Cariño

Вода остыла. И уже давно. Валентино лежит в похолодевшей ванне и напрочь не помнит, чем он накачивал себя. Здесь темно. Здесь так темно. Зачем он выключил свет? Или это был не он? Нет-нет, чушь, это точно был не он. Так кто же, блядь, выключил ебучий свет!? Он ненавидит темноту. Ему плохо в ней. Он нихрена не видит. Он и так нихрена не видит, а в темноте еще нихренее. Где?.. Сердце колотится. Руки не двигаются. Приходится вцепиться всеми четырьмя лапами в белые края ванны, приложить реальные усилия, чтобы потащить тяжёлое тело выше. Он опускает запрокинутую голову, роняет ее на грудь. Из носа течёт. Mierda. Это дерьмово. К горлу тут же липнет металлический кровавый запах, но вдохнуть по-настоящему у него не получается. Выдохнуть. Тоже. Вдохнуть. Вы-дох-нуть. Твою мать. Влажные крылья нервно и болезненно трепещут — он не взлетит на них. Он даже не взмахнет ими. Он распластал их по полу, но они все равно мокрые. По-че-му. Они тянут свинцовой тяжестью. Валентино плевать. Валентино не может дышать и ему темно. Кровь долбит по вискам, пробивается через череп к носовым пазухам и мокро стекает по лицу вместе с вязкой и холодной, быстро застывающей слюной. Он не помнит, что было минуту назад. Он не уверен, что доживет до следующей. Ему не нравится. Грудь стискивается тяжестью, мерзко чешет застрявшим хрипом, когда ему таки удаётся сделать вдох. Ему, кажется, нужен врач. Да? Нет. Ему нужно выбраться из сраной темноты, вот, что по-настоящему важно. Именно она давит на него. Именно она заставляет сердце так раздражающе стучать. Именно она не даёт дышать. Она липнет к похолодевшему телу, она берёт и толкает его обратно в воду. Руки влажно соскальзывают, и вода сильно шумит — он захлебнется, обязательно захлебнется- Нет. Не в темноте, блядь. Валентино злится, чтобы перестать бояться, и вода шумит снова, когда он снова заставляет себя подняться. Сесть в чугунном гробу, лишь бы не ложиться в него опять. Валентино злится, но от страха это не помогает. Темнота лезет ему в глотку. Сплескивается водой, смазывается кровавым привкусом. Душит. Выцарапывает новые хрипы. Мерзко. Он даже не помнит, где он. Ему даже неважно, где он. Он хочет обратно на свет. Он хочет к Воксу. Ему нужен телефон. Прямо сейчас. О. Получается на удивление чёткая мысль. Протянуть руки за край. Он не будет даже пытаться подняться на ноги. Нужно вытолкнуть себя из ванны. Когда он вспоминает о Воксе, его спутанные, липкие от веществ измышления начинают пульсировать страшно и шумно; ровно под темп его больного сердцебиения. Вокс, Вокс, Вокс. Свет, свет, свет. Какая же мерзость, его всего колотит. Колотит от холода. Колотит от слабости. Колотит от сковывающей тяги отключиться. Колотит от страха. Колотит от вспыхнувшего желания увидеть его. Пожалуйста... У него передоз и ломка одновременно. Забавное было бы чувство, если б не было ощущения, что он вот-вот сдохнет. Он помнит, что такое происходило с ним раньше. И он помнит, что сдох. Он не хочет опять. Валентино разрыдался бы, если б на хныканье не уходили драгоценные вдохи и выдохи — он не может себе такого позволить. Пожалуйста, блядь, пожалуйста... Тело опрокидывается на пол мёртвой куклой, и мокрые крылья давят сильней. Где ебучий телефон!? Он сипит на выдохе, ломкое и нервное стрекотание прерывается болезненным свистом. Валентино нужно доползти до столика. Ещё. Дальше. Конечности не слушаются. Гадкая темнота лижет мокрую голую спину, нанизывается на позвонки и берёт оторопью, новым приступом холодного ужаса. А что, если он не найдет столик? Что, если он не найдёт телефон? Что, если он больше вообще ничего никогда не найдёт? Он плохо видит. Ему нужен свет, чтобы ориентироваться. Прохладный и мягкий голубой свет — его самый любимый. Успокаивает, понимаешь ли, лучше всего. Валентино торчит с него, как с морфиновой дозы — растекается в чужих руках своим абсурдно длинным телом и тупо пялится, пока его мозг расплавляется, и пока весь окружающий его мир сужается до яркого-яркого голубого экрана. Когда он не видит его слишком долго, его начинает ломать. Он сразу начинает думать о всех тех вещах, о которых не принято думать, когда ты уже в Аду. Ну да, ты умер, как позорная псина, ну и что с этого? Ты продолжаешь жить. В другом мире, в другом месте, в другом виде. И что, и что? Не возвращайся к этим мыслям Ни-ко-гда. Nunca jamás, ¿bien? Но Валентино возвращается. Всякий