперь травили – он знал. Притом байки самого дешевого сорта – из разряда муж, жена и платяной шкаф. Что ж, если ей так нравится, пусть. Этот вечер не обманул дурных предчувствий Эрнста. Радушный прием и привычное ожидание шутовства в глазах присутствующих, потом, разумеется, эта набившая оскомину просьба «Сыграйте нам, герр Ханфштенгль. Просим! Просим!». И заказы, заказы на мелодии, словно бы все они бросают монетки в музыкальный автомат. У рояля этот здоровяк с грубой физиономией гангстера из американских блокбастеров, которой, по выражению Хелены, только детей пугать, неизменно превращался в предмет всеобщего обожания. Вот и сейчас он чувствовал на себе мечтательные взгляды дам и девиц – Эмили Брекер, Хельги фон Вальдау, Эммы фон Бюлов, Бальдура фон Шираха… Этот последний злобно позыркивал на Пуци из своего угла под абажуром, где демонстративно обхаживал единственную дочь фотографа Гофмана вертихвостку Генриетту. Видно, юный паршивец не забыл, как был с позором выставлен из кабинета Ханфштенгля, куда ввалился с абсурдным предложением взять себя адъютантом, секретарем и еще Бог знает кем. Последний вариант предложил не развязный язык нацистского штудентенфюрера, а его блудливые синие глаза. Пуци такие взгляды умел читать очень хорошо. Он знал – сейчас этот оскорбленный засранчик хлебнет чуток лишнего и станет задираться. И как в воду глядел. Вечер был в разгаре, Пуци по-прежнему предпочитал общество рояля, зная, что это лучший способ избежать пустых разговоров. Теперь уже мало кто обращал внимание на его музыку, и Ханфштенгля это вполне устраивало. Его перестали дергать просьбами исполнить то да это, и теперь он мог спокойно уединиться со своими размышлениями. Но кое-кто, кажется, только и ждал момента, когда толпячок вокруг музыканта рассосется. Бальдур фон Ширах выпрыгнул невесть откуда чертиком из табакерки, возник по правую руку, нахально прислонившись к инструменту. – Топорно играете, партайгеноссе Ханфштенгль, Вы сегодня не в форме! – задиристо заявил он. Пуци поднял на него сонный тоскливый взгляд из серии «Тебя тут кто спрашивал?». – Зато Вы, герр фон Ширах, гляжу, в полном обмундировании, – равнодушно отозвался он. – И, между прочим, зря. Если при помощи формы хотите завлечь даму, то учтите, дам привлекают военные, а не это вот. Вы хоть понимаете, что этот Ваш маскарадный костюм, который и без того не добавляет привлекательности Вашему экстерьеру, в салоне выглядит, простите уж, и вовсе идиотски. Удивляюсь, как Вас вообще в таком виде впустили. Бальдур невольно оглядел себя и поправил штурмовицкий галстук. – Вы, Вы и Ваши высказывания, герр Ханфштенгль… – запыхтел он, раскрасневшись от негодования. – Про Вас давно говорят, что Вы проныра и американский шпион. Теперь я понимаю, что это вряд ли клевета, – зашипел он, понизив голос. – Ну, ну… Не кипятитесь, герр фон Ширах, – со смехом ответил Пуци. – И, как соберетесь писать письмо своей американской бабушке, непременно передайте от меня привет. Последовавшая за этим джазовая вариация на тему гимна Соединенных Штатов на какое-то время снова привлекла к роялю всеобщее внимание, и разъяренный фон Ширах предпочел ретироваться. Пуци сам добился того, что остался в своем углу полном одиночестве. Он не чувствовал азарта к общению, пусть даже в его излюбленном виде язвительного подтрунивания. Тихонько наигрывая какую-то невразумительную импровизацию, он окинул взглядом зал в поисках жены. Хелену, как всегда, окружала группка мужчин, каждый из которых играл перед нею оперением на свой лад. Хелена то одного, то другого окидывала благосклонным взглядом, изредка удостаивала даже словом, от чего одаренный секундным вниманием чуть