Увидимся в Аду

      Пока шла проповедь, у Вокса было время отдохнуть и набраться сил перед изнурительным днем. В комнате, где он заслушивал исповеди, было душно и немного жарко, и из-за этого клонило в сон.       В полудреме он видел расплывчатые силуэты — знакомые, улыбчивые и подзывающие к себе. Однако стоило ему услышать посторонний шум, вздрогнуть и согнать сонную пелену, как все образы, эмоции и воспоминания стерлись, как будто кто-то нажал на кнопку сброса данных. Осталось лишь непонятное чувство недосказанности.       «Последнее время я начал забывать, что такое спокойный сон», — угрюмо подумал он, вспоминая недавний ночной кошмар. Даже спустя время по нему пробегали мурашки, и пальцы непроизвольно ощупывали горло, чтобы убедиться в отсутствии обвитой вокруг шеи веревки.       В дверь постучали, и Вокс тотчас выпрямился и уселся поудобнее. Ему вновь предстояли встречи с очередными неудачниками со скучнейшими историями, ценность которых заключалась лишь в том, будут ли они запиты под конец алкоголем. В его работе редко можно было услышать что-то интересное, и мужчина ощутил некую зависть к пастору из рассказа Уайта. Тот услышал, наверняка, нечто запредельно интригующее, раз умудрился потом повеситься на рабочем месте. Хотя еще парочка однотипных признаний в желании поиметь новую секретаршу, и он сам готов был воплотить свой кошмар в реальность.       Однако, несмотря на скуку и интерес сугубо к развитию бизнеса, Вокс отдавал себе должное: он начинал действительно пытаться вникать в содержание исповедей. Даже сумел дать дельные советы, за которые получил скомканные благодарности. А чтобы скоротать время и не слишком раздражаться от унылых, монотонных и приправленных иногда слезами и соплями историй, он чиркал на листке забавные карикатуры прихожан.       В какой-то момент он так увлекся отображением курносого профиля одной француженки, которая втайне от мужа спустила все деньги в обвалившиеся акции, что даже не обратил внимание на следующего желающего выговориться гостя. — У меня проблема, святой отец. Я узнал пренеприятную тайну… — Ага, поведай мне о своих невзгодах, и сердце твое, возможно, вернется к истинному пути, — бесцветно протараторил он, не поднимая глаз. — Благодарю. Дело в том, что мой сосед, которого я по несвойственной мне глупости пустил к себе в дом, оказался полнейшим идиотом. Он втайне от меня пудрит мозги жителям района и занимается незаконной продажей алкоголя, — будничным тоном сообщил прихожанин. И, если в начале его фразы голос звучал низко и скрипуче, то под конец заимел знакомые высокие нотки озорства и свежести.       Вокс отвлекся от своих художеств, прикрыл глаза и глубоко вздохнул. — Я все объясню, — пообещал он и с волнением взглянул через решетчатое оконце. Аластор с безмятежным видом преклонил колено на невысокой скамейке и выжидательно глядел на него. — Интересно, в который раз я слышу эту фразу? — он ядовито усмехнулся и подпер щеку рукой. — Давай, удиви меня еще одним невероятным оправданием.       Мужчина не винил того за излишнюю язвительность, поэтому ответил на колкость лишь коротким кивком. И хотя сердце у него колотилось как ненормальное, сознание, как ни странно, оставалось спокойным и ясным. — Я тебя не обманывал и собирался все рассказать еще когда начал развивать это дело. Если помнишь, мы договорились, что в обмен на твой секрет, я расскажу свой. — Если помнишь, — с нажимом в голосе передразнил Аластор. — Ты мне так ничего и не поведал. — Ты был на меня ужасно обижен, и я не хотел подливать масла в огонь, — поспешил оправдать себя Вокс. Хотя он понимал, что этого было явно недостаточно, поэтому отчетливо добавил: — Мне жаль.       Глаза Аластора недоверчиво сверкнули сквозь деревянные, красиво вырезанные решетки. — Разумеется, так оно и есть, — его голос сочился едкостью и сарказмом. — В принципе, как и ожидалось.       