Случай на Патриарших

Глупо было надеяться, что мои забеги в мокрой пижаме на голое тело по беспощадной ноябрьской погоде пройдут даром. На следующее же утро я проснулась с противным комом в горле и жутким кашлем, а от заложенного носа и недостатка кислорода раскалывалась голова; градусник показывал отметку, медленно, но верно приближающуюся к градусу чистого спирта, и явственно указывал на необходимость принятия мер по восстановлению здоровья. На телефон редакции как всегда ответил Алекс, который сперва принял мой простуженный голос за голос какого-то пропитого алкоголика. — У тебя хоть таблетки какие дома есть? — деловито осведомился мой помощник, шурша бумажками в трубку. Дел в редакции было невпроворот, и моя болезнь была совершенно некстати. — Парацетомол и виагра, —прогундосила я, гаденько хихикнув. Из небольшой коробки с наклейкой «Аптечка» на меня одиноко смотрел блистер парацетамола. Следы иных лекарств отсутствовали. — Фу, лисица, без подробностей, — я была уверена, что Алекс на том конце провода закатил глаза. — Ладно, в обед заскочу в аптеку, и к тебе. А пока лечись своей виагрой. По традиции, Алекс сбросил вызов раньше, чем я смогла ответить. Проглотив таблетку парацетамола, я побрела в спальню. Каждый шаг к постели давался с трудом, так что я уповала хотя бы на пару часов сна. Знобило до такой степени, что зуб не попадал на зуб; тело же требовало закутаться одновременно и в плед, и в одеяло, и в тулуп, хотя мозгами я понимала, что на деле у меня жар. Когда через пару минут я, наконец, начала проваливаться в неглубокий сон, в дверь кто-то позвонил. Прикроватные часы показывали начало двенадцатого, Алекс же говорил, что придет в обед, а никого другого я не ожидала. Поэтому я продолжала лежать в постели, игнорируя трель, доносящуюся из прихожей. Уверенности в том, что я физически смогу дойти до двери не было, так что я не стала испытывать судьбу. Спустя минуту звонок повторился, отрывистый и настойчивый, заставляя меня заткнуть уши подушкой. Даже сквозь ее плотную ткань я могла слышать, что звонили короткими очередями, будто подпрыгивая к звонку и нажимая раз за разом. «Дети балуются» — промелькнула мысль в моем уставшем сознании, и я закрыла глаза. Казалось, что по ту сторону двери поняли, что никого нет дома и ушли. В воцарившейся тишине я погружалась в долгожданный сон, когда внезапно прямо у моего уха раздался крик: — Однако, милочка! Распахнув глаза, я резко приняла сидячее положение, но немного успокоилась, увидев склонившегося надо мной Коровьева. Он выглядел так же, как и в прошлый раз, хитро смотря на меня сквозь разбитые стекла своего пенсне. Тут из-за его спины выплыло черное шерстяное нечто, и я догадалась, что ко мне пожаловал сам кот Бегемот. — Ну-с, Елизавета Викторовна, чего заперлись на все замки, мм? Мы же не какие-то там убийцы или того хуже — коллекторы, — дергая длинными усами, осведомился у меня Бегемот, вытаращив блестящие зеленые глазищи. Его пристальный изучающий взгляд заставил меня поежиться. Да, одно дело читать про говорящего кота, а другое — видеть его воочию. Хотя, казалось бы, должно ли меня это удивлять после встречи с самим дьяволом? Бегемот грациозно преодолел расстояние до моей постели, и в два прыжка оказался ко мне ближе. В носу защекотало, и я громко чихнула. Бегемот от неожиданности взвизгнул и выпустил когти. Когда я чихнула второй раз, кот сморщил морду и закатил глаза в знак недовольства. — Ой, голубушка, совсем вы захворали, — Коровьев любезно протянул мне платок, одновременно отвешивая легкий подзатыльник коту. — Представляете, как бы это выглядело перед мессиром? В таком виде перед Ними появляться нельзя-нельзя. Категорически! Но не беда, Елизавета Викторовна. Да-с, вам очень повезло, ведь у нас имеется замечательное лекарство. Мы вас сейчас им нашпигуем. И будете ну совсем как новенькая. Лучше, чем были. От последней реплики я окончательно пришла в себя и приготовилась сопротивляться, но Коровьев уже раскрыл небольшой кожаный саквояж и принялся копаться внутри. — Не то, не то, это тоже не то, — мужчина остервенело мотал головой, вытаскивая из маленькой, как мне казалось, сумки, всякую