Нус, голубчик

      Кто сдал. Этот вопрос не сильно мучил. Он просто осел в голове и не давал покоя. После каждого допроса, после каждого милого разговора Мастер не мог не думать, кто же его сдал. Друг, дорогая сердцу женщина, кто-то из его знакомых писателей, или он уже стал слишком неугоден союзу писателей. Кто. Кто обрек его.       Вы сами знаете. Так ему ответил следователь, удивительно весело улыбаясь. В окне за ним чернели кресты с распятием. Один крест он видел из своей камеры. Белый снег, который из темноты только сильнее слепил глаза.       Пилат его не отпускал. Может он сам себя предал. Когда написал не все, что думал. Может, когда он сам не верил в то, что писал. Может, когда писал про кого-то скрытого. Но так и не нашёл его.       Бреда не было. Он был в самом что может быть адекватном состоянии. Только сокамерники шли к начальству и в страхе раскрывали свои тайны, только бы не быть рядом с ним. А он даже во сне не разговаривал.       Принудительное лечение. Это хуже тюрьмы. Мастер же был в своём уме. Он все понимал. Он мог принять даже расстрел, смерть, да хоть каторгу. Но ссылка с указанием неисправности самого важного, души, была чудовищной ошибкой. Он никого не обвинял.       За что. Этот вопрос ударился в нем лишь в тёмной машине. Ударился, как и он макушкой на ухабистой дороге.       Шизофрения. Это не про него. Не про него же. Он Мастер. Он не достоин имени. Имени, которым его назвали в церкви. Ведь в советах так не принято. Но он Мастер. Не больной. Просто Мастер.       Только с этим словом-диагнозом-приговором пришлось смириться. По нраву он все равно был спокойным. Не буянил. Хоть на теле и появлялись невесть откуда синяки. Не кричал. Хоть горло дерло и голос хрипел.       Хорошо. Пусть лечение. Если же он здоров, то не заболеет.       Дни тянулись. Уколы, таблетки, терапия, разговоры.       Может он сказал что-то лишнее своему доктору. Теперь с доктором Стравинским он пересекался и на электротерапии. Клетка, в которую его садили, в ней как нельзя сильнее он ощущал, что это такая же тюрьма. С припиской о полной свободе более изобретательных надзирателей. А те что ни раз этим пользовались.       Однажды за завтраком его разбудил шум. Худорлявый мужчина вырывалася из рук саниторов, что конечно же было не впервой, но он так шипел и слал проклятиями, играл в роль своей головы. Он был слишком чёрным для стерильной чистоты.       За ужином Мастер подсел к нему. Ни говоря ни слова он поглощал баланду и иногда посматривал на него. Возможность получить излишнее внимание доктора только немного колыхало, к счастью за ужином он не присутствовал.       В след уже уходящему писателю этот самый мужчина произнес:       - Мастер, я вас нашёл.       Это заставило застыть. Мастером он называл сам себя. Но никому в этом не признавался. Это был его секрет, его души.       Сейчас же он сбежал от этого. Следующим днем все повторялось. Мужчина странно смотрел и вежливо улыбался. Мастер начинал соглашаться со своей шизофренией. Никого ещё так быстро не освобождали от веревок и фиксаторов, как этого странного.       Он уже сам подсаживался к Мастеру и заговаривал. Вежливо, даже чопорно, изящно держа ложку и поглощая кашу.       - Вы интеллигент.       - И он тоже, - голос у него был странный. Каркающий и слишком глубокий.       Мастер уткнулся взглядом в тарелку. Говорить было странно. И неправильно.       - Меня вы уже назвали. Позвольте узнать ваше имя.       - Воланд, - широко улыбаясь ответил он.       - Пока зовите меня так. Мастер, будто принимая, опустил голову и сразу же попытался уйти. Общения ему хватило. Хотелось в палату. Ему опять сделают укол, и он провалится в беспамятство. Сейчас ему это удалось. Но спину жгло взглядом.       Всё повторялось. Уколы, лёгкая боль, электротерапия, средняя боль, общение со странным Воландом. Они перешли на некий высший уровень. Обсуждали литературу, философию. Воланд обожал Гете. Мастер ненавидел Фауста.       В один день солнце светило ярче. И даже проникало в их столовую. Воланд зло щурил глаза и прикрывая их рукой.       - Ненавижу утро. Солнце... - шипел он.       - Кто рано встаёт, тому бог даёт.       - Не упоминайте при самом сатане его. - Мастера схватили за руку и жёстко сжали.       - А вы дьявол, - теперь то он понимал, что здесь делает этот человек. Вся его интеллигентность развалилась. Теперь он смеялся и снисходительно смотрел на Мастера.       - А вы что думали.       - Сумасшедший... - одними губами отвечает Мастер.       - Не верите мне, - поддаётся он вперёд, - ну конечно же, не верите. А так. Он щёлкает пальцами и ожидающе смотрит на него.       - Куда смотреть? - осторожно спрашивает Мастер, оглядываясь по сторонам. С целью найти саниторов и спрятаться за ними. Он пугает.       - Вот, вино. Почти как у сына его. - хохочет Воланд и потрясает пустой рукой.       - Точно. Как я сразу не заметил - примиряюще соглашается писатель. Но Воланд что-то замечает в его глазах.       - Опять. - зло вскрикивает. - Хорошо. Тогда я покажу на своём теле. Сейчас я отдам мое сердце. - И рвёт на себе рубаху. - Сейчас. Тело новое, не привыкло ещё.       К его огромного сожалению на него накидывают смирительную рубаху и затягивают посильнее. Также как и на Мастера, за компанию. И он не может не думать, что и правда болен шизофренией.       А дальше после успокоительных уколов в голову просачивается разговор с доктором Стравинским.       - Нус голубчик, что же вы буянить удумали.       - Нет, я ничего. Но этот Воланд. Он уверен, что дьявол. - сбивчиво пытается донести Мастер. - Он же больной.       - Как и вы голубчик. Как и вы.       - Но это так. Он хотел дать мне свое сердце.       На него почему то смотрят с жалостью. А может эта жалость как раз таки к Воланду.       Да. Точно к нему. Мастер же только присутствовал. Доктор вздыхает.       - Хорошо. Спасибо, что рассказали. Думаю вам пора отдохнуть.       - Тоесть я прав. - вскидывается он. - У него тоже шизофрения. Или что похуже.       - Да да. Вы точно правы. И кивает санитарам.       Уже засыпая у себя он слишит тихий смех. В его слизких и липких руках бьётся не его сердце. А на шее синяками жжется буква w.