Love me tonight

Белый день. Единственный в году день, когда желание Джисона изолироваться от всего мира достигает своего пика. Куда ни пойди, везде счастливые пары. Девушки дарят парням чёрный шоколад, парни девушкам — белый. И лица у всех такие довольные, слова о любви такие пламенные, словно никто из них не поглядывает в сторону других, не думает, как бы расстаться и найти себе нового партнёра, словно не настанет дня, когда они расстанутся. То ли совпадение такое, то ли на Джисоне стоит печать с проклятием, но все его предыдущие отношения заканчивались именно четырнадцатого марта. Не важно при каких обстоятельствах: чувства угасли или его любимое «Я понял, что парни меня не привлекают». После последнего расставания Джисон твёрдо для себя решил, что так называемая «любовь» его времени и переживаний не стоит. Всё мимолётно. Всё рано или поздно закончится болезненным разрывом — особенно болезненным, если он произойдёт в Белый день и тебе придется плестись до дома, общежития — неважно — через толпу по уши влюблённых людей. Тогда взгляды прохожих начнут казаться презрительными, насмешливыми. Но ведь они не лучше! Их тоже бросят. Не сегодня — значит завтра. И тогда Джисон накрутит себя, доведёт все мысли до такого абсурда, что с ума сойти можно. Первое расставание Джисон пережил в пятнадцать лет. Нравился парень, повстречались неделю, неловко держась за руки — и разошлись. Оказывается, с парнями у парней не бывает тех чувств, что бывают с девушками. И то, что Джисон чувствует к нему — тоже ошибка, он не может чувствовать всё так, как описывает на словах. Джисон молча принял это, вручил самодельный шоколад и ушёл. То, как его первая любовь выкинула шоколад в мусорный ящик, он увидел в отражении лобового стекла. Тогда Джисон заплакал. И его слёзы впитало плечо лучшего друга. Ёнбок был с ним всегда. С ним Джисон делил те моменты своей жизни, которые не всегда мог разделить со своей очередной «любовью». Со временем дружеские чувства начали казаться куда более сильными и надёжными, чем любовные. Любви нет, как бы пафосно это не звучало, а вот дружба… Она надолго. Она о бескорыстной готовности прибежать на помощь. Когда поддерживаешь не потому, что трахаться хочется, а значит, так нужно, а потому, что человек близок тебе душой, как кровный брат или сестра. Экран телефона вспыхивает, уведомляя о новом сообщении. Джисон ставит на паузу фильм, стряхивает с пальцев крошки от чипсов и хватается за смартфон. Новое сообщение от «Lee Minho» — его друга. С ним Джисон познакомился, когда пришёл в университет подавать документы для поступления. Джисон потерялся в кампусе, попытался найти план здания, но по итогу запутался ещё сильнее, беспомощно бегая с этажа на этаж. Бегал бы он ещё долго, если бы не Минхо, который задержался, чтобы передать деканату «листы контроля посещаемости лекций». Минхо не был разговорчивым поначалу, но когда Джисон сказал, что собирается поступать на немецкую филологию, сразу же рассказал о том, что его будет ждать на первом курсе. — Я собираюсь на немецкую филологию поступать, — начинает Джисон, желая выбраться из-под тисков неловкой тишины. — Много людей поступает? — Джисон быстро семенит за ним, иногда срываясь на бег; студент идёт широкими уверенными шагами, то и дело оказываясь впереди него. Но не похоже, чтобы он куда-то торопился, раз вызвался провести самолично. Мог ведь просто показать планировку университета. — А, так ты на немецкую филологию? — студент выглядит приятно удивлённым. По крайней мере так кажется Джисону, ведь по лицу студента на самом деле мало что можно разобрать. Остаётся лишь искать нотки эмоций в голосе. А в голосе — тоже спокойном, уверенном — этих эмоций как раз больше. — Да не особо. В группе человек двадцать было. Месяц прошёл и половина забрала документы. — Настолько сложно? — Ну, свои сложности есть, но они не такие непосильные, чтобы документы забирать. Просто на филологию, особенно европейскую, идут от безнадёги. У нас в группе такие… кадры есть, что я удивляюсь, как они вообще вступительные сдали, — кажется, это должно было прозвучать возмущённо или разочарованно. На деле же это звучит достаточно сухо, будто студенту всё равно. Но ему не всё равно, раз после нескольких минут молчания он всё-таки поддержал попытку Джисона заговорить. — Вы на первом курсе ведь? — Ага. — А можете?.. — По-немецки что-то сказать? — Джисон начинает активно кивать. — Hallo. Ich heiße Lee Mincho. Ich bin neunzehn Jahre alt. — Вау, — Джисон присвистывает. — Я понял только «Lee Mincho». — Я сказал: «Привет. Меня зовут Ли Минхо, мне девятнадцать лет»… Уже провожая его от кабинета директора до выхода, Минхо оставил свой номер телефона на случай, если Джисону захочется узнать о своей специальности побольше. И Джисону захотелось узнать. У него даже список с вопросами был заготовлен в заметках на телефоне. Набравшись решимости, он-таки смог позвонить и пригласить поесть токпокки. Сейчас Джисон заканчивает первый курс, а с Минхо они хорошие друзья. Lee Minho: Привет. Не занят?