ерунду — какие-то промокашки, тряпки и веревки. Когда он вытащил оттуда весло и табуретку, у меня буквально отвалилась челюсть. Бегемот, заметив это, промурчал, растягивая букву «м»: — Пятое измерение, мадемуазель, ничего необычного. Да уж, действительно, ничего необычного — я с ужасом взирала на массивную острую бензопилу, которую сейчас держал в руках Коровьев, боясь, что это именно то лекарство, после которого я буду «как новенькая, лучше старенькой». Мужчина почти ласковым взглядом пробежался по лезвию пилы. — Не волнуйтесь, дорогая моя, это вовсе не для вас. Столь замечательным изобретением человечества мы стрижем Бегемоту когти, — радостно пояснил Коровьев, размахивая пилой прямо перед моим носом, заставляя меня вжаться в спинку кровати. — Зажали когтеточку для бедного котика, — послышался недовольный возглас Бегемота, но уже откуда-то из-под кровати. Видимо, пилы не одна я здесь побаивалась. — Нашел! Нашел! — воскликнул Коровьев, с энтузиазмом поднося ко мне маленький стеклянный пузырек, внутри которого плескалась сомнительного вида черная жидкость. Я неуверенно приняла пузырек из его рук, и откупорила пробку. Принюхавшись, едва поборола в себе рвотные позывы. Отвратительная черная жижа испускала густой, тяжелый запах, напоминающий испорченные яйца, смешанные с тухлой рыбой, и пропитанные гнилым болотом. Содержимое склянки бурлило, шипело и явно понимало, что его вот-вот хотят выпить. — Ах, какой аромат! — воскликнул Коровьев, будто он наслаждался самым изысканным в мире парфюмом. Я, в свою очередь, зажала нос, стремясь укрыться от удушливого запаха зловонного зелья. Выглядело оно так, словно в его составе присутствовали сушеные крылья летучих мышей, консервированные глаза ящерицы и подобная тому гадость. Коровьева же это совершенно не смущало. — Ой! Забыл! Перед приемом внутрь необходимо добавить еще один последний секретный ингредиент — шерсть оборзевшего кота. Бегемот, а ну вылезай, — Коровьев принялся размахивать руками, пытаясь выманить Бегемота из-под кровати. Кот тут же заверещал: — Сударыня, требую запротоколировать акт возмутительной клеветы! Прошу без промедлений обратиться в службу защиты животных! Ведь кот оборзеть, ну никак не может. Это удел собак. А коты по своей природе исключительно благороднейшие существа. Коровьев, пропуская мимо ушей болтовню Бегемота, решительно отогнул край одеяла, свисавшего до самого пола, и нагнулся, чтобы заглянуть под кровать. Но как только он это сделал, из-под другого угла кровати высунулась пушистая черная морда, и через секунду Бегемот уже лежал у меня на коленях, ластясь под руку, и показывая язык Коровьеву. Тот лишь погрозил баловнику пальцем. — Пейте тогда так, любезная. Не такой уж и важный был этот ингредиент. Я бы даже сказал — нужен как собаке пятая нога, — съехидничал Коровьев, вновь протягивая мне черное варево, которое издало какой-то урчащий звук, заставляющий меня сморщиться. Пить эту бурду мне совершенно не хотелось. — Не дамся, у меня ваш заложник, — я выставила перед собой Бегемота, прикрываясь им, словно щитом. — А он нам и даром не нужен, этот ваш заложник, — усмехнулся Коровьев, снова хватаясь за бензопилу, и пару раз завел ее для пущей убедительности. От рокочущего звука работающей пилы я подскочила на ноги, почти утыкаясь головой в потолок. Силы взялись неведомо откуда, видимо чудо-лекарство начинало действовать еще до его приема внутрь. — Примите лекарство, мадемуазель, прошу, — горячо воскликнул Бегемот, дергая передними и задними лапами, норовя вырваться из моей цепкой хватки. — Зелье натурально безвкусное. Клянусь своими усами! Развернув кота к себе, я посмотрела ему в глаза — не похоже, что он лукавит. От таких резких движений мой организм, избавившийся от адреналинового всплеска, снова потребовал вернуться в сидячее, а лучше, в лежачее состояние, и я осторожно легла обратно. Бегемот тут же вырвался из рук и, обиженно фыркнув, мотнул хвостом так, что угодил мне аккурат по лицу; затем спрыгнул с кровати и, не забыв отдавить начищенные ботинки Коровьеву, с довольным видом направился на кухню, поближе к моему холодильнику. Коровьев с прищуром посмотрел коту