заметно выпячивал грудь, словно голубь-дутыш. Было время, Пуци и сам не отходил от Хелены во время таких приемов. Он не боялся соперничества, просто был по уши влюблен и ему не хотелось оставлять ее ни на минуту. Сейчас же Эрнст лишь кривил губы, глядя на эти брачные игры и из своего отдаления мрачно изучая голую спину жены. Хелена не стала менее желанна, но противный холодок, проникший в их отношения, заставлял Эрнста держаться на расстоянии. Он все-таки улучил момент, когда рядом с нею не оказалось никого. Быстрым шагом пересек комнату. – Хелена, прошу тебя, поедем домой, – заговорил он вполголоса. – Ты становишься занудой, дорогой супруг, – ответила она, с досадой глянув на мужа. – Поезжай, если хочешь. Я как-нибудь найду провожатых. Пуци не хотел ссориться, но в ее голосе звучало столько презрения, в ее взгляде опять читалась эта надменная насмешка, и захотелось враз покончить с услужливым, предупредительным, всегда внимательным к ее желаниям Пуци-супругом. Да пропади оно все пропадом, если ты и впрямь всегда найдешь кого-нибудь. Быть тебе провожатым… Надоело. Пуци приложил ладонь к губам, делая вид, что зевает от скуки и произнес то, что знал, она не ожидала услышать: – Хорошо, развлекайся, baby. Хелена терпеть не могла, когда он называл ее так. Уже попрощавшись с хозяевами, он все еще чувствовал спиной ее разгневанный взгляд. В холле его нагнал какой-то молодой человек: – Герр Ханфштенгль, – окликнул он хрипловатым простуженным голосом, когда слуга уже подавал Эрнсту пальто. Пуци обернулся. Он узнал облаченного в безукоризненный смокинг юнца, хотя того куда привычней было видеть в коричневой штурмовицкой рубахе. Этот мальчишка, припомнилось Пуци, был из числа странноватой незрелой стайки состоявших при Рёме «бойцов» СА. Курт фон Вестернхаген – потомок древнейшего в Баварии рода. Дворянчик не на шутку заигрался в солдатики, а Рёму всегда нравилось иметь при себе смазливых мальчишек голубых кровей. «Интересно, почему? – подумалось Пуци. – Может, ему доставляет особое удовольствие вставлять аристократишке…. Дескать, я покажу тебе, маменькин сынок, что такое настоящий мужик!». Эрнст одернул себя за эти мысли и приветливо кивнул приближающемуся Курту. – Тоже уходите, Курт? – Да. Без Вас там скучно стало, – ответил тот, принимая от лакея кашне. – Хотите, могу подвезти? – Не откажусь, – согласился Пуци, которого отнюдь не радовала перспектива искать сейчас на темной сырой улице такси. – А то, может, едем ко мне, а? – предложил вдруг Курт, со значением посмотрев на Пуци и белозубо осклабившись. – У меня и выпить есть, и вообще… – И вообще – это хорошо, - отозвался Пуци, пристально и серьезно глянув в нахальные зеленые глаза. Этот липкий взгляд мальчишки без лишних слов говорил, что именно означает «вообще». И это «вообще» сейчас, кажется, было как раз то, что нужно. Эрнст и до разлада с Хеленой не утруждал себя супружеской верностью. Как ни хороша была молодая жена, но уже через месяц брака Пуци понял, что одной ее недостаточно. Ханфштенгль любил и умел ухаживать за дамами. Он не был коллекционером женщин, но ему более чем нравилось *добиваться*. Финальный аккорд – постель, не был здесь самоцелью. Однако последнее время завлекать и очаровывать хотелось все реже, старые как мир игры в завоевание сдали позиции перед простой физической потребностью в сексе. И тут весьма кстати оказался полузабытый студенческий грешок. В гарвардскую свою бытность Пуци, бесшабашный шалопай, пару раз оказывался в постели с одним симпатичным и прилипчивым приятелем. Тот нарочно подпаивал здоровяка Эрнста, от которого у него, как он выражался, «крышу срывало». И не сказать, чтобы Пуци эти ночи были