***
Их
отношенияобщение — дистанция между губами тринадцать миллиметров, взгляд полный ненависти и томного желания одновременно, и руки, вцепившиеся в шею противника в двояком желании: то ли удушить окончательно, то ли притянуть к себе вплотную.
Ему казалось это чем-то нездоровым. Грязным, аморальным, даже чудовищным.
Невозможно одновременно ненавидеть врага и столь же сильно желать его.
Но разве можно отказаться от столь идеальных фантазий? Можно лишать себя такого удовольствия? Можно ли
сейчас жить по-другому?
Нет. Нет. И нет. Эта фантазия
идеальна. Что-то неземное, феерическое. Что-то, что даже самые прославленные поэты не смогут описать в своих стихах. Словно убийственный яд, словно самый сладкий наркотик, пожирающий остатки его прогнившей души раз за разом.
Это походит на замкнутый круг. Презрение, желание, презрение. И так бесконечно. Сколько бы они не ругались, сколько бы не мечтали уничтожить друг друга, он будет мечтать о ней. Эта выжигающая ненависть порождает безумное желание. С этим невозможно бороться. Это чувство убивает его изнутри.
Зачем он согласился на эту авантюру? Зачем сближался с ней? Чтобы в очередной раз страдать? Чтобы ненавидеть себя после? Чтобы в очередной раз убиваться? Чтобы вновь биться головой об стену, пытаясь вправить себе мозги, пытаясь отказаться от собственных желаний?
Они не семья, не пара, не друзья. И никогда такими не станут. Наглость немецкой пантеры и упёртый характер русского им не позволит.
Тот день СССР будет помнить вечно. Слишком уж отчётливо его склонный к садомазохизму мозг запомнил эту встречу. Полная противоположность их знакомства. Её нежный взор, очаровательный смех, плавные грациозные движения — всё притягивало к себе в этой поистине ледяной женщине. Отношения с Германией у него были не самые безоблачные. Оба прекрасно понимали, как и почему сотрудничают.
Сотрудничество. Пожалуй, это слово прекрасно описывает их ситуацию. Сотрудничество на взаимовыгодных условиях, после которого они разойдутся как в море корабли. В
лучшем случае разойдутся.
Он заметил её давно. На собрании стран Германия выделялась из общей серой массы. Высокий рост, яркие синие глаза, тёмные волосы, обожаемая ей военная форма. Это и была Германия. Вернее, Германия это нечто большее, чем внешность. Это непоколебимая сила воли, кошачья грация, задорный характер. Это уверенность в своём будущем и идеалах, невероятная харизма и чудесный голос. Это пьянящие словно вино губы, космос в виде родинок на коже, застывшие навсегда наглые смешинки в глазах. В сумме это создавало слишком высокоградусную смесь.
Такая Адель на порядок отличалась от той Ады, которую СССР знал в своём беззаботном детстве. Нет больше того привычного смущения на белоснежных немецких щеках, нет той неуверенной в себе девочки, что вечно ждала одобрения других. Нет больше милой
Ады, есть лишь великолепная
Адель, что светит ярче, чем кометы.
— Что-то не так? — осторожно спросила тогда она. Эта наигранная доброта и сочувствие ему нравились. — Выглядишь расстроенным.
— Не волнуйся. Хотя о чём это я? Чтобы Нацистская Германия переживала обо мне? Бред какой-то, — усмехается мужчина. Какие-то там слова США о мире и мнимых угрозах в лице
некоторых стран не имели сейчас для Союза никакого значения. Сейчас всё внимание приковано лишь к ней, пусть он и пытается изобразить обратное. Даже угрызения совести о том, что они решили посетить собрание ради детей не возвращает русского с небес на землю. — Просто немного задумался, — уже более спокойно добавляет он.
Интересно: как бы Адель отреагировала, узнав о желании своего врага? Возненавидела бы ещё больше? Послала бы к дьяволу на своём лунном? А может насмехалась бы? Да, пожалуй, это наиболее правдоподобное развитие событий. Она насмехалась буквально над всеми, считая себя выше остальных. И он никогда не был исключением из правил. Скорее наоборот, Адель отрывалась на его безотказности, говоря то, что думает на самом деле. А думала она о многом. И чаще всего это многое было оскорблениями или очередными подколами. Отнюдь не дружескими.
Но была бы она столь самоуверенной оставшись с врагом один на один? В его спальне. Без шанса сбежать.
Как бы она смотрела на него тогда? С такой же уверенностью во взгляде? А может привычная наглость сменилась бы на животный страх?
О да. Идеальная картина. Страх, ужас и отчаяние в ультрамарине несравненных немецких сапфиров, сжавшиеся кулаки, подрагивающие из-за осознания безвыходности ситуации.
Этот раз будет значительно отличаться от предыдущих. Не будет той привычной нежности и покорности с его стороны. СССР не поступит так, как мечтал. Не бывать этому.