вслед, но тут, кажется, вспомнил, зачем они сюда заявились, и снова переключился на меня. — Елизавета Викторовна, любезная, ну вам же лучше будет, — сменил кнут на пряник Коровьев, усаживаясь подле меня, прикладывая холодную ладонь к моему горячему лбу. — Вы поймите, нам Мессир головы открутит, если узнает, что вам хуже стало. А вот это уже интересно. — А как Мессир, — начала я, пробуя на вкус это странное прозвище Воланда, — вообще узнал, что я заболела? — Вот в этом-то и заключается искусство Мессира, — с важным видом произнес Коровьев, словно диктовал отрепетированную речь. — Профессор Воланд знает то, что нам самим даже и не снилось. Он при желании и мысли читает, и настроение улавливает, и эмоциями питается. Я недоверчиво исподлобья взглянула на мужчину. Коровьев тут же отвел глаза. — Это кольцо? — мой вопрос прозвучал как утверждение. — Это кольцо, — с виноватой улыбкой подтвердил Коровьев, скосив взгляд на блестящий камень на моем безымянном пальце, который теперь отливал каким-то желтым оттенком. — Как оно вам идет, мадемуазель! С его помощью Мессир может отслеживать ваше состояние. Сейчас ваш камень желтый, а желтый — значит болезнь. — У нас с подружкой в детстве такие кольца были, — хмыкнула я, предаваясь воспоминаниям. Колечки в зависимости от температуры тела меняли цвет, каждый из которых в специальной табличке означал «настроение». От мысли какой цвет показало бы такое кольцо, одень я его на Воланда, мне стало смешно, и я засмеялась, тут же заходясь приступом кашля. Коровьев зацокал, неодобрительно покачал головой, и снова протянул мне зелье. Смекнув, что вариантов отступления у меня больше нет, да и болеть на третьем десятке лет уже не так весело, как в детстве, я, с чувством поражения, взглянула последний раз на неприятную жижу, зажала нос, и целиком выпила содержимое пузырька. Вкус действительно отсутствовал, и я уже обрадовалась, что легко отделалась. Подняв взгляд на Коровьева, я заметила, что он странно вытаращился на меня, отчего-то побледнел и попятился к двери. Долю секунды я не понимала причины смены его настроения, как вдруг я увидела, что моя кожа стала желтой, позеленела, чтобы через мгновение окраситься в ярко синий. Я не смогла сдержать своего истошного крика, на который тут же прибежал Бегемот, осматривая меня своим хитрым взглядом. — Ненужный ингредиент, ненужный ингредиент, — передразнил он Коровьева, который нервно теребил пуговицу своей клетчатой жилетки и мерил шагами мою крохотную спальню. Я же в ужасе таращилась на свою кожу и не могла поверить собственным глазам. — Я смурфик, — заключила я, вскакивая на ноги. Кашель и температуру, действительно, как ветром сдуло, но о таких побочных эффектах никто меня не предупреждал. Коровьев выставил руки вперед в примирительном жесте и затараторил: — Елизавета Викторовна, вы только не нервничайте. Все под контролем. У нас имеется антидот, — с этими словами он снова подскочил к саквояжу, и извлек оттуда новый пузырек — на этот раз с серебристой жидкостью внутри. — Вот! Оно отменяет действие всех зелий. Всенепременно вам поможет, стоит только захотеть. Делать было нечего, поэтому я, не задумываясь, осушила новый пузырек. В отличие от первого, это зелье имело сладковатый привкус, напоминающий кисель. Подняв глаза, я обнаружила, что Коровьев и Бегемот смотрят на что-то над моей головой с таким выражением, словно они увидели призрака (хотя и это не должно было их испугать). Чуть приоткрыв дверь шкафа, чтобы посмотреть в зеркало, я остолбенела. Мои каштановые волнистые волосы превратились в красные и кудрявые, и всем своим видом напоминали клоунский парик. Я беспомощно глотала ртом воздух, не в силах сказать что-либо. — Дурень, — завопил Бегемот, прыгая на Коровьева, — ты просроченное зелье дал. Что теперь делать? Мессир нас точно прибьет. Мысли мои были слишком заняты, чтобы заметить, что они и так умерли много лет тому назад, и никто прибить их не сможет. Я прислонилась к стене, и закрыла лицо руками. Бегемот и Коровьев активно спорили, совершенно меня не замечая, и старались перекричать друг друга. Внезапно из коридора донесся знакомый голос: — Лиз, а чего у тебя