неприятны. Последнее время Эрнст все чаще уходил «налево» именно в мужское общество. С парнями было проще, быстрей. Времени между знакомством и постелью проходило куда как меньше. Не нужно было долго строить глазки, да и опасаться последующих притязаний – тоже. Пуци, не таясь, как следует оглядел Курта. Парень был, в общем, симпатичный, если бы не сильно портившее его слащавое выражение физиономии, вообще характерное для окружения Эрнста Рёма. Но этого можно не замечать, если еще немного выпить. Пуци так отчетливо представил себе альтернативу – возвращение в пустой темный дом, ожидание возвращения Хелены, которая, разозлившись на него за уход, наверняка нарочно вернется попозже – может быть, даже к утру, и будет долго, с нескрываемым садизмом капать на нервы, намекая на свои похождения. – Едем, в самом деле, – проговорил Пуци таким низким бархатистым голосом, что у Курта сладко потеплело в паху. Они вышли на воздух. В темноте во внутреннем дворике тускло отражали фонарный свет капоты машин. – Ваша где? – спросил Пуци парня. – Вон, черный «мерс» – крайний. Ханфштенгль даже тихонько присвистнул. Авто было шикарное. По любым меркам. – Да это, собственно, не мой – родителей, – скромно, словно бы извиняясь, пояснил Курт. – Они в Швейцарии сейчас, на водах, вот я и… Садитесь. Вел парень умело и удивительно ровно для своего возраста, без лихачества, без рисовки. Вообще, получив от Ханфштенгля согласие разделить вечер, Курт, кажется, даже немного струхнул и сидел теперь, словно прибитый. «Черт знает, может, боится, что не потянет?.. Силенок не хватит?» – размышлял Пуци, изредка поглядывая на четкий профиль Курта. Паренек был не из хрупких, но в сравнении с Пуци выглядел почти ребенком. «Я бы прямо сейчас припечатал твои воробьиные плечики к сиденью, – подумалось Пуци. – На заднем сиденье было бы недурно… Но очень уж тесно.». Оба молчали. Пуци за вечер наболтался с лихвой, а Курту, видимо, было не до того. Неожиданно он сбросил скорость. Фары высветили на темной улице какой-то пошатывающийся силуэт. Машина остановилась, поймав его в световой круг, будто прожектор преступника, совершающего побег из тюрьмы. Силуэт недовольно заслонил глаза ладонью. – Да это ж Бальдур! Бальдур фон Ширах! – обрадовано воскликнул Курт. – Чтоб меня! Пьян, как тысяча чертей, по-моему! Все-таки, она ему не дала! – Кто? – на автомате спросил Пуци. – Хенни Гофман. Мы поспорили. Я сказал, что ему слабо. Теперь он мне должен. Подберем? – он с веселой решимостью глянул на Пуци. – Может, не стоит, – неуверенно пробормотал тот. В конце концов, машина принадлежала Курту, и ехали они к нему. «Неужели же, сдрейфил, штурмовик-герой? Обществом Шираха от меня хочет прикрыться.» – Да ладно! Он жутко смешной, если его как следует напоить. А тут уже и поить не надо…. Эй, Ширах! – крикнул Курт, высовываясь из окна. – А ну, канай сюда! Подвезу. – К-куда? – поинтересовался Ширах, не двигаясь с места. – Ты ф-фары выключ-чи… Не вижу нихрена. Ааааа… Кууурт… – протянул он, подойдя к машине. Увидев же Пуци, только мрачно икнул. – И куда направляемся? – Ко мне, – ответил Вестернхаген. – Садись, что ли? Бальдур не без труда совладал с открытием двери и окатил салон сивушным дурманом. – Ширах, ты где так нализался?! – со смехом поинтересовался Курт у плюхнувшегося на заднее сиденье Бальдура. – На улице. У меня с собой… фляга… – пояснил парень и в самом деле, после долгой возни отстегнул от ремня небольшую металлическую фляжку и приложился к ней, едва не выстеклив себе зубы. – Фляжка у тебя?! Ну даешь! – Курт все смеялся. – Ты алкоголик, что ли, а, Ширах? – Н-нет… – Бальдур опять икнул, открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Пуци