19-20

С серого неба падали и разбивались о крышу Зимнего дворца дождевые капли. Погода в Петербурге была так благоприятна для страданий душ, познавших боль войны, что было и горько и забавно одновременно. Кто-то сказал мол: «города вместе с людьми плачут» и в этом была доля правды. Не так давно, от стен одной из комнат, эхом отражались всхлипы юной столицы. Санкт-Петербург смотрел на забинтованное тело, в котором было трудно узнать Москву. Первопрестольная сейчас больше напоминала египетскую мумию, неподвижную и, с виду, бездыханную. Но нет, дыхание было, Саша периодически проверял. Дорожки на щеках уже высохли и голову начали посещать совершенно бредовые мысли. Вспомнилось, как на первой охоте, Петербург упал с лошади. Да так упал, что умудрился с испугу бедному животному гриву подстрелить, а самому шишку с дерева схлопотать. Михаил смеялся, а Александру только и оставалось краснеть, сначала от стыда, а потом и от смущения. Учитель усадил мальчишку с ушибленной ногой уже на свою лошадь, а сам сел впереди со словами: «держитесь за меня». И Петербург держался, всегда держался за Москву. Даже когда порой следовало бы всё взять в свои руки, эти самые «руки» упорно цеплялись за наставника. «Михаил Юрьевич подпишет», «Михаил Юрьевич решит», «Михаил Юрьевич знает, что делать» — «руки» всё не отпускали. А потом, кто-то распахнул двери и с порога крикнул: — Москва горит! — и вместо держащихся «рук», остались только кровавые обрубки. Пришла боль. Как будто кто-то опрокинул на спину и передавил горло, заставляя Романова задыхаться в горе и беспомощности. И вот он здесь, перед обгоревшим телом, думает, что было бы неплохо, наверное, спалить Париж. Ну…чтобы уж всё по-честному было. Уже в кабинете, отговаривает почему-то Кутузов, даже не император: — Нет смысла в том, чтобы кровью русских солдат освобождать Европу. Русская армия понесла большие потери в Отечественной войне, она истощена. Поэтому в новой войне она столкнётся с большими трудностями. Аргумент одного Михаила был слишком бессилен против двух Александров. Вот если бы что-то похожее сказал второй Михаил, вместо того, чтобы прямо сейчас валяться в коме, Петербург бы ещё подумал. Александру Павловичу раздумья были излишни: — Если дать Наполеону передышку, то Европа по-прежнему останется в его власти и сохранится угроза русской границе на Немане, — до чего ж приятно, когда интересы столицы совпадают с интересами монарха. Приготовления к походу не заняли много времени. Романов приходил к учителю каждый день, рассказывая о новых стратегиях и планах, веря, что где-то глубоко в подсознании его слышат и слушают. Последний раз, сидя на стуле перед кроватью, Александр молчал. Бинтов на лице Михаила стало заметно меньше, раздражали только незажившие ожоги, которые наверняка отдавали жгучей болью. Скорее бы всё зажило… Очень хотелось, чтобы Париж заплатил за каждую ранку на теле Москвы и на сердце России. На сердце самого Питера в конце концов. Саша подвинулся ближе и осторожно взял руку наставника в свою, прислонившись лбом к её тыльной стороне. Таким простым жестом он искал то-ли поддержки, то-ли благословления, прискорбно понимая, что так и не дождётся ни того, ни другого. Собравшись с мыслями, он наконец прошептал: — Я обещаю Вам, что Российская империя станет самым влиятельным государством в Европе, нас будут уважать и бояться, — Романов отчаянно зажмурился, будто одна мысль о недуге Москвы, приносила ему физическую боль, — И я клянусь, Михаил Юрьевич, что Ваша жертва не будет напрасной. Говорят, что Александр Петрович стал меньше улыбаться, что невинность и наивность в глазах, сменились на задумчивость и, непривычную столице, серьёзность. А Романов просто через Неман перебрался, Варшаву занял, Пруссию пересëк, да «Битву народов» под Лейпцигом собственными глазами узрел. И повзрослел, повзрослел за два года так, как, наверное, за свои первые пятьдесят лет взрослеть и не думал. Уже в Париже, под мартовским солнцем, Петербург, свысока сверкал своими золотыми эполетами перед врагом и не находил в себе ненависти, которую так отчаянно копил. Перед противником нужно быть хладнокровным, но смотря в напуганные красные глаза Пьера, Александр хотел ему только посочувствовать. Не он Москву спалил, а настоящий виновник уже отправлен в ссылку на остров Эльба. Впервые в голове Петербурга начал проноситься липкий страх. И не понятно, чего бояться больше, собственного сумашествия или обезумевшей толпы. Было ясно одно: на конгрессе стоит поднять вопрос о борьбе с революционными движениями. Санкт-Петербург теперь знает, куда нажать, чтобы убедить европейские державы в необходимости союза. Отныне, влияние России на мировой арене неоспоримо.