После чего он резко поднялся с колен, намереваясь покинуть комнату. И как бы Вокс ни желал его остановить — схватить за руку сквозь решетки, осыпать приевшимися речами о сожалении — он лишь молча продолжал сидеть на месте. Говорить что-то было бессмысленно: слова сейчас не представляли никакой ценности. Более того, он знал, что Аластор ненавидел, когда его трогали, удерживали и пустословили. Поэтому все, что ему оставалось — смиренно и безропотно принимать чужое волеизъявление. — Я просто не понимаю… — прозвучал у выхода напряженный голос. Рука Аластора сжимала ручку, но он никак не поворачивал ее. — Я не понимаю тебя!       Воцарилось предгрозовое молчание, Вокс недоуменно таращился на чужую спину. И вскоре Аластор развернулся и наградил его таким агрессивным взглядом, что в груди все охладело. — Ты без зазрения совести и, наплевав на все существующие нормы приличия, говоришь слова, от которых волосы встают дыбом.       Медленными шагами Аластор обошел конфессионал и остановился прямо напротив Вокса. Голос у него был твердым, раздраженным, сочился парализующим ядом. — Но в то же время ты постоянно врешь, изворачиваешься и не чураешься самых подлых и мерзопакостных поступков ради своей выгоды, — бушевал мужчина, отображая на лице все оттенки презрения. — Почему ты это делаешь? Почему ты не можешь обойтись без лжи и манипуляций?       Вокс вздрогнул и вжался в спинку стула. За короткое время их знакомства он никогда не видел Аластора кричащим. Обычно тот демонстрировал злость иначе: взглядом, улыбкой, ударами по лицу. Сейчас его голос просто гремел, напоминая о своем полном выздоровлении. — Аластор, тебя услышат, — предостерегающе сообщил Вокс, прижав указательный палец к губам, и это заставило того враз осознать потерю собственного контроля, слегка устыдиться этому факту и поспешно вернуть самообладание. — Ты хоть понимаешь, какие последствия влечет твое эгоистичное безрассудство? — сдержанным тоном обратился мужчина. — Понимаешь, что ты в первую очередь подставляешь меня? Ты живешь в моем доме, и все, что ты делаешь, затрагивает мою жизнь и репутацию.       Стыдно было признать, но когда он разрабатывал весь план, то мог думать лишь о том, какую золотую жилу отыскал в бессмысленном, заведомо обреченном на провал сухом законе. И в последнюю очередь его волновало то, как все это могло отразиться на том, кого в принципе он должен был убить.       Понятия «общественное мнение», «репутация», «пресловутость» не играли в этом мире для него никакой роли. Но для Аластора это было значимо, ведь он не собирался умирать и все еще принимал участие в идиотском спектакле под названием «Жизнь».       Как Вокс сумел бы объяснить свои мотивы? «Прости, я был слишком уверен в себе, чтобы думать о последствиях»? Или «Мне было похуй на твое будущее, ведь у мертвецов, как бы, не принято его иметь»? — Прости, я не подумал… — единственный приемлемый, на его взгляд, вариант ответа. — Конечно, у тебя это входит в привычку, — буркнул Аластор, прикладывая усилия, чтобы вновь не повысить голос. — Тебе плевать, что у меня могут возникнуть проблемы. Плевать, что ты спаиваешь людей, прости меня, в церкви! Плевать, что притворяешься пастором… Это даже не смешно! — побагровевший, чересчур разъяренный для подбора выражений, он смотрел на Вокса с неприязнью, но слишком отдаленной, чтобы назвать ее личной. — Эти люди ведь приходят сюда за помощью, за советом. А ты используешь их ради того, чтобы заработать. Тебя самого от себя не воротит?       Вокс не осмеливался сказать ничего. Он глядел на парня широко раскрытыми глазами. И не потому, что в нем откликнулась совесть (хотя вину он все же за собой чувствовал), а потому что этот взгляд, этот пропитанный обидой тон помогли склеить кусочки нового ребуса. Он мог бы догадаться сразу… — Когда ты начал заниматься вудуизмом?       