Jisung:

привет. зависит от того что тебе нужно.

Он окидывает взглядом разложенные на кровати пачки с чипсами и бутылки с газировкой. На нём шорты и старая удобная толстовка с капюшоном. В комнате никого — оба соседа умотали на свидание со своими девушками. И тишина, которая не идеальная только из-за звуков езды, что доносились сквозь приоткрытое окно. Lee Minho: Хотел предложить прогуляться. Минхо редко предлагал что-то сам. Обычно он уговаривал Джисона выйти из общежития, если тот, уже назначив с ним встречу, в последнюю минуту начинал канючить и писать сообщения типа «Сегодня не получится, прости хён». Если уговорить по переписке не получалось, он заявлялся на пороге его комнаты самолично; ему с третьего этажа на второй недолго спускаться.

Jisung:

может лучше завтра?..

Lee Minho: Завтра я занят, а ещё завтра, говорят, плохая погода. И кафе с котами будет закрыто. Кажется, на Джисона подействовала аргументация погодой. Или котами. Хотя зачем ему были эти коты?.. Наверное, всё-таки погодой… Идя с кафе назад в общежитие, они оба отмечают, что тепло уже не только днём, но и вечером. Ветер лёгкий, не свистящий. И воздух настолько приятный, хоть в одной футболке гуляй. День ещё не закончился, но вот-вот должен. Лёжа на кровати и доедая свои припасы (если его соседи не вернулись и не съели их сами), Джисон обязательно обозначит это четырнадцатое марта как лучшее в своей жизни… — Джисон, я хочу тебе кое-что сказать… Они останавливаются посреди оживлённой улицы, кипящей людьми и круглосуточными лавочками с фастфудом. Мимо проходящий пожилой мужчина кричит, чтобы они отошли к бордюру и не преграждали дорогу остальным. Однако Джисон проигнорировал его замечание — оно словно прошло через него и двинулось куда-то дальше, в неизвестном никому направлении. — Нет, — твёрдо говорит Джисон и пятится в сторону проезжей части. — Молчи, пожалуйста… — сердце стучит гулко, в истерике выбивая своим ритмом беспрерывное «Нет, нет, нет». Жаль, что Минхо сейчас стоит слишком далеко, чтобы услышать его. — Ты мне нравишься. Мир Джисона рушится, трещит по швам от его слов. Теперь между ними всё кончено. Сейчас эту точку снова ставит любимый, не безразличный ему человек. Джисон надеялся, из последних сил верил, что если прикрыть свои чувства обёрткой дружбы, то они смогут быть вместе долго. Дольше, чем если бы состояли в отношениях друг с другом. И не важно, что это был бы не классический, привычный всем формат отношений. Главное, что вместе и долго. Однако сейчас это не важно. Все старания Джисона только что были перечёркнуты Минхо. Даже если сказать, что это взаимно, у них будет ровно год, чтобы насытиться друг другом. А года мало, невозможно успеть всё за год. Именно за год, иначе не бывает. Так ведь всегда… У Джисона на глазах блестят слёзы, переливаясь всеми цветами неоновых вывесок. По щекам ещё не потекли — он сдерживает их как может, до приглушённого скрежета зубов и судорожной боли в челюсти. Джисон делает ещё несколько шагов назад, продолжая смотреть на растерянного Минхо ошеломлённым взглядом. Рядом со свистом пролетает машина, протяжно сигналя то ли Джисону, стоящему близко к дороге, то ли другой машине. И, вдруг опомнившись, он открывает рот в попытке что-то сказать, выдавить из себя хоть какой-нибудь звук, но не может. Втягивает губу, начиная нервно покусывать зубами. — Джисон, что происходит? — Минхо уже ни то, что растерян, а натурально напуган — страх звучит высокими нотками в его голосе. Джисон прекрасно понимает, что его реакцию Минхо может растолковать по-своему. И прекрасно понимает, что не вправе никак судить или обижаться, если он сейчас пошлёт его — как конченого гомофоба — и уйдёт прочь, оставив разбираться со своими тараканами наедине. Минхо не обязан терпеть его. — Я… Ты не можешь… — Джисон запинается, немеет, и воздух режет по горлу и ноздрям — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Что он сейчас несёт? Блять, да он только усугубляет ситуацию, вместо того чтобы прояснить её. Лучше от его слов никому не делается. — Прости. Я думал, ты действительно по парням, — голос Минхо звучит ровно, а лицо спокойное, точно из камня сделанное. И только по тому, как он дышит, понятно, что ему обидно. Ужасно обидно. Что удивляет Джисона, так это то, что он до сих пор не развернулся и не ушёл, как сделал бы любой другой человек на его месте. — Я не хочу, чтобы наши отношения закончились уже через год, — Минхо молчит, смотрит пристально, впитывая каждое произнесённое им слово. От этого ещё страшнее. — Каждый год, именно в этот день меня бросают. Любовь исчерпывает себя, дружба — нет. Поэтому нам лучше остаться друзьями. Джисон делает ещё один шаг назад, неуверенно ступает ногой на пешеходный переход и убегает прочь. Белый день. Единственный в году день, который он продолжает искренне ненавидеть.