***

Голубые глаза почти неотрывно следили за самой яркой личностью этого мероприятия. Вообще, после того, как Михаил вышел из многолетней комы, всё вокруг казалось необыкновенно ярким: и свечи во дворце (Боже упаси, Москва старался к ним особо не подходить), и солнце в Петербурге и сам Александр. Он буквально сиял столичным величием и наблюдать за ним таким, было по-настоящему завораживающим зрелищем. Михаила уже перестали напрягать собственные мысли, которые непривычно сводились только к тому, что Романова порой очень не хватает. Такой красотой и великолепием хотелось наслаждаться не только из далека, её хотелось ощутить рядом, плечом к плечу, взять за руку, прошептать какую-то искренность и даже сделать что-то непозволительно приятное. Столица раньше была проста как открытая книга, сейчас же, она больше напоминала золотой ларец с замком, к которому Москве нужно было отыскать ключ. Немного задумавшись, Московский не заметил как из другого конца зала, его так-же разглядывало два серебристых глаза. Александр смотрел, но не подходил, держался на расстоянии. Даже в этом взгляде чувствовалась забота, которой последнее время старался окутать Первопрестольную Петербург. Москва немного приподнял брови и легко улыбнулся, не желая заканчивать этот немой диалог. Возможно стоило подойти и что-то сказать, но Михаилу казалось, что стоит сделать только шаг навстречу и Александр сразу пропадёт: либо уйдëт, либо отвлечётся с кем-либо на светскую беседу, и тогда Миша снова его потеряет. А сейчас их внимание было приковано лишь друг к другу, как-будто толпы вокруг не существует, будто они здесь только в двоём. Ах, Москве бы хотелось, чтобы это было правдой. Вот бы прямо сейчас взять столицу за руку, обтянутую в белую перчатку, увести в тихое уединённое место и уже там эту перчатку снять, дабы наконец прикоснуться губами к манящей коже или… …дождаться, пока Александр подойдёт и реализует всё это сам. — Михаил Юрьевич, не хотели бы составить мне компанию? — когда он успел подойти? Неужели Московский настолько потерял бдительность? — Здесь становится слишком шумно, у меня разболелась голова. — Не смею отказать. Я как раз приметил одно неплохое местечко, где Вам обязательно станет лучше, — Михаил обворожительно улыбнулся и наконец позволил себе сделать то, чего хотелось весь этот чертовски длинный день: взять столицу за руку.

***

Горячие губы страстно выцеловывали каждый сантиметр шеи Петербурга, оставляя розовые засосы почти на самом видном месте. — Ну что ты делаешь? Увидят же! — со вздохом произнёс Александр, впрочем не особо пытаясь остановить этот, до безумия приятный, беспредел. — Не увидят, — но чтобы наверняка, Михаил стягивает ночную рубашку столицы, откидывая её подальше, и поцелуями спускается чуть ниже, чтобы точно никто не увидел. Удивительно, что в условиях ощутимого возбуждения у них хватает целомудрия на такие вещи. Засосы конечно пустяки, но лишние слухи им точно ни к чему. Руки Москвы везде, губы тоже. Рецепт удовольствия от М. Ю. Московского: в равных пропорциях смешать страсть и нежность, вводя возлюбленного в экстаз одними прелюдиями. И это был любимый рецепт Петербурга, который успел понравиться ему за те несколько близостей, что у них были. Миша берёт под колени, чуть раздвигая их, целует бёдра покрасневшими губами и снова тянется вперёд, закрепляя новый поцелуй на устах столицы. А Саша ведёт руками по торсу, поднимаясь ладонями к груди и обвивая шею Москвы, совершенно не желая прерывать поцелуй. И так хочется отдать всего себя. Именно отдать, доставить удовольствие, подарить наслаждение и с этой задачей, каждый из них, справлялся весьма успешно. — Ne t'arrête pas, — Миша только за. Разве можно остановиться сейчас, когда по телу растекается сладкая нега, душу затапливает ласковая нежность, а в глазах сверкает от ярких ощущений? Нет, это было бы безумием. Глаза Петербурга окутаны туманной дымкой наслаждения, но если вглядеться, можно увидеть на дне серебристых озёр вязкую тревожность, появившуюся, кажется, ещё в 1825 году. И как бы Москва не пытался растворить её, перекрыть и успокоить своими чувствами, эта тревожность никуда не уходила. Столица всегда должна быть бдительна, Михаил сам его этому учил, но не вовремя их близости же? Они вместе, они справятся. Московский пытался донести это до возлюбленного каждым прикосновением, каждым поцелуем и это успокаивало, но лишь на время. Миша мог объяснить всё что угодно, если дело не касается чувств, о них он говорил неохотно. Возможно потому, что о его чувствах раньше тоже не особо говорили. До прихода Казани в его жизнь, разумеется. Может попросить её поговорить с Петербургом?