прямо покоробила фамильярная, уничижительная интонация Курта, но ему лень было вмешиваться. «Интересно, это от того, что Бальдур пьян в стельку или господа штурмовики вообще ввели такой тон в обращении с ним?» – подумалось ему. – Слушай, Ширах, а ты ведь проиграл мне спор! – хитро сощурившись, заметил Курт. – Проиграл, – кивнул Ширах, да так, что, казалось голова от кивка этого оторвется от шеи. – Помнишь, какой уговор был? – спросил Курт, быстро обернувшись назад, и в глазах его мелькнул нехороший огонек. – Помню… Только тут же Ханф-штенгль… герр… – с сомнением проговорил Ширах. Чувствовалось, что с каждой минутой его язык все менее успешно справляется со словами, а уж дурная головушка с мыслями – и того хуже. – Ничего, как-нибудь управимся, – многозначительно пообещал Курт. ** Обстановка в квартире Курта оказалась спартанская – видимо, пускать товарищам по штурмованию в глаза пыль из родительских барышей парень справедливо полагал неуместным. Не хотел прослыть «буржуем». Курт сразу уволок полуживого от опьянения Шираха куда-то в соседнюю комнату, пообещав Пуци: «Мы быстро». Ханфштенгль окинул взглядом тесную комнатку, служившую Курту неким подобием гостиной. Книжного шкафа не обнаружилось – так что эта возможность занять себя, пока «мы быстро», отпадала. Внимание Пуци привлек большой, порядком запушенный аквариум, в котором стайка мелких полосатых барбусов с азартом долбила крупную мраморную скалярию. Пуци постучал пальцем по стеклу. На какое-то время струхнувшие барбусы оставили в покое величественно медлительную рыбу, но вскоре вновь принялись за дело. Пианино. Пуци знал, что Курт с детства занимался музыкой. Должно быть, оправдывает перед камрадами наличие в комнате инструмента, сбряцав по-скорому какой-нибудь маршик на товарищеской попойке. А ведь из парня мог бы получиться неплохой музыкант. Пуци доводилось слышать, как он играет. Правда, это было давно. Сейчас, наверное, музыку забросил. До того ли?.. На пианино стояло несколько фотографий в рамках. Эрнст узнал баронессу фон Вестернхаген – одну из первых мюнхенских красавиц, кажется, и не думавшую сдавать позиций под напором более молодых светских львиц. Ее золотистые локоны, не тронутые сединой, чарующий взгляд ее глубоких глаз (правда кое-кто утверждал, что вся эта очаровательная глубина – не что иное, как близорукость), ее статная фигура по-прежнему не оставляли ее без поклонников. Курт явно пошел в мать, но у сына эти черты как-то пошловато надломились, невольно заставляя выискивать недостатки в его внешности. Да и поклонники у парня были совсем другого пошиба. Пуци вспомнил, как столкнулся однажды в ресторане с красномордым Рёмом и его горлопанящей компанией. Главарь штурмовиков без стеснения лапал Курта за задницу, а тот только посмеивался и хлопал глазами. Вернулись Бальдур и Курт. Последний был чем-то раздосадован, Ширах почти висел у него на плече и жалко причмокивал влажными губами. Галстук на Ширахе отсутствовал, полурасстегнутая коричневая рубаха была измята. – Он совсем ни на что не годится! – проворчал Курт, не слишком заботливо подпихивая Бальдура к креслу и заставляя сесть. – Ты говорил, что он будет смешной, – напомнил Эрнст, выгнув бровь. – Это смешно? – уточнил он, кивнув в сторону фон Шираха, который безуспешно пытался сесть прямее, но все как-то заваливался на бок. – Нет, к сожалению, он уже перепрыгнул в следующую стадию. Не обращайте внимания. Скоро вырубится, – предрек Курт. Пуци вдруг спохватился, – они говорили о Ширахе так, словно тот был предметом мебели. Правда, тот и был безответней мебели. Ему сделалось тошно от себя самого. – Может, его перенести в спальню? – Предложил