Deadly addiction

— Пятифанов, заканчивай свою клоунаду. — Не обязан. Антон сидит за своей привычной последней партой третьего ряда и наблюдает за очередным показательным шоу Ромки. Петров предпочитает пропустить мимо ушей все не шибко остроумные фразочки Пятифана, взгляд Антона прикован к его уверенному оскалу и прищуренным глазам. Точеный профиль освещен золотыми солнечными лучами, а щеки покрыты легким румянцем. Под расстегнутой олимпийкой блестит тонкий слой пота. Майская жара гуляет по классу, заставляя девчонок обмахиваться тетрадками, а глазеющих на них парней слегка оголять разгоряченные тела. Однако Петрову словно замылили глаза, и теперь, вместо длинных ресниц и пухлых губ, он видит только острый нос, густые брови и пронзительные зеленые глаза. Ромкин хриплый смех и хитрый взгляд - исступление Антона. Он озабочен смуглым, в меру накачанным телом Пятифана, хочет его даже глазами. Жизнь Петрова трещит по швам, однако в его жизни, кажется, нет ничего, кроме мощного опиата под названием Пятифанов Роман. После одного его взгляда, улыбки или мимолетного прикосновения Антон достигает эйфории, у него появляется иллюзия благополучия, а по венам словно начинает течь лава, греющая парня изнутри, однако, в той же степени, и обжигающая. Когда пальцы Антона заходятся в треморе, зрачки стремительно расширяются, а тяжесть в штанах становится все более ощутимой, парень резко вскакивает с места, приковывая к себе два десятка глаз, и принимает решение, которое кажется ему самым разумным в данной ситуации — попросится выйти, дабы удовлетворить все самые грязные желания. Конечно, будь бы Рома с ним, он смог бы воплотить в жизнь гораздо, гораздо более откровенные мечты, а пока приходится справляться в одиночку, тихо постанывая заветное имя. — В туалет не отпущу, у нас итак время не резиновое, а тут еще, видите ли, Роману надо высказаться, — Лилия Павловна едко выплевывает слова, не отводя цепкого взгляда от нахального Пятифановского лица. Антон даже ей завидует, не каждый день Рома одаривает его такими долгими взглядами. — Мне не в туалет, понимаете, Лилия Павловна, мне плохо очень стало, голова раскалывается. Позвольте, пожалуйста, в медпункт пойти, — Антонов жалобный голос и жалкий вид сменяет скепсис в глазах учительницы на сочувствие, и та разрешает ему покинуть класс.

***

Когда пластмассовая дверь кабинки школьного туалета захлопывается, Антон остается один на один со своими громкими мыслями, которые пробираются по затворкам его разума, заполоняя собой все остальное. Скоро, в этом Антон был уверен, он вырежет кухонным ножом каждую из них на своем хрупком теле, которое было создано для того, чтобы воспевать мессой Пятифановское имя. Антон вздрагивает от одной мысли, что затмила все остальные, жужжащие и гудящие, об их с Ромой соитии. Как хотелось, чтобы муза его пламенной оды пришла на призывный клич. Он так грезит об идее слияния с Ромой в одно целое и сгорании дважды, что, кажется, если осознание того, что это никогда не произойдет окутает больной разум Петрова, то он сведет счеты с жизнью, обязательно в храме его собственной мессии. Поток новых старых воспоминаний, словно прилив в бушующем океане на рассвете, лихорадочной волной накрывает тело Антона. Один долгий взгляд на уроке истории после которого Петров задумался о природе своих необъятных чувств к другу. Внутри что-то ярко горело с каждым взглядом все сильнее, а Петров все глубже и глубже тонул в блестящей зелени, что даже глазами грех назвать. Не бывают глаза такими влекущими и бездонными. Через год после этого инцидента Антон окончательно утонул. Тотально и невозвратно. Объятия, во время которых никого кроме Антона и Ромки не существовал. И даже радостный Бяша, который скакал рядом, распевая песни и улюлюкая не мог нарушить идиллию. Пятифанов только вернулся с летнего лагеря к друзьям в поселок. Их восторг после долгой разлуки лился через край, так что никто не поскупился на крепкие объятия. Тогда, когда настала очередь Антона получать свою порцию прикосновений от Ромки, все звуки словно затихли, а ощущение горячих пальцев на тонком слое футболки повлекло за собой миллионное стадо мурашек под ней. Ночевка. Бяша давно дрых, наслаждаясь десятым сном, а его храп прерывался редкими ударами капель недавно закончившегося дождя оземь. Разговоры обо всем в мире с Ромкой постепенно сходили на нет по инициативе Антона. Тяжелые веки Петрова закрывались, а мысли все больше путались и превращались в один огромный запутанный комок. Когда Ромка не получил ответа на свой