***

— Александр Петрович, Вы в порядке? — Камалия поднесла чашку к губам, расслабленно потягивая чай. Петербург от такого внезапного вопроса лишь вопросительно поднял брови, больше думая о том, когда же вернётся, отошедший Михаил Юрьевич. Камалия смотрела на столицу, наблюдая напряжённо поджатые губы и задумчиво подозрительный взгляд, который кажется был холоднее зимней Невы. Несмотря на всё это, Александр ответил: — Я в порядке, Камалия Мухаммадовна, — так она и поверила. — Я слышала, недавно состоялись похороны Александра Николаевича. Примите мои соболезнования, — при этих словах Романов как-то зло нахмурился и отставив чай, подошёл к окну. Около минуты он смотрел на уличный пейзаж, а потом заговорил совершенно ледяным тоном: — Не он первый, не он последний. Когда-то улыбчивый, эмоциональный ребёнок сейчас выглядел настолько уставшим, что Камалии было не трудно понять: она не сможет помочь. Страна необратимо требовала изменений, а Александр, наперекор народу, судя по-всему, надеялся вернуть всё на свои места. Хотя где, у кого, какие места, уже было его субъективным видением. Иначе, Зилант не знала как объяснить столь нервное поведение столицы. — Александр, что Вы чувствуете? — напрямую. — А кем Вы собственно являетесь, чтобы задавать мне такие вопросы? — Казань будто окунули в ледяной прорубь. По спине пробежался холод и в комнате стало максимально некомфортно находится. — Не принимайте всё так близко к сердцу, я лишь хочу помочь, — она также отставила чашку и поднялась, поправляя подол платья. Руки отчего-то задрожали. — Своими словами Вы мне недовольных по всей стране не успокоите и очередные взрывы не остановите. — Я пытаюсь успокоить Вас, действуйте мудрее, — она подходила ближе, надеясь прикоснуться к напряжённой спине рукой, погладить, унять дрожь. Раньше Питер часто приходил обниматься, будучи обиженным на проигрыш в битве или растроганным после грустной истории. Он прижимался то к Мише, то к Камалии, притираясь покрасневшим носом, ища ласки и поддержки. Может и сейчас сработает? Она тянется беспокойной рукой к такому же дрожащему плечу, продолжая: — Санкт-Петербург, дышите глубже. Вам следует… Рука резко перехватывается и ощутимо сдавливается пальцами. Горделивый, озлобленный взгляд впился в девушку, больше не позволяя ей говорить. — Я сам решу, что мне следует делать, и никто не вправе, без моего разрешения, раздавать мне советы, — он отбросил её руку и чуть оттолкнул от себя. Кажется, не только физически. Казань с ужасом смотрела в глаза человеку, о котором пеклась как о младшем брате, за которым часто наблюдала и которым очень гордилась, только сейчас осознавая масштаб изменений. Это было не взросление, а особый, но естественный процесс, в котором Петербургу не посчастливилось поучаствовать. — Камалия Мухаммадовна, я очень уважаю Вас, и поэтому, прошу по-хорошему, немедленно оставить меня одного, — Саша глубоко вздохнул, немного приводя себя в чувства, — В ближайшее время, я не желаю Вас видеть. Без вопросов и обид она развернулась и молча вышла в коридор, где уже довольно долгое время, облокотившись на стену, её ждал Михаил. — Как он? — место ответа, Зилант лишь отрицательно покачала головой и опустила взгляд в пол. Все вопросы отпали. Москва подошёл к девушке и осторожно приобнял её, пытаясь прокрутить в голове варианты возможного будущего. Удручающего будущего. «Что же у тебя в голове, Петербург?»

***

А в голове царствовал разъедающий ужас, такой же кровавый, как воскресенье 9 января. Каждый раз, стоя перед зеркалом, Александр наблюдал в своих глазах сумасшествие, которое когда-то видел в глазах Парижа. Он убивал людей, а потом сам же кричал от боли, валился с ног, но всё равно продолжал совершать ошибки. Расстрелять, обезвредить, устранить, уничтожить, не дать им подобраться к нему, не дать им подобраться к власти. Любой разговор с Александром кончался битыми вазами и сервизом, криками и угрозами. Михаил перехватывал его, укладывал, гладил по голове, мягко перебирая кучерявые, несмотря на постоянную укладку, пряди, пока Романов не засыпал беспокойным сном. Но революция продолжала набухать и разрастаться, какими бы методами её не пытались пережать. Как только ей стоило загреметь, Александр лишился всего: имени, статуса и даже семьи. Михаил, кажется, периодически письма писал, ещё не зная о том, что Петроград вряд-ли сможет их прочитать. Но он мог их потрогать, ощутить шероховатые листы, которых обязательно было минимум два. Значит письма были большими. А Москва продолжал писать. Писал о том, что его чувства не изменились, что они всё так-же сильны. Описывал свои надежды на новое социалистическое будущее. И говорил, что не разлюбил. Обязательно, добавлял это в конце каждого письма… …продолжая играть за других.

***

Больно, когда Отчизна погибает. И неприятно, когда из глаз вытекают красные капли, оставляя липкие разводы и кляксы на полу. Хотелось подвести какой-то итог для себя, но голова была совершенно пуста. Мрачно усмехнувшись, Петербург заторможено произнёс: — Взлетел, влюбился, и…упал.