От абсурдности и нелепости вопроса хотелось рассмеяться. И все же прозвучал он достаточно серьезно, чтобы к нему отнеслись не как к неудачной шутке. — К чему этот вопрос? — с подозрением и легким смятением спросил Аластор, видимо, почувствовав очередную попытку обмана. Но Вокс, к собственному изумлению, не был настроен на ложь. Напротив, он желал наполнить пространство вокруг них исключительно правдой. — Мне нужно знать, — настойчиво проговорил он и уверенно пообещал: — Тогда я расскажу тебе, почему я поступаю так… подло, опрометчиво, безрассудно. В общем, ты узнаешь больше, чем я хотел бы, чтобы кто-либо знал!       Аластор спрятал руки за спину и выпрямился. Всем своим недовольным, громко говорящим о недоверии и презрении видом, он напоминал Кармиллу. Взгляд был точно таким же рассерженным и пренебрежительным, как у нее в те разы, когда приходилось заговаривать с кем-нибудь из Ви. — Я увлекся вудуизмом еще в отрочестве, — с неохотой и прохладой промолвил он. — Активно заниматься начал несколько лет назад. — Точнее, — нетерпеливо потребовал мужчина, но тут же сник, когда на него метнули предостерегающий взгляд. — Семь лет назад я стал вудуистом. Зачем тебе эта информация?       Аластор смотрел со смешанным выражением скептицизма и недоумения. — Затем, — Вокс вздохнул и поднялся на ноги. — Чтобы соразмерно перед тобой объясниться.       Он вышел из конфессионала и присел на низкую скамейку, куда обычно вставали на колени. Одну ногу он согнул, а вторую вытянул, устраиваясь поудобнее. На приглашающий сесть рядом жест Аластор ответил безразличием. Тогда Вокс начал свой рассказ, смотря снизу вверх: — Довольно давно, когда я был молод… — Вообще-то я рассчитывал на извинения, а не твои мемуары. — Ах, прости, — псевдо-виновато протянул Вокс. — Я тоже рассчитывал увидеть потенциального клиента, который пополнит мой кошелек… Но ты намного лучше! — добавил он поспешно, поняв по потемневшему от гнева выражению, что сболтнул лишнего. — Кхм, так вот. Раньше я очень хотел работать в одной сфере. И упорно учился, тренировал дикцию, делал все, чтобы получить желаемую должность. Однако… на этой работе требовалась сущая мелочь — всего-то быть внешне бескомпромиссно безупречным. Ни морщинки, ни кривого зуба — идеальное лицо как символ человека, живущего идеальной американской мечтой! — Ты, что, хотел играть в театре? — уточнил Аластор, слегка наклонив голову. Вопрос прозвучал скорее как удивление, нежели насмешка. — Что-то вроде того, — неопределенно отозвался Вокс и продолжил: — но, как ты мог заметить, я не лишен внешних недостатков, — он указал на шрам, проходящий через глаз. — Казалось бы, пустяк. Но этот пустяк стал причиной десятков отказов и пиздабольств из разряда «Мы с Вами обязательно свяжемся. Примерно… никогда». Я трудился как проклятый, пытался брать харизмой, артистизмом. Я знал, что лучше любого своего бездарного конкурента со смазливым личиком, но все было бестолку! И тогда я…       Он замолк и сглотнул (во время рассказа он не заметил, как в горле образовался сухой ком). Вспоминать период первой жизни было непросто: словно приходилось выкапывать собственный разложившийся труп.       После перемещения в прошлое больше всего он опасался, что переполненный жизнью мир заставит его вспоминать то, что давно было похоронено и отпето. Однако сейчас этот страх куда-то исчез. Слова давались с натяжкой, царапая горло изнутри, но не причиняли столь мучительной боли, которую он ожидал. — Я решил, если мир несправедлив ко мне, то я и подавно должен послать его нахуй. Так что первое интервью я прошел с помощью шантажа, далее последовали обман и фальсификация.       