дверь открыта? Ты забыла закрыть что ли? Черт. Наталья Дормедонтовна. Мы втроем застыли, как статуи, в бесконечной паузе, глядя с ужасом друг на друга. Шаги неумолимо приближались к спальне. В полной растерянности я кивнула Коровьеву в сторону двери, намекая, что ему надо выйти и что-то придумать. Коровьев активно начал махать руками, протестуя, но Бегемот буквально вытолкал его за дверь. Сама же я, стараясь шевелиться как можно тише, нырнула под одеяло с головой. Скрытая под ним, я напряженно прижимала к себе края ткани, прислушиваясь к звукам из коридора. — Добрый день, мадам, — почти пропел Коровьев. — Вы, должно быть, Наталья Дормедонтовна, Елизавета Викторовна много-много о вас рассказывала. Воочию вы намного прелестнее, чем на словах. Честь имею познакомиться. Мое воображение моментально нарисовало перед моим внутренним взором выражение лица Натальи Дормедонтовны от такого словесного потока. — Вы кто такой? Где Лиза? — соседка не сдавала позиции, напирая на собеседника. — Фамилия моя Коровьев. Я ремонтник, — на этом моменте я прыснула в подушку. Говорить женщине, у которой всегда что-то ломалось в доме, что ты мастер по ремонту — это отчаянный шаг. Осторожно откинув одеяло, я высунулась одним глазком наружу. Дверь в спальню была прикрыта, за исключением маленькой щелочки. На цыпочках, прижимаясь к стене, я подкралась к двери, и опасливо выглянула в коридор. Как я и предполагала, услышав эти слова, Абрикосова расцвела (как абрикосовое дерево) в приятной улыбке и всплеснула руками, словно встречала долгожданного гостя. — Ой, так что же вы раньше не сказали! — соседка взяла под локоток своего собеседника. — Полагаю вы, как любезный джентльмен, не откажете старой одинокой женщине, и посмотрите смеситель на моей кухне? Я тихонько захихикала, смотря на чары Натальи Дормедонтовны. Тут о мои ноги кто-то потерся и выяснилось, что не одна я промышляю шпионажем. Уши — кисточки Бегемота шевелились, и он даже поднялся на задние лапы, чтобы лучше видеть. — Не могу наблюдать здесь никакой старой женщины. Мадам, да вы в самом расцвете сил и энергии, — галантно поклонился Коровьев, словно утонченный кавалер давно минувших эпох. — А одиночество, как известно, поправимое состояние. На этих словах мы с Бегемотом заговорщически переглянулись, и мне почудилось, что кот мне подмигнул. — Ну скажете тоже, — кокетливо засмущалась Абрикосова и легонько подтолкнула Коровьева к выходу. — Пройдемте — пройдемте, господин Коровьев. А то я волнуюсь, что затоплю весь дом. Послышались их удаляющиеся шаги, и входная дверь со скрипом хлопнула. Услышав характерный щелчок, я перестала сдерживать рвущийся наружу смех и, согнув колени, принялась хохотать. Воздуха катастрофически не хватало, поэтому в перерывах между смешками я начинала задыхаться. Бегемот, который развалился на моей кровати, тоже хихикал; хвост его ходил из стороны в сторону. — А ведь Наталье Дормедонтовне девяносто с лишним лет, а до сих пор кокетка, — заметила я, вытирая рукавом пижамы слезы от смеха. — А Коровьеву почти пятьсот, а он, однако, тоже не теряет хватки, — ехидничал Бегемот, — Бонвиван, что называется. Я улыбнулась, но стоило моему взору устремиться в зеркало, улыбка сползла с моего лица. До сих пор я была синяя. «В «Аватар» без кастинга бы взяли» — хмыкнула я про себя. Только я хотела поинтересоваться у Бегемота, что же делать с моей синькой, тишину нарушила очередная трель дверного звонка, от которой у меня задергался глаз. Я подошла к двери и посмотрела в глазок. Там, на тёмном фоне лестничной клетки, выступал силуэт Алекса. Как же все не вовремя! — Лиз, ты спишь там что ли? Открывай давай, — для пущей убедительности Алекс постучал кулаком в дверь. — Ой, Алекс, это ты? Спасибо, что пришел. Я…не хочу тебя заражать. Повесь, пожалуйста, пакет с лекарствами на дверную ручку, а я его потом заберу, — изо всех сил я изображала сиплый и изможденный голос. — Не, так не пойдет. Наумыч тут передал тебе бумаги на подписание, сказал, мол срочно, — настаивал Алекс. — Ты за меня не переживай, у меня же знаешь какой иммунитет сильный. Как у быка. «Но не факт, что сильная психика». — Подожди одну