очередной вопрос и услышал размеренное сопение еще не спящего друга под боком, тот придвинулся ближе и сгреб его в свои бесконечно нежные и теплые объятия. Тогда Антон чувствовал себя настолько счастливым, насколько не чувствовал никогда в своей жизни. Спать, уткнувшись в жилистую шею носом, как котенок, наслаждаясь запахом еловых веток, табака и слушая раскаты грома. Сбывшаяся мечта вызвала в Петрове немой экстаз. Ромка оказался теплее всех одеял и подушек. Дом Петровых. Ромка пришел к Антону после школы, дабы посмотреть новый ужастик на видике. Родители уехали с Олей в город, а Бяшу загнала мать домой сразу после уроков. Это была шикарная возможность как какого-либо физического контакта, так и признания. Вторым Антон как и грезил, так и безумно боялся. Быть отвергнутым не абы кем, а Ромой. Любимым, нежным, родным Ромой. Разрушить всю их с Антоном многолетнюю дружбу. Нет. Слишком много неоправданных рисков. Петрова и так все устраивало. Любоваться Ромой, дрочить на него втихую, обожать, сходить с ума по нему во всеобщем незнании. Это давно переросло в зависимость, если не в смысл жизни. В смертельную зависимость. И это Петров понимал уже тогда. И поэтому, когда они с Ромой завалились в Олину комнату насладиться ужастиком, Петров находился в смятении и чрезмерной задумчивости на четвертой стадии принятия своих чувств. Это Пятифанов заметил почти сразу после начала фильма. На минуте пятой, если не раньше. Ромка начал заваливать Петрова расспросами о его самочувствии, на что получил порцию скомканных односложных ответов. Когда Пятифанов совсем разнервничался и начал чуть ли не предъявлять Антону, второй начал истошно рыдать и вжиматься другу в грудь. Парень заметно побледнел и встрепенулся: он первый раз видел Петровские слезы. Как бы Ромка его ни расспрашивал о причине слез, ни утешал, Тоша так и не поведал истину, списав все на скопившуюся усталость. Из потока воспоминаний выдергивает скрип двери, ведущий в туалет. — Эй, Тох, ты здесь? — Раздается обеспокоенный Ромкин голос. — Рома? — Антон чуть ли не вскрикивает от удивления. Парень тут же прикладывает холодные руки к румяным горяченным щекам и спешит выйти навстречу взволнованному другу. Петрова крайне умиляет и в то же время заводит излишнее внимание Ромки к своей персоне, а так же его забота о нем и беспокойство. — Я как услышал, что тебе плохо, сразу за тобой выбежал, даже разрешения не спросил. Лилька меня, конечно, остановила в дверях, но я ей сказал, что если ты в обморок по дороге в медпункт грохнешься, плохо всем будет, и ей в том числе— Ромка прерывает свой рассказ рванными вдохами, он даже отдышаться не успевает после того, как по-видимому бегал по школе в поисках Антона. Каждый новый вздох Пятифанова все сильнее заглушает посторонние звуки, руки все сильнее трясутся, а выпуклость в штанах становится очевидней и очевидней. — Я побежал к медпункту, а там нет тебя. Потом подумал, что ты в столовке поебланить решил, а после того, как меня оттуда выгнали, догадался, что ты в туалет все таки пошел. Эх ты, жук, в туалет видите ли пошел, а я волновался, — Ромка приближается к Антону, дабы потрепать его по волосам, и, прижав того к подоконнику, упирается коленом между длинных Антоновых ног. И вот оно. Касание. Взрыв. Он почувствовал? Кровь в ушах шумит, в глазах темень. Антон взмаливается, чтобы Ромка не ощутил ногой бугор в штанах друга. Тщетно. Когда Ромка резко затихает и опускает напуганный взгляд вниз, Петров понимает, что всей их дружбе если не конец, то перерыв. Антон судорожно думал как будет объяснятся, что вызвало такую реакцию в молодом организме. Щеки с ромкиными ушами окропляет алой малиной. Рома понимает. Он все понимает. Ромка, не смотря в глаза напуганного визави, сгребает его в охапку и затаскивает в кабинку, перед этим плотно закрыв дверь на замок. — Что у тебя... блять, что это? —Ромка восстанавливает зрительный контакт. Его взгляд невозможно прочитать. Он шокирован и в то же время сдерживает себя непонятно от чего. Антон сжевывает нижнюю губу и отводит тяжелый взгляд. Глаза замылены подступающими слезами. Парень сдерживает скорую истерику. Он наклоняет голову. Ему не жить. Если бы он изначально среагировал по-другому и брякнул бы что-то про грудь какой-то Кати или Полины, Ромка поверил бы и хлопнул по плечу с братским "мужик" или что-то в этом роде. Но сейчас пути назад нет, так что Антон решает, что надо идти до конца. Вывернуть все свое больное Ромкой нутро самому же Ромке. Сдаться с поличным ментам. Прийти к быку с красной тряпкой в руках. Нарисовать