LYCORIS

Красный въедается в мелкие трещинки ладоней и тёмными каплями срывается с костяшек полусогнутых пальцев — Сакура шокировано таращится на свои трясущиеся руки и неслышным шёпотом повторяет: — Нет-нет-нет… У её ног тихо похрипывает ещё тёплое тело: накрахмаленная рубашка насквозь пропиталась кровью, и теперь багровая лужа медленно подползает к носкам школьных туфель. Сакура отшатывается, упирается в край парты, едва не опрокидывая её, и закрывается руками, марая щёки и подбородок растяжкой бледно-розовых разводов; отчаянно мотает головой, зажимая рот ладонями, и чувствует мерзкий привкус металла на губах. Такого просто не могло случиться. Не с ней. На корне языка горчит подступающая рвота — Сакура сглатывает, старается выровнять дыхание, но в ноздри настойчиво пробивается кисло-сладкий запах крови, и все внутренности выворачивает от очередного позыва. Шумно выдохнув, Сакура прикрывает веки. Сакура из разряда тех примерных подростков, которые раздражают сверстников одним лишь фактом своего существования: умница, отличница и красавица. Чужие родители ставят её в пример, а собственные — требуют бо́льшего, отравляя желание жить. От аттестата с отличием Сакуру отделяла дурацкая четвёрка по физике — глупость, но до слёз обидная. Да и родители с их надоедливыми упрёками засели в глотке, уломав таки Сакуру поговорить с преподавателем. Всё было неплохо: Данзо пошёл навстречу и позволил Сакуре остаться после уроков, чтобы выполнить несколько тестовых заданий, но их результата оказалось недостаточно для высшей оценки… Сакура помнит, как вырывалась из рук Данзо, помнит, как трещали швы блузки, когда он пытался её раздеть; помнит дикий страх, пульсирующий в венах, но дальше… всё как в тумане. Белая вспышка, после которой она увидела лицо Саске, усеянное брызгами крови. — Сакура… Он протягивает к ней обагрённую руку, но Сакура чуть ли не отпрыгивает в сторону, судорожно запахивая разорванную блузку, и одними губами произносит: — Не прикасайся ко мне. Саске собирает пальцы в кулак и кивает каким-то своим мыслям, активным роем жужжащим в голове. Он стирает кровь с лица тыльной стороной ладони, размазывая по щеке длинный след, и переводит безэмоциональный взгляд на тело. — Нам нужно идти, — по-механически равнодушно произносит Саске, — и как можно быстрее. Сакура всхлипывает, качает головой и жмурится, давая выход слезам, что уже давно норовят растечься в два неостановимых ручья. — Нет, — солоноватая слизь затекает на верхнюю губу, и Сакура рефлекторно убирает её кончиком языка, давясь словами: — Н-нельзя… ег-го оставлять… в-вот так… Она не кричит, не обзывает Саске убийцей, наверное, потому, что ещё не до конца осознаёт страшную реальность, согласованную с каким-нибудь шаблонным триллером о школьниках: молчаливый одноклассник с последней парты оказался чёртовым маньяком. Саске присаживается рядом с телом учителя и обхватывает его запястье, нащупывая — нет — пульс. — Ему уже не помочь, — холодно констатирует Саске. Сакура хнычет, отворачивается, когда он, особо не брезгуя, засовывает руку в карман брюк Данзо и, отыскав ключи от машины, выпрямляется. Завидное самообладание. — Идём. Саске направляется к двери, когда Сакура неожиданно даже для себя восклицает: — Постой! — Обернувшись, Саске видит, как она нервно теребит край своей юбки. — Нож. — Он не понимает, выгибает бровь, и Сакура ноет, раздражаясь необходимости всё разжёвывать: — На нём твои отпечатки. Саске замирает, точно ему отключили питание, и только взгляд его медленно сползает с лица Сакуры на пол, где у её ног валяется канцелярский нож дурацкого розового цвета. Орудие убийства. Куснув щёку изнутри, Саске задумывается лишь на миг. Он безропотно поднимает липкий от крови нож, лезвие которого выставлено почти во всю длину, и сжимает пластик в крепком кулаке, глядя на Сакуру с необъяснимой решимостью. И её прикончит? Зачем тогда спасал? Нет, к ней Саске и пальцем не притронется — она почему-то уверенна. Она почему-то знает. Сакура обессилено выдыхает, рассеянно прижимая ладонь ко лбу. Она всякого ждала от этой жизни, но ничего подобного. Что делать? Она понятия не имеет. Даже в самых худших кошмарах Сакура не могла представить себе такое, и сейчас, когда в груди неистово клокочет, когда безвыходность стискивает со всех сторон, кажется, словно она бредёт по чёрному тоннелю. И голос Саске внезапно зажигает свет в его конце: — Поторапливайся.