Вокс запрокинул голову, вспоминая, какие неблагородные поступки происходили по его инициативе. Глядя назад, было даже смешно, как он, на тот момент простой парень, осваивал всю красоту искусства карьерного каннибализма: виртуозность манипуляций, чтобы добиться вести утреннее шоу; искусность подхалимства, чтобы получить повышение и удвоенную премию; мастерство обмана и угроз, когда глаза жадно прожигали опустевшее кресло ведущего новостей федерального канала. За свою недолгую жизнь Вокс овладел ремеслом, которое открыло перед ним две двери: в мир славы и успеха и в мир вечного горения в бурлящих котлах. — В общем, я преуспел: становился состоятельным, влиятельным, мой талант был признан. Но на этом я не остановился, и чем выше взбирался по карьерной лестнице, тем ниже падал морально. Будь то запугивание, манипуляции или даже гипноз — я не видел иных способов достижения поставленных целей. В конце концов, произошла точка невозврата… — То есть?       Воксу почудилось, что в глазах Аластора что-то блеснуло. Но через мгновение он понял, что ему показалось: на лице не отображалось ничего кроме бесстрастного пренебрежения.       Ему стоило больших усилий вынудить себя ответить, и все же он чувствовал, что давно задолжал это признание. Согнув в локте руку, он согнул безымянный палец и мизинец, указательный и средний были, напротив, вытянуты, а большой оттопырен. С абсолютным равнодушием Вокс приложил пальцы к своему виску и изобразил этим жестом выстрел в голову. — Я не помню настоящего имени, не помню лица. Помню только, что после я получил его место и в тот же вечер отправился отмечать в загородный клуб с двумя блондинистыми шлюхами, — он усмехнулся этому совершенно бесполезному воспоминанию. — Ты убил коллегу, чтобы получить его должность? — прецедировал Аластор, переходя из состояния озлобленности в ошеломленный ступор. — Нет, я не убивал его, — сказал он честно. Уразумев в хитрой улыбке исконный смысл, в глазах Аластора сверкнула догадка пополам с растерянностью. — Ты довел его до самоубийства, — он не спрашивал, а хмуро утверждал. — Я предпочитаю говорить: «Дал сделать правильный выбор», — он пожал плечами. Аластор открыл было рот, чтобы выразить слова, которые принято высказывать в подобных ситуациях. Но вскоре, найдя в себе силы на выдержку, он ровным тоном вымолвил: — В твоих словах ни капли раскаяния.       Теперь одной усмешкой дело не могло обойтись. Сначала, удивленно приподняв бровь, Вокс был готов оскорбиться, но после, опустив голову, не смог сдержать тихого, отдающего дрожью в теле, смеха.       Раскаяние? Он серьезно? Какое, к черту, раскаяние, когда после смерти этот же коллега безбашенно выпивал с ним из пупка стриптизерши во время корпоратива ВоксТека? — Потому что это было давно, и я не чувствую вины, — беспечно отозвался Вокс, прочищая горло. — Но это правда — такая, какая она есть. И если ты не готов принимать ее в чистом виде, то я не понимаю смысла твоего недовольства.       Усилия, требовавшиеся для удержания себя от необдуманных действий при проявлении подобной наглости, Аластор, наверное, мог бы назвать колоссальными: об этом свидетельствовало его ожесточенное выражение лица. Но вскоре он прикрыл глаза и ненадолго затих, отходя в сторону, словно боясь, что его мысли сумеют прочитать. — Как ты можешь так спокойно мне об этом говорить? — обратился он совсем тихо. — Неужели тебя не заботит, как я отреагирую? Я ведь могу заслуженно оскорбить тебя, сдать полиции, публично осудить!       Вокс поборол в себе желание встать, подойти и прижать к себе этот тлеющий сосуд, наполненный прошлым, наслаждающийся настоящим и уповающий на будущее. В окружении изрисованных акварельными красками картин Аластор в своем привычно фатовском бордовом тряпье и со внутренними противоречиями ощущался таким чрезмерно живым. — Нет, меня это не волнует, — прошептал мужчина с мягкой улыбкой. — Твое доверие для меня важнее последствий. Более того, я знаю, что именно ты меня не осудишь за правду. Как и я тебя.       