Эрнст, глядя, как Бальдур пристраивает щеку на кулак согнутой в локте руки. – А! Перебьется! – махнул рукой Курт. – Он и так слишком часто просыпается не пойми в чьих спальнях, – хохотнул штурмовик. – Пить совсем не умеет, а как выпьет, так и лезет целоваться к тому, кто ближе. Вот парни его и повадились по кругу пускать – ему все равно, а компании приятно. О! Глядите! Что я говорил?! Уже дрыхнет. Ширах и в самом деле спал, беспомощно приоткрыв рот. Сейчас в его нежном лице было что-то трогательно детское, и Пуци стало до злости неприятно слышать все, что говорил Курт. – Вы, герр Ханфштенгль, что пить будете? – поинтересовался меж тем хозяин, подходя к небольшому журнальному столику в углу комнаты, очевидно, заменявшему ему бар. – Коньяк, бренди, виски, может быть, вино? – Как ты любишь это делать? – вместо ответа, произнес вдруг Пуци. Парень обернулся, растерянно моргая. Он явно не ожидал такого внезапного перехода. Может быть, ему самому хотелось принять горячительного для храбрости. – В каком смысле?.. – тихо проговорил он. – Ты понял, в каком. Дурака не валяй, – Пуци говорил намеренно грубо, глядя на Курта из-под бровей, подозревая, что дружку вояки-Рёма как раз такое обращение и будет по душе. Курт кивнул и, чуть помедлив, принялся торопливо развязывать галстук-бабочку, потом скинул смокинг. Пальцы затеребили пуговицы на сорочке, плохо справляясь с расстегиванием. – Мне… нравится когда пожестче, – ответил парень. – Но с Вами – почти все равно, как. Вы, как хотите, правда. Только бы с Вами. Пуци ухмыльнулся. – Правда? С чего это? Он отлично видел, как сильно нервничает парень, но нисколько не пытался помочь ему расслабиться. У того даже руки дрожали, мешая расправиться с одеждой. – Вы мне давно нравитесь… но я не был уверен на Ваш счет… Вы понимаете. Пуци не заметил, как вцепился в подлокотник дивана, на котором сидел – тело у парня было восхитительное. Это и под одеждой угадывалось. Теперь же, обнаженный, он так и притягивал к себе. Коснуться. Хотелось коснуться его, хотелось касаться везде, хотелось притянуть, сжать, взять… Сильное и в то же время гибкое, тонкое тело, мышцы не бугристые, а плавные, вытянутые, изящные тонкие запястья, подтянутый живот, узкие бедра. Эта золотистая от загара кожа, розовато-белая за контуром трусов, медные завитки паховых волос, полу-напряженный от одного лишь ожидания ствол. Парень стоял посреди комнаты совершенно голый. Пуци протянул руку. – Иди сюда… – позвал он неожиданно осипшим голосом. Курт послушно подошел, присел на диван рядом, опустил отчего-то глаза. – Ты такой большой… Даже страшно, – прошептал он, где-то вдруг подрастеряв свой недавний гонорок. – Не бойся. Ничего нового не будет, – успокоил Пуци, притягивая парня к себе для поцелуя. Все было на полу – хлипкий диванчик не выдержал бы таких игрищ. Пуци, не долго думая, поставил Курта рачком. На нежной спине при этом обнаружились маленькие кругляши – следы подживших ожогов, словно об парня гасили сигареты или что-то в этом роде. – Кто это тебя так? – спросил Пуци, нахмурившись, но Курт не ответил. Кожа горячая, будто у парня был жар. Он принял в себя с дрожью и громким шипением. Правда, не брыкался. У Пуци сердце защемило от жалости: казалось, он жестоко мучает Курта, но так не хотелось прерываться. Все-таки замер, с трудом обуздав себя: – Мне перестать? – тихо спросил Ханфштенгль, проводя ладонью по взмокшей спине мальчишки. Тот молча замотал головой и как-то немыслимо прогнулся, одновременно чуть подавшись назад. Пуци сжал зубы – теперь он оказался глубже, чем сам позволял себе войти. После этого все пошло проще. Куда как проще. Комнату будто наполнили дурманящим туманом, и сквозь