Дьявольские мысли нашёптывают, что немку не стоит брать силой. Адель ведь может просто закрыть глаза, пережить эту боль. Убедить себя, что она не виновата, что выбора ей и не дали. Гораздо лучше её споить. Заставить поверить, что она сама этого хотела, что сама на это пошла. Высокий градус не может служить оправданием. Не для неё. Моральное насилие убивает гораздо сильнее физического.
Чувство мести великолепно.
— И зачем же ты меня позвал? — культурно интересуется немка, отпивая из бокала своё обожаемое Пино нуар с цветочным ароматом — единственная хорошая вещь, которую научились делать нелюди-французы. Правда, из немецкого винограда. Вот только название так себе. Обязательно было коверкать их прекрасный язык?
— Хотел обсудить кое-что важное, — уклончиво отвечает Союз, наблюдая как немка с удовольствием отпивает из бокала. Русский завороженно смотрит как алые губы касаются края бокала, как движутся мышцы горла, проталкивая в организм спиртосодержащий напиток. Ухмылка лезет на губы сама собой.
Он сделал всё, чтобы вино было подано как надо.
— Если думаешь подкупить меня, то напрасно, — хмыкает девушка, делая очередной глоток. Вино стоящее, явно не подделка из очередного подвала. Пожалуй, этот нелюдь даже заслуживает похвалы. В мыслях, разумеется. — У тебя не так много времени, чтобы заинтересовать меня.
"Мне это и не нужно", — мысленно отвечает мужчина. — "Скоро тебе
всё будет интересно".
— У меня не было каких-то особых планов, — он подливает очередную порцию вина в чужой — едва тот пустеет — бокал. — Просто хотелось провести вечер в твоей компании.
— В самом деле? — немецкие брови вздымаются вверх. Удивление на лице Адель даже не пытается скрыть. Странное чувство. Или виной тому взявшееся неизвестно откуда головокружение? Она же не так много выпила — всего пару бокалов — так откуда же это ощущение?
— Разумеется, — чужой голос приобретает какие-то странные нотки. Этот баритон успокаивает. — Мы давно не говорили по душам. Только ты и я. И никого, — русский как-то неестественно растягивает это слово, — постороннего. Верно?
— Пожалуй, в чём-то ты и прав, — в любой другой ситуации Крауц открыто бы рассмеялась в лицо. Им? Обсудить? Кто забыл закрыть на ночь психбольцу? Вероятно, такой же душевнобольной. Они ведь всё решили. Очень давно решили. По крайней мере, письмо немки с просьбой большей ей не писать — а также с описанием "сожаления" от прекращения общения — дошло до адреста. СССР и правда не выходил с ней на контакт после этого. Такие выходки ему не по душе. — Но зачем всё это? — негодует девушка, взмахнув ладонью в воздухе. Что "это" немка не уточняет. Оно и так понятно. Весь пафос загородного дома вряд ли можно было не заметить. Как минимум, зал выглядит черезчур роскошно. Кожаная обивка дивана и кресел, люстра с множеством кристаллов Сваровски, панорамные окна, камин, мебель из самого дорогого дерева. Все равны, да?
— Крауц, расслабься ты хоть на минуту, — он словно хищник аккуратно встаёт с кресла, направляясь к немке, и останавливается за её спиной. Грубые ладони находят своё место на нежных, скрытых формой, плечах, заботливо поглаживая. — Ты всегда такая напряжённая. Может мне просто захотелось пообщаться в уютной атмосфере.
— На тебя не похоже.
— А ты знаешь какой я на самом деле? — парирует Союз, сильнее сжимая чужие плечи. В ответ доносится молчание. Не каждый раз ему удается её заткнуть. Приятно. — В любом случае, здесь мы и правда только вдвоём, — хмыкает русский, про себя отмечая, что немка на такую констатацию факта вздрогнула. Неужели правда испугалась? Отчего же ему не верится? — Так что давай просто обсудим всё как в старые добрые времена.
— Когда-то ты говорил: "Надеюсь, в будущем мы сможем просто обсуждать обыденные вещи за чашечкой кофе". Вот только
сейчас вместо кофе, мы пьём вино и уж точно не о самых обыденных вещах собираемся говорить, — взгляд девушки становится каким-то печальным. Если это возможно разглядеть за мутной пеленой алкогольного опьянения. Её даже не смущает тот факт, что русский к своему бокалу не притронулся.
— Всё меняется, — СССР, провожаемый взглядом Германии, садится обратно. — Люди в том числе.
Неожиданно появившаяся рука на собственном плече заставляет поднять голову на уровень лица девушки с вопросом в глазах.
— Страны не меняются.
Мы не меняемся, — выдыхает немка — и как только успела? — перед тем как насильно притянуть русского к себе.
Глаза в глаза, слишком близко, слишком обжигающе. Слишком соблазнительно, чтобы отказаться от этого яда.
— Du willst mich immer noch, — констатирует факт девушка, целомудренно соприкасаясь с чужими губами своими.