минуту, пожалуйста, — попросила я, отлипла от двери, и принялась метаться по квартире в поисках решения моей синей проблемы. Схватив из шкафа водолазку, я оперативно натянула ее на себя. Волосы завязала в полотенце, а на лицо нанесла какую-то маску ядовитого зеленого цвета. Набросив на руки первые попавшиеся перчатки, я поняла, что выгляжу как сумасшедшая, но времени придумать что-то получше не имелось, а деваться было некуда. Распахнув дверь, я пожалела, что не взяла фотоаппарат, ибо лицо Алекса выражало крайней степени удивление. Несколько секунд он рассматривал меня, хлопая глазами. — Это ты так болеешь? — наконец смог произнести он, по его лицу поползла хитрая ухмылка. — Лиз, ну захотелось тебе устроить спа день, ну так бы и сказала. — Да, я правда себя паршиво чувствую. Нашла в закромах какой-то антибиотик немецкий, — почти что не лгала я, — и он так хорошо на ноги ставит. После одной таблетки гораздо лучше себя чувствуешь. Ну и поспала еще пару часов. — А чего в перчатках дома? — нахмурился Алекс, рассматривая мои перчатки странным взглядом. — Да вот решила прибраться, а резиновые кончились, представляешь, — натянуто рассмеялась я. Неизвестно сколько бы продолжались мои мучения, если бы из спальни вальяжной походкой не вышел Бегемот. — С каких это пор у тебя кот появился? — вытаращил глаза Алекс. — И почему я, как главный кошатник в мире, не в курсе? — Да я на передержку взяла, знакомый попросил. На пару дней, буквально, — очередная ложь слетела с моих губ, и я почувствовала неприятное тянущее чувство вины. Втягивать во все Алекса совершенно не хотелось, но и врать лучшему другу было против моих сил. Придется потом что-то придумать. Алекс наклонился, чтобы погладить Бегемота, но тот ощетинился и зашипел, прячась за мои ноги. — Не у профессора Воланда ли ты случайно взяла этого кота? — невинно поинтересовался Алекс, а я чуть не поперхнулась. — Это ты почему так решил? — Да так, — пожал плечами Алекс, но продолжал хитро улыбаться. — Видел вас вчера выходящими из офиса. Хорошо смотритесь вместе. Не знал, правда, что тебе нравятся мужчины постарше. — Алекс, — если бы моя кожа не была сейчас синей, а волосы — оранжевыми, я бы покраснела до кончиков волос. Воланд абсолютно точно мне не нравился, но обстоятельства складывались так, что рано или поздно, я окажусь в его полном подчинении, а моя жизнь будет находиться в его руках. — Еще и немец, айн-цвай и все готово. Слушай, а это не он случайно твой «немецкий антибиотик», м? — поиграл бровями друг, натягивая похабную улыбочку. Я закатила глаза и покачала головой. — И это мне говорит человек, который от слова «виагра» упал в обморок покруче любой кисейной барышни. Ладно, давай уже сюда бумаги на подпись, сваха. Пока я расправлялась с документами, Алексу кто-то позвонил, и он, крикнув мне на прощание что-то наподобие «секс — лучшее лекарство» и «все болезни нипочем, если ночью спишь с врачом», схватил бумаги и умчал обратно в офис. — Интересные у вас друзья, Елизавета Викторовна, — материализовался рядом Бегемот. На его мордашке виднелись остатки сметаны. — И не говорите. Бегемот ушел на кухню, по всей видимости, доедать мои запасы сметаны. Я же направилась принять душ, полагая, что синий оттенок смоется с меня как краска, но чуда, конечно, не случилось. Синий оттенок упорно оставался на коже, не поддаваясь никакой мочалке, словно он проник в самые глубины моего существа. Когда я наконец вышла из душа, с чувством разочарования и заварила себе кофе, вернулся еще более потрепанный, но не менее довольный Коровьев. Он сообщил, что уладил все с Натальей Дормедонтовной (знала бы она кто починил ей кран), и что настало время навестить Воланда, ведь только он сможет что-то сделать с моим посинением. Навестить Воланда. Это было…необычно. Не каждый день можно прийти к самому дьяволу и надеяться, что он решит твои проблемы. Странно, но в моей ситуации это оказалось единственным выходом. И как я докатилась до жизни такой? Воронка ада, в самом что ни на есть буквальном смысле располагалась в 5 минутах езды от моего дома, что не могло не пугать. Коровьев, с любезной улыбкой, открыл передо мной дверь автомобиля, и, словно