красный крест на лбу перед киллером. — Ром, ты мне нравишься. Давно. Я пойму, если ты захочешь прекратить общение, — Антон замолкает, понимая, что даже если так произойдет, Петров все равно будет обожать каждое его немое слово, несмотря на то, что оно будет резать самого же Антона изнутри. Все равно будет словно грешник стоять на коленях, умоляя Ромку о его внимании, хотя о чем он, Антону хватит и его случайного касания. — Я могу рассчитывать на... Антона прерывают. Нагло и грубо. Что удивительно для Петрова, не пощечиной, а поцелуем. Жадным, жарким, с языком. Антон почти сразу отстраняется. Он хочет оттянуть мгновение, когда получит то, чего больше всего хотел. Тогда и его существование потеряет какой-либо смысл. — Ром, — голос дрожит, дыхание резко учащается, ноги мгновенно делаются ватными. Если бы не крепкие руки Ромки, что теперь держат его за талию, Антон бы разбил голову о плитку и, лежа в луже своей крови, до конца своих мгновений пребывал в состоянии блаженства и удовлетворении, не чувствуя боли, от этой минуты слияния их с Пятифановым душ. — Не говори ничего, Тош, — взгляд пьяный, бархатный, влекущий. И снова теплые пухлые губы накрывают чужие сухие и холодные. Движения жадные, быстрые, будто с секунды на секунду Антон испарится, оставляя за собой только горящую кожу Ромки как память о сладострастном поцелуе. Петров отвечает так же активно, и поддаваясь его напору, и отдаваясь во власть греховному искушению, больше не противясь. Руки сжимают отросшие коричневые пряди, заставляя Ромку слегка наклонять голову и приоткрывать рот, в который Антон мгновенно сует свой язык. Ликование перетекало из сердца в сердце через тонкие нити слюней. Парни каждым своим жестом показывали долгожданность этого момента: то Ромка прикусит чужую губу до крови, слегка оттягивая ее, чтоб потом зализать, как бы прося прощение, то Антон заберется под олимпийку, посчитает ребра, дразня, чтобы потом вернуться к сильным плечам, перетекая выше, на шею. Сердце делает лихие кувырки один за другим. Петров снова отстраняется, чтобы исцеловать напряженную шею. Он готов молится на сильные мышцы, что сокращаются под активными движениями языком. Ромка что-то бессвязно шепчет и рычит ему на ухо, из чего Антон разбирает только сбивчивые "Тошенька" и "люблю". И в этот момент Антон готов превратится в пепел и навсегда осесть на смугловатой Роминой коже. Мокрая дорожка стелется до воротника олимпийки, что Петров через мгновение безжалостно расстегивает, спускаясь сухими губами к коричневым соскам. Ромка одной рукой играется с белокурыми прядками, а второй затыкает себе рот, чтобы не стонать в голос. Вся кожа Пятифанова покрывается мурашками, а Антон ухмыляется, беря на заметку его эрогенную зону. Прижавшись еще ближе к извивающемуся от удовольствия Роме, Антон чувствует уже нехило набухший член возлюбленного. Это касание действует как звоночек на Петрова. Тот аккуратно падает перед своим божеством на колени, представая перед ним в своей истинной ипостаси. Он, искренний, просящий, жаждущий, молит его быть настоящим. И Рома открывается, отдается без остатка, любит и готов подарить то, чего душа Антона действительно жаждет. Пятифанов горит вожделением и максимально сильно хочет любоваться Петровым на коленях, готовым и податливым, вечно, пока собственные глаза не иссохнут. Антон расстегивает несопротивляющуюся ширинку своего гения величества и любви, спускает боксеры и берет чужой член до рвотного рефлекса, до звезд перед глазами и слез под ними. Он хочет сделать приятно, отдать всего себя, нырнуть в омут страсти и желания. Одной рукой Антон спускает с себя школьные брюки вместе с трусами и начинает в такт толкаться в кольцо из пальцев, а другой ласкает основание пульсирующего члена. Рома нежно, со сдерживаемой жадностью насаживает голову Петрова на дрожащий член. Неразборчивое мычание касается ушей Антона и он начинает двигаться в еще более безумном ритме, вбирая в себя все больше. Рукой тоже ускоряется, чувствуя скорый конец. Разрядка желанна, но вместе с тем желанна и та сказка, которая бы никогда не кончалась. Чтоб Ромка всегда был у Антона, а Антон у Ромки. Через несколько сдавленных стонов и рваных выдохов Пятифанов кончил в глотку Антона и помог тому ощутить безумно приятный приход быстрыми движениями своих сухих рук. — Я много держал это в себе, но, знай, я люблю тебя, Тош, — Ромка сидит на унитазе и гладит мокрое от пота и слез лицо Антона, что только начал приходить в себя после яркого оргазма. — Я тоже, Ром. Не представляешь насколько.