Поцелуи постепенно набирают обороты. Союз не щадит Адель, примыкая к её губам снова и снова, не давая сделать полноценный вдох.
— Genug... — шепчет Германия, вырываясь из плена жгучих поцелуев. Она отчаянно пытается отдышаться. Этот русский явно удушить её таким способом собирается.
— Glaubst du, das ist alles? — скалится Союз. Он останавливаться не намерен. Точно не сейчас, когда он получает слишком много и слишком мало одновременно. Вседозволенность порождает жадность. Соизмеримую с драконьей жадность.
— Nein, — хмыкает она, глядя Союзу в глаза. Зрачки из-за полумрака помещения, вина и возбудителя рискуют покрыть синюю радужку полностью. — Ich habe es nicht einmal gehofft.
Путь до спальни кажется чертовски далёким, а потому ковёр на полу в зале кажется более удобным решением. И плевать, что ворс будет неприятно натирать нежную кожу. Всё же лучше, чем взять её прямо в коридоре так и не дойдя до кровати.
Даже слои формы не оказываются бесячим препятствием к прекрасному телу. Не тогда, когда у него появилась возможность удалить всепоглощающий тактильный голод.
— Ich hasse dich, — оскалившись, выдыхает немка, откидывая голову, открывая доступ к нежной коже шеи, пытаясь сдержать рвущиеся через препятствие в виде губ стоны. Даже в таком состоянии она не забывает о своей ненависти. Иронично. Русскому, видимо, эта зона показалась слишком притягательной, чтобы удержаться. СССР ощущает как его зубы буквально чешутся от желания впиться в шёлк немецкой кожи, оставив укусы, которые вряд ли сойдут даже за неделю. В то время как одна его рука берёт в захват тонкие кисти рук девушки, вторая змеёй ползёт к её груди, мягко обхватывая пальцами сосок и осторожно оттягивая, едва царапая ногтями. На Германии это срабатывает моментально.
Проклятия, вперемешку со стонами русского совсем не отвлекают.
Что действительно раздражает, так это сапоги с множеством застёжек на ногах немки. Понятно, что военная обувь не создана для подобного, но нельзя ли было убрать такое ненужное количество метала?
— Wilde Schlange, — шипит СССР, касаясь застёжки на ремне девушки. Терпения у Союза не хватает, чтобы расстегнуть сапоги полностью, а потому он попросту сдерживает их вместе с брюками на чужом теле, получая вскрик в ответ. Неожиданно.
Что не говори, а Германия прекрасна каждой клеточкой своего тела. Её отливающее золотом в свете ламп тело гипнотизирует. Блики от кристаллов в люстре солнечными зайчиками бегают по идеальным изгибам, проявляя желание поймать каждый из них в поцелуях. И СССР этому желанию потакает полностью. И если сначала это были лишь нежные касания, не более, то спустя время они стали перерастать в обжигающие засосы и укусы. На удивление, Адель даже не сопротивляется. Скорее наоборот: царапается в ответ, стонет ярко и чувственно, подстраивается под движения мужчины.
Казалось, это может продолжаться бесконечно. Поцелуи, засосы, стоны, рыки, крепкая хватка на чувствительной коже бёдер, укусы, грубые движения внутри податливого тела. Даже неприятное трение ворса ковра о спину не мешало. Алкоголь в крови разогнался настолько, что даже русского держать в поле зрения было трудно, не говоря уже про окружающих мир.
Что хоть немного отвлекало, так это грубая ладонь, сжимающая её горло, стремясь задушить. Вернее, придушить. В смеси с грубыми резкими движениями внутри это действие дарило невероятное удовольствие вперемешку с головокружением. И откуда у неё эта склонность к мазохизму?
Создавалось впечатление, будто весь этот мир для них двоих, что им никто не может противостоять.
Ощущения были поистине великолепны. Как и оргазм, накрывающий слишком неожиданно обоих, ослепляя от удовольствия.
Реальность оказывается слишком оглушающей. Словно шар с мерзкой жижей лопнул. Это и правда мерзко. Мерзко, нездорово и аморально. Союз даже не станет отрицать.
По-видимому, собрание подходит к концу. Он опять всё пропустил.
В кармане брюк намекающим картонным теплом ощущается пачка Беломора. Хочется всё забыть. В очередной раз.
Ноги сами несут его к выходу из здания. В то секретное место, где русского никто не достанет, где он действительно сможет побыть один.
Двух сигарет отказывается мало. А потому он достаёт из пачки третью, не спеша её поджигать. Он так и стоит, поглощённый мерцанием огонька зажигалки.
Куда катится его жизнь?
Возможно, третья сигарета сможет ответить на его вопросы. Какое жалкое зрелище. Прямо как и его существование.
СССР едва ли не давится табачным дымом, совершенно не понимая, каким образом его секретное место нашли. Союза не удивил сам факт, что его рассекретили. Нет. Скорее шокирует то,
кто его нашёл в таком состоянии.
В ультрамарине немецких глаз читается презрение в смеси с сочувствием.