дым, растворился в воздухе, приказав Бегемоту сопроводить меня. В Москве уже начинало темнеть, а солнечный день неумолимо уменьшался. Сквозь облысевшие ветки деревьев я заметила яркий красный свет в одном из верхних окон дома, он мерцал как мрачная звезда. Без сомнений, именно там располагалась «нехорошая квартира», куда мы, минуя один лестничный пролет за другим, поднимались с Бегемотом. Дверь нам открыла Гелла, на которой из одежды присутствовал только передник. По-кошачьи выгнувшись в дверном проеме, она осмотрела меня сверху донизу своими огромными демоническими глазами и загадочно ухмыльнулась. Наконец, она махнула рукой, и, виляя бедрами, проводила меня до гостиной, и не обронив ни слова, удалилась. Я осталась некоторое время стоять, растерянно оглядываясь то на латунную дверную ручку, то на странное убранство темной прихожей. Тут меня сзади подтолкнул Бегемот, мол: чего встала, так и помрешь синяя. В гостиной царил мрак, словно завеса таинственности препятствовала разглядеть ее интерьер до мельчайших деталей. Единственным светилом в этой мрачной обители был камин, напротив которого возвышалась темная фигура Воланда. Он курил сигару, редко сбрасывая пепел за решетку камина. На несколько минут воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в камине и моим неровным дыханием. Воланд, конечно же знал о моем присутствии, но оборачиваться не спешил. Между тем, я украдкой рассматривала его — даже облаченный в домашний халат, он выглядел статно и властно. Его свободная поза источала крайней степени уверенность в себе. Я же, наоборот, чувствовала себя не в своей тарелке на чужой территории. Аура нехорошей квартиры буквально давила на меня, блеск камина чудился мне каким-то жутким, заставляя нервно сжимать и разжимать кулаки. Я не смела войти дальше без приглашения, Воланд же продолжал молчать. Потушив, наконец, сигару, он взял с каминной полки какой-то продолговатый стеклянный ящичек, больше похожий на гробик, нежели на сахарницу. Резким повелительным жестом, все также не поворачиваясь в мою сторону, он приказал мне подойти ближе. На мгновение мне показалось, что этот жест адресован не мне, но тут Воланд поднял свой испытующий взгляд, буквально прожигая меня своими сияющими глазами, сквозь серый туман, носящийся в воздухе после сигары. Неровными шагами, боясь споткнуться о богатый ковер с ворсом из бархата (по нему были разбросаны крупинки серой амбры, и с каждым шагом ковер отдавал благоуханием тысячи весенних первоцветов) или выкинуть любую другую глупость, я подошла к камину. Воланд все еще внимательно смотрел на меня, я же отвела взгляд, занимая себя разглядыванием необычного предмета в его руках. Корпус стеклянного ящичка был искусно просверлен дырочками. Воланд, заметив мое любопытство, открыл ящичек и протянул свой указательный палец. На него тут же взметнулось блестящекрылое насекомое, в котором я распознала жука-скарабея. Тельце жука затрепетало, он пошевелил крылышками и, поднявшись на руку своего покровителя, вцепился в нее. Воланд поднял ее, некоторое время пристально наблюдая за насекомым, а затем слегка встряхнул ею, и жук тут же взмыл к потолку, кружась в странном танце. Шум его крыльев во время полета издавал звук, похожий на жужжание небольшого пропеллера. После того, как в девять лет меня ужалил шершень, и я чуть не умерла от анафилаксии, с насекомыми у меня были весьма натянутые отношения — я их боялась до истерики и панического ужаса. Не задумываясь что творю, я спряталась за спиной Воланда, хватаясь за его крепкие плечи руками, как за спасательный круг. На удивление, он позволил мне буквально висеть на нем. Наверное, моя бурная реакция на маленькое насекомое просто повеселила его, и ему стало интересно что еще я могу сделать. Стоит отдать должное, издеваться он надо мной он по-джентльменски не стал. — Достаточно, — велел Воланд, и жук, совершив еще нескольких грациозных движений туда и сюда, принялся снижаться. Он широко расставил крылья, подлетая к лацкану халата своего господина. Я же шарахнулась в сторону, отцепившись от Воланда, и борясь с желанием спрятаться под стол. Краем глаза заметила, что дьявол