раз, когда не видит его слишком долго, он не может выбросить это из головы: Ему тоже было темно. И он тоже не мог дышать. Он даже не чувствовал кайфа, он просто знал, что серьёзно перебрал. Он лежал на пожранном молью ковре, у него текло изо рта чëрт знает что (может, слюна, может, кровь, может, рвота), он помнит это мокрое чувство. И белый квадрат, от которого он не мог оторвать мертвеющего взгляда. Это был телевизор. Да, это точно был телевизор. И это было что-то, на чем он мог сконцентрировать угасающее внимание: Свет. Что-то там про Иисуса. Вроде? Шипящий голос проповедника, заливающего херню, в которую Валентино никогда не верил. Ему просто нравился парень на экране. И ещë свет. Он тянулся к нему, потому что больше уже было не к чему. Ебучий страх мажет по конечностям, лижет их и лижет тело вместе с липкой душной темнотой. Он снова умрёт. Он точно умрёт. Он не хочет. Ему страшно. Ему хочется, чтобы какой-нибудь прекрасный принц прямо сейчас прискакал к нему на рычащей мотором белой колымаге, на отвратительно дорогой модели марки "ambulancia", подхватил на руки и истыкал его вены новыми иголками. Чтобы закрыл ему рот маской, и чтобы из маски ползла трубка, и чтобы на другом конце трубки был аппарат ИВЛ. Чтобы по другой резиновой трубке, которую ему воткнут в руку, потекло что-нибудь, что приведёт его в сознание. Ему хочется, чтобы в такой момент этот прекрасный принц обнял его и успокоил мягкими переливами своего искуственного голубого света. Он обнял бы его тоже. Он вспомнил бы, где он находится. И обязательно успокоился бы. Валентино шарит мокрой рукой по какой-то поверхности. Te tengo. Нашёл. С третьей попытки ему удаётся разблокировать экран. От слабого света становится чуточку легче, ему даже удаётся найти нужный номер. Слепо моргая, направив невидящий взгляд в голубое (не то, с-сука, это вообще нихуя не то!!) свечение, Валентино исступленно шепчет в глупый электронный кирпичик, не слыша гудков и не зная, взял ли кто-нибудь трубку или нет, набрал ли он на самом деле номер, или ему просто показалось так. — Вокс... Вокс, пожалуйста... Вокс... Я хочу... Приди... Во-кси-и... Я... Очень хочу... Ты не понимаешь, Вокси, cariño, ты ни-че-го не понимаешь. Я очень хочу увидеть тебя. Я очень хочу увидеть то, как ты светишь для меня. А то, что я с минуты на минуту собираюсь откинуться от того, что сверх меры обдолбался чем-то-не-помню-чем это уже вторичное. Это не так херово, как темнота. Хотя, конечно, тоже плохо. У Валентино закатываются глаза от цементно-тяжелого, чёрного от густой тьмы бессилия. Он накрывается неповоротливыми крыльями, закутывается в них так, как будто собирается связать вокруг себя новую куколку. Обхватывает себя всеми руками, внезапно вспоминает: он носит кольцо. Такая глупость, учитывая то, что они совсем не встречаются, и что их брак всегда был максимально деловым и дьявольски партнёрским. Ха-ха-ха. Такая дурацкая сентиментальщина. Вообще. Да. Глупо. Точно. Глу-упо-о... Валентино прижимает кольцо двумя пальцами. Трет его, мягко гладит, трогает, вспоминает его гладкую текстуру. Становится спокойнее. — Алло, Вэл? Что? Я занят. — Вокси-и... Вокси. Вокс... Я... Во-кси... Тревожное молчание вновь застывает, холодно и дребезжаще повисает в трубке. Оно вдруг стискивает уши болезненным звоном, липнет к гудящей голове, как ебучая темень к мокрому телу. Валентино даже не знает, в самом ли деле ему ответили, или ему так почудилось из-за того, что он устал просто так звать кого-то в звенящей темноте. — Вокси... Я очень... Хочу... Тебя. Вокс. Я... Вокс... — Блядь, Вэл, — голос звучит раздраженно и резко, барахлит телевизионным шумом. Ауч. Больно. Голос становится сильно тише и мягче, как только выдерживает паузу в несколько секунд; пронизывается прозрачной, дрожащей обеспокоенностью, которую Валентино тоже, может быть, придумал: — Тихо. Тише. Старайся дышать, хорошо? Я скоро приду. — Во-окс... — Тчш-ш. Всë хорошо. Всë хорошо. Подожди немного, ладно? ...Да. Да, на тот же адрес, что и обычно. Да. Секунду. Вэл, ты здесь? — У меня... У меня нет передоза. Я просто... — Да, верю. Конечно. — ...Хочу тебя. — Да-да. Просто оставайся в сознании, хорошо? Esta bien? Понимаешь? Валентино вдруг выдавливает из себя задушенный смешок. Это не объятия прекрасного принца, но на секунду ему становится по-настоящему тепло и спокойно. До чего же по-дебильному звучит чужой акцент. — Está bien.