Аластор глянул на него с изумлением и выражением, точно тот поведал ему несусветную чушь. — Ты совсем не знаешь меня, — голос отдавался горьковатым привкусом, улыбка была иронично-снисходительной. — А если бы узнал, то не высказывался бы так смело.       Вокс оторопел, но потом легко и понимающе кивнул, даже и не думая спорить. Хотя единственное, за что он по-настоящему судил Аластора, был факт наличия у того плоти и крови, глубокого дыхания и ритмично стучащего в груди сердца. — Тогда исповедуйся мне и проверим, — предложил он. Вопросительный взгляд не заставил себя ждать. — Как я могу тебе повиниться? Ты не пастор, — справедливо заметил Аластор. — Но и ты далеко не прихожанин, — парировал Вокс и похлопал по свободному месту рядом.       Аластор, борясь с сомнениями, все же сдался и присел, но на приличное расстояние. Каждая клетка его тела была напряжена, улыбка чуть дрожала, а взгляд был направлен в другую сторону. Он пытался выглядеть отрешенным. — Я разочаровался в церкви, — выждав необходимую минуту, признался он, без интереса рассматривая картину Эдема перед собой. — Ты не представляешь, какой труд я прилагаю, чтобы просто находиться здесь. Фальшь на фальши — как будто мне мало ее в моей повседневной жизни.       Вокс рассматривал затемненный задумчивостью взгляд и утвердительно произнес: — Да, здесь херово. — И это твой ответ? — Аластор враз согнал с себя отчуждение. — Какой сенсационный болван позволил тебе нацепить эту рясу?       Он по-детски насупился. В совокупности со стариковской чопорностью, жалящей надменностью и улыбкой по-умолчанию это выглядело очаровательно нелепо. К сожалению, Вокс не был поклонником философских изречений, религиозных постулатов и считал себя абсолютным нулем в тех разделах психологии, где информация не помогала воздействовать на сознание масс. — Зато я тебя не осуждаю! И верю, что это взаимно, — он перешел на язык приятельской любезности и старался каждой буквой укреплять истонченную нить доверия между ними. — Я далеко не ангел. Я поступаю так, как привык, и не могу измениться за один день. Но в отношении тебя я хочу вести себя иначе…       При последнем слове темные глаза вспыхнули. В них поселилась загадочная мысль, плечи опустились и, позабыв про напускную задетость, Аластор сдавленно захихикал. И хохотал он до тех пор, пока его смех не стал таким же легким и невесомым, каким был всегда. — Ты говоришь так, будто имеешь на меня какие-то планы.       Он снова перешел на эти игривые, скрытые за беззаботностью и озорством хищные нотки в медовом голосе. И от такой сумбурной перемены у Вокса перехватило дыхание. — Может, так и есть, — он широко улыбнулся, чувствуя, как хитрый взгляд опалил его нутро. Но все равно не так сильно, как будоражащее осознание того, что его слова Аластору понравились. — Надеюсь, ты не собираешься доводить меня до самоубийства, о, прошу прощения, «давать сделать правильный выбор»?       Распознать в этих речах шутку не составляло труда, однако смеяться почему-то не хотелось. Хотелось сорваться с места и… он не знал, что именно желал сделать, но безумно жалел, что их местом откровений стала чертова церковь. Все-таки и у Вокса были какие-никакие моральные принципы.       С минуту он глубокомысленно смотрел перед собой, полностью утопая в собственных мыслях и чувствах. А потом, резко и без предупреждения, вытянул руку в сторону мужчины и повторил жест, имитирующий пистолет. Пальцы едва коснулись скрытого челкой лба, и предвкушающая улыбка разлилась на его лице. — Не говори подобных глупостей, — сладострастно промолвил он, упиваясь неопределенностью от столь внезапного выпада в чужих карих глазах. — У тебя, мой дорогой, никакого выбора нет.