как-то странно повел плечами, но списала это на разыгравшееся воображение. Жужжание прекратилось, и я осмелилась наконец посмотреть на моего крылатого мучителя (какого из двух?). Но не смогла удержаться от нервного содрогания, когда увидела, что скарабей превратился в блестящую, недвижимую брошь. Он застыл, держа между своими лапами бледный шар, выполненный из лунного камня, олицетворяющий, собственно Луну, то есть победу тьмы над светом. Теперь само насекомое напоминало черный камень моего кольца. Воланд вновь устремил на меня свои потемневшие глаза. Наконец, он прервал тишину: — Не пугайтесь, он — мой любимец и вреда вам никогда не причинит, — пояснил мне он, слегка улыбнувшись. — Знали ли вы, Елизавета Викторовна, что скарабей — единственное насекомое, которое ориентируется по звездам, а вдобавок единственное животное, которое ориентируется по Млечному Пути. Я мотнула головой, не совсем понимая к чему он ведет этот светский разговор о фауне. — Вы, должно быть, терзаетесь мыслью живой ли он? — ехидно поинтересовался Воланд, все дальше вгоняя меня в ступор своим хорошим расположением духа. — Он живой, и обладает достаточной долей разума. Я кормлю его, и он знает меня; в этом заключается высшая форма цивилизации большинства человеческих существ: они знают, кто их кормит. Как вы видите, он совсем ручной. — Сейчас принято считать, что в жизни — смерть, — в презрительной усмешке скривился Воланд, — но этот принцип в корне не верен, как и многие избитые человеческие принципы. «В смерти — жизнь», — вот правильная трактовка. Хотите узнать как я нашел этого жука, не наскучу ли я вам своим рассказом? Я, словно зачарованная, лишь молча кивнула, не в силах отвести взгляд от насекомого, мерцающего в свете огня, словно его жилы были пропитаны фосфором. С минуту Воланд молчал, его взгляд скользил по моему лицу, словно он пытался проникнуть в самую глубь моих мыслей. Затем он прошел в сторону кресла, неясно откуда возникшего, отодвинул его с грацией хищника, и, придерживая за спинку, указал мне сесть. Повиновавшись, я отметила, что сам он остался стоять за креслом. Его присутствие давило на меня невидимой тенью, словно темной вуалью, обволакивая каждую клеточку моего тела. Ощущение его тепла и близости проникало сквозь кожу, заставляя сердце биться быстрее. Горячее дыхание, словно дуновение из преисподней, опаляло мой затылок, вызывая табун мурашек, пробегающих по моей шее. — Итак, это случилось просто. Я присутствовал при развертывании одной египетской женской мумии. Ее талисманы описывали ее, как принцессу благородного царского дома. Вокруг ее шеи висели несколько драгоценностей, а на груди — кусочек золота, толщиной всего лишь в четверть дюйма. Под золотой пластиной ее тело было обернуто множеством благоуханных покрывал, и когда они были сняты, обнаружилось, что тело посреди груди сгнило, и в пустоте, образовавшейся от процесса разложения, было найдено живым это насекомое, такое же блестящее, как и сейчас. От этого рассказа мне сделалось дурно; но обернуться и посмотреть на Воланда я не решалась. На секунду, когда, казалось бы, ближе уже некуда, и я и так нахожусь в пропитанной терпким мужским одеколоном ловушке, Воланд наклоняется еще ближе. Его движения плавные, словно танец с таинственной мелодией, которую слышит только он. Чужое горячее дыхание опаляет мою щеку, заставляя меня вздрогнуть. Его губы приблизились к моему уху, и я напрочь забываю что такое «дышать». Воланд, не торопясь, наслаждается моим смущением, словно дирижер моих чувств. — Египтяне считали, что тело умершего, разлагающееся после смерти, содержит в себе зародыш новой жизни — бессмертную душу, которая после смерти тела, освобождаясь, воскресает в мире ином и продолжает свое путешествие в мире небесном. Скарабей — символ импульса, который получает душа для небесного полета, для возрождения в мире духовном, после того как в ней начинает умирать все материальное. Для меня же это насекомое служит ценным доказательством (если бы я вообще нуждался в нем) неразрушимости зачатков сознательного существования; сами посудите, у него есть глаза и чувства вкуса, обоняния, осязания и слуха, и