туман этот Пуци все смотрел на разморенную физиономию мирно спящего Шираха, воображая Бог знает что. После развязки – бурной и до животного грубой, с полным равнодушием друг к другу, с бешеными рывками и хрипами, с почти плачущим, уже вырывающимся Куртом, ошалелостью, невменяемой дурью, в которой Пуци не узнавал сам себя, да и не хотел узнавать, – после всего этого парень улегся прямо на ковре и долго лежал без движения. - Не надо этого… – отозвался он слабым голосом на прикосновение к своему плечу. Поднялся. Движения осторожны, неловки. Пуци отказался идти с ним в спальню, и парень, все еще слегка пошатываясь от пережитого изматывающего марафона, притащил ему постельное белье и подушку сюда и небрежно застелил диван. Пуци сказал себе, что полежит немного и уйдет, но сам не заметил, как заснул – под тихое тиканье настенных часов и сопение, так и оставленного в кресле Шираха. Проснулся он от того, что ему было жарко и удивился, обнаружив одеяло сброшенным на пол. На пол с дивана сползла и правая нога Пуци, а между ног в кромешной темноте копошился некто, весьма настойчиво и умело вылизывавший Эрнстов член. – Ты чего?.. Перестань, слышишь… - неубедительно пробормотал Пуци, обращаясь неизвестно к кому и чувствуя, что сонливость стремительно дает деру. – Брось… Будто тебе это не нрааавится… – ответил полупьяный голос Бальдура, и его нежные, влажноватые ладони скользнули по торсу Пуци, вызывав у того неожиданный глубокий стон. – Ох, как же тебе это не нрааавится… – протянул Ширах с тихим смехом, вслед за чем жадно заглотил ртом уже совершенно распрямившегося Пуциного дружка. Ширах явно еще не протрезвел и находился в том самом бесшабашном состоянии, когда человеком всецело правит чистейшая дурь. Возражать было глупо. Ханфштенгль и не стал. Его руки очумело ерошили неугомонную Бальдурову макушку, все быстрее двигавшуюся вверх и вниз. Было тесно, и парню пришлось почти вжаться с спинку диванчика, поместиться вдвоем на котором можно было разве что боком. Они и лежали на боку и, осторожно вскальзывая в тесное пространство меж ягодицами мальчишки, Пуци вдруг подумал, что никогда еще ему не было так сладко, как в этой удушливой тесноте, в этом облаке из пота и похоти. В ответ на Пуцины ласки Бальдур благодарно постанывал, прижимая к губам край подушки, чтобы не разбудить вскриками Курта в соседней комнате. Его трепет и горячечный шепот «Еще… еще… пожалуйста, еще немножечко… ну я прошу… ну вот тааааак…. даааа…» довели Пуци до совершенно невменяемого состояния. Но даже под самый конец он не забыл об осторожности, и уже закатывая глаза от удовольствия, все так же мягко пихался в податливый задик парня. Потом они долго лежали в молчании, прижавшись друг к другу тесно, до последней возможности. Говорить было не о чем. Да и незачем. Кажется, обоих устраивала сугубая безличность связи на одну ночь. – Так я буду Вашим адъютантом? – спросил вдруг Бальдур шепотом. Пуци беззвучно рассмеялся: – Спи уже! Секретутка выискался! Он все ждал, когда уснет парень, чтобы тихонько выбраться из свитого ими уютного гнезда и уйти домой, но так и вырубился сам, крепко прижимая его к себе. Слишком уж хорошо было лежать вот так вот, вдвоем, даже если это ничего не значит. Пускай. Все равно. Так давно у него не было этого. Несколько месяцев назад Хелена добилась обустройства для себя отдельной спальни, заявив, что просто не высыпается от того, что он всю ночь ворочается с боку на бок, сотрясая постель. Пуци и впрямь давно мучился бессонницей, но он был не настолько наивен, чтобы не понимать, что значит отдельная спальня. Жена все реже допускала его до своего роскошного тела. До души же и вовсе было не достучаться – Пуци давно оставил попытки. Он никогда не настаивал, если она, как это все чаще случалось последнее время, отвечала отказом, стоило ему появиться на пороге ее комнаты. Брать силой или же выпрашивать близость, как милостыню, было не в его привычках. Отношения еще раньше дали трещину, теперь слабела и связь плоти. В конце концов, он привык к одинокому ложу, как привык к ежедневной отчужденности. Со своими пассиями Эрнст никогда не оставался до утра. И вот сейчас его вдруг разобрала глухая тоска по чьему-то теплу, по ровному сонному дыханию, по простой близости человеческого существа, не отстраняющегося, не гонящего прочь. В следующий раз от открыл глаза уже под утро. Часы показывали без десяти пять. Комнату заливал противный серый полусвет. Бальдур давно не спал, но затих в объятьях Эрнста, словно не смел пошевелиться до самого его пробуждения. Пошептавшись, решили уйти, не будя хозяина. – У него замок сам защелкивается, – со знанием дела сообщил Бальдур, натягивая изрядно измятые форменные галифе. – Надо только дверь захлопнуть… Ну… или прикрыть. Пуци оделся раньше и, дожидаясь облачения медлительного после вчерашнего Бальдура, склонился над аквариумом. Скалярия с истрепанными в клочья плавниками плавала вверх брюхом. Барбусы вступали в ленивые схватки друг с другом. Один из них с сильным ранением левого плавника безуспешно пытался отступить, нагоняемый и добиваемый другим шустрым и бодрым бойцом. На улице было сыро и зябко, но дождь наконец перестал. Бальдур сиротливо жался к стене дома, пока Пуци долго безуспешно искал такси на безлюдной улице. Наконец, ему это удалось, и оба оказались на заднем сидении автомобиля. Шираха бил озноб, он обхватил себя руками за плечи и стиснул зубы, чтобы не клацать ими. Видимо, его, наконец, настигло похмелье. Он был такой жалкий, серый и осунувшийся, что Пуци не выдержал и обнял его. Бальдур благодарно прижался к плечу Ханфштенгля. – Бальдур, а можно вопрос? – тихо, чтобы не слышал таксист, заговорил Пуци. – Валяйте… – отозвался Ширах, и Пуци улыбнулся на это уличное словечко. Сейчас его смешило, а не раздражало извечное стремление Бальдура разыгрывать из себя простого парня. – На кой черт Вы просились ко мне в адъютанты? – Ну, не мог же я просто ввалиться к Вам и заявить, что хочу с вами переспать, – тихо ответил Бальдур. – Ведь Вы дали бы мне по морде, правда?.. – Пожалуй, что да… – с улыбкой ответил Ханфштенгль. – Выходит, правильно я сделал. Издалека зашел, – хитро подмигнул Бальдур и вдруг сделался серьезен. – На самом деле, я подумал, мы могли бы сработаться. Вы какой-то… неприкаянный. И я тоже. Не знаю, куда себя деть. Помните? Двоим лучше, нежели одному… – Ибо, если упадет один, то другой поднимет товарища своего. Но горе одному, когда упадет, а другого нет, который поднял бы его, – задумчиво продолжил Пуци. – Угу… – кивнул Бальдур. – Но я не это имел в виду. – А что же? – Также, если лежат двое, то тепло им; а одному как согреться? – Бальдур жадно ловил его взгляд со странным отчаянным выражением на лице. Пуци отвернулся, делая вид, что смотрит в окно. От лучистых синих глаз парня и от этих древних и мудрых слов у него нестерпимо защемило сердце, будто кто-то коснулся его стылого одиночества горячей ладошкой в милосердной попытке растопить лед. Но это причинило такую боль, что кричать впору. – Я полагаю, теперь, когда Вы… полежали, нужды в согревании больше нет, – нарочито сухо проговорил Ханфштенгль. – Шшшшто?.. – переспросил Бальдур. – Я говорю: согрелись? Разве это не все, что Вам было нужно? Улица Франца-Иосифа. Вы ведь тут живете? Бальдур молча хлопнул дверью, впустив в нагретый салон порцию стылого воздуха с улицы. 2006 г.