оно получило их вместе с разумом из мертвого тела женщины, которая жила, любила, грешила, и страдала более четырех тысяч лет тому назад. Принцесса этого царского египетского дома имела порочную и кровожадную душу… и вот она здесь. Голос Воланда, бархатный и завораживающий, томно шептал мне на ухо слова, вызывающие ледяную дрожь и необъяснимый ужас. Этот эффект подкрепляло горячее дыхание, склонившегося надо мной мужчины. Я вжалась в кресло, пытаясь немного отодвинуться от него. Воланд резко выдыхает, рывком отстраняется, почему-то сглатывает и возвращается к камину, на этот раз становясь спиной к огню. В его движениях в тот момент было что-то странное и сюрреалистичное, как будто на мгновение его бесстрастная маска треснула, и взгляд скользнул по моему лицу с неожиданной уязвленностью и…скорбью? Чем я вообще могла его оскорбить? Невидимое напряжение в воздухе, словно пронзительная стрела, скользнуло в мою душу. Чтобы избавиться от этого вязкого чувства, принялась разглядывать более внимательно волшебного жука. Его блестящие бисерные глазки сверкали, как мне теперь казалось, враждебно. Переведя взгляд на горящие языки пламени, я задумалась, может ли это маленькое насекомое отражать перемены в настроении своего хозяина? — Вы сегодня немногословны в отличие от предыдущей нашей встречи, — резонно заметил Воланд, прерывая мой внутренний монолог. В его руке появилась коньячная рюмка, наполненная янтарной жидкостью. — Вино? Бренди? Виски? Роль радушного хозяина ему явно нравилась, меня же она, напротив, пугала. Я даже забыла, что сижу вся синяя с красными волосами. — Благодарю, не стоит, — я наконец-то смогла сделать больше, чем помотать головой в стороны, как болванчик. — Глаза жука очень разумны, и, по правде сказать, пугают меня. — Безусловно, она имела красивые глаза, — вдруг сказал Воланд, заслонившись за блеском бокала, чтобы на мгновение скрыть от меня свои глаза. Это было странно. Но когда он снова взглянул на меня, его взгляд оставался пронзительным, влекущим меня в бездну неведомых мне чувств. — Она? Кого вы подразумеваете? — Королеву, конечно, — ответил он, очевидно забавляясь, — милую усопшую даму; ее изысканные черты, ее сила, ее сладострастие — некоторые из данных свойств должны были сохраниться в этом существе, принимая во внимание, что оно питалось только ее плотью. Меня передернуло от одной мысли о такой картине. Воланд, меж тем, сделал очередной глоток алкоголя и взглянул на меня с еле заметной блуждающей улыбкой, которая скорее омрачила, чем осветила его лицо. — Ничто не может всецело уничтожиться, Елизавета Викторовна, особенно чувство. Впрочем, скоро вы сами в этом убедитесь. Его слова звучали как намеки из другого мира, и я, совершенно сбившись с толку, лишь молча кивнула в ответ, не имея понятия, что он имел в виду. — Как я могу видеть, вы подверглись уникальному лечению Коровьева и Бегемота, — резко перевел тему собеседник, словно не было этого заумного разговора. — Не лечению, а мучению, — поправила я, насупившись. Воланд ухмыльнулся, от чего вокруг его глаз появилось множество мелких морщинок. Сегодня он был излишне обаятельным, а значит ему что-то нужно. Поставив на камин бокал, он щелкнул пальцами, и в следующее мгновение моя кожа и волосы приняли привычный цвет. Я смотрела на это волшебство как завороженная. — Теперь, когда все в порядке, в качестве извинений предлагаю отужинать со мной. В горле застрял ком. Несмотря на почти дружеский тон, которым со мной общался Воланд, желания оставаться здесь совершенно не было; но я понимала, что меня никто, собственно, и не спрашивал. Моя воля – ничто перед его властью, а значит сопротивляться бесполезно. Я коротко кивнула. Вдруг за окном ярко сверкнула молния, сопровождаемая страшным раскатом грома. Я вздрогнула от неожиданности, Воланд же оставался совершенно равнодушным, только глаза его блестели в темноте, как глаза кошки. — Какая гроза! — заметил он. — Такой гром зимой — довольно необычное явление. Гелла! Служанка вошла, ее бледное лицо походило на белую маску среди мрака. — Время ужина, — распорядился хозяин, и Гелла тут же удалилась. Что ж, вечер обещал быть долгим.