***

Всю следующую неделю Джисон старался существовать, как и все нормальные люди: посещал пары, ходил на подработку в кафе; ел, пил, спал. Чтобы спастись от назойливых мыслей о Минхо, слушал музыку, постоянно. На парах сидел с одним наушником, в столовой сразу с двумя. Засыпал он тоже в наушниках, хоть и знал, что так делать нежелательно. Может, именно из-за них он чувствовал себя таким разбитым на протяжении всей недели. Сейчас он сидит в столовой, нервно дёргая ногой под столом. Рядом Ёнбок, который смотрит на него пристально, требовательно. Джисон молчит, оттягивает время и подбирает слова, способные с точностью описать произошедшее в Белый день. — Минхо признался мне в чувствах, — тихо говорит Джисон и надеется, что этой фразы окажется достаточно, чтобы Ёнбок понял серьёзность ситуации. Но Ёнбок не понимает, продолжая смотреть на него в упор. — Это было очевидно, — наконец-то говорит он и набивает рот порцией лапши. — Что «это»? — Джисон смещает фокус со своей тарелки на лицо Ёнбока. Разжимает челюсти, начиная с раздражением дышать через рот. — То, что ты нравился Минхо — это очевидно. Не знаю, как будучи геем в Корее можно закрывать глаза на детали. — Какая сейчас разница? — Ёнбок молчит в ответ, понимая, что взболтнул лишнего и в неподходящее время. — Никакой разницы, ведь проблема не в этом изначально! — Ты ответил ему взаимностью и уже готовишься к следующему Белому дню? — Я… — Джисон на ходу пытается придумать, как бы помягче сказать. Поступок он совершил ужасно неприятный. Он это понимал ещё тогда, когда таращился на растерянного — он это дыхание ни с чем не спутает — Минхо. Тогда он утешал себя тем, что так будет пусть и неправильно, но лучше. А сейчас, сидя в кафетерии и проговаривая всё с Ёнбоком, он начинает сомневаться и в своём главном аргументе. — Я сказал, что считаю дружбу более надёжной, чем любовь, и что поэтому нам лучше остаться друзьями, — Джисон протараторил всё на одном дыхании и, словно защищаясь, набил рот лапшой. — А он что?.. — Я не знаю, — жуя бубнит Джисон и добавляет: — Я убежал. — Понятно, — Ёнбок громко вдыхает через нос. — Бывает. Если вы действительно друг друга любите, то всё само собой образуется, — он отставляет поднос с пустыми тарелкой и стаканом в сторону и широко расставляет руки, приглашая обняться. Джисон это предложение благодарно принимает, с тихим мычанием утыкаясь в грудь лучшего друга. — Я не понимаю, чего хочу больше: прекратить с ним общение или возобновить. — Хочешь второго, раз так много об этом думаешь. — Ты не можешь просто послушать моё нытьё и не давать советов? Думаешь, что у меня совсем туго с мыслительными процессами? — Нет, — Ёнбок отрицательно кивает, — я не могу просто слушать. И нет, я так не думаю… — Блять, можете не обжиматься хотя бы пока мы рядом сидим? — из другого конца стола отзывается одногруппник Минхо, с презрением глядя в их сторону. — Да! Мы тут вообще-то обедаем! — ещё громче кричит другой парень, сидящий напротив первого. Взгляды обоих устремлены на Джисона. Именно на Джисона, потому что они знали, что у Ёнбока есть девушка. Джисон же свою ориентацию хоть и не афишировал публично, но и не стремился скрывать. На насмешки ему хотелось плевать с высоты птичьего полёта. Вот только так, как ему хотелось, никогда не получалось — он всё принимал слишком близко к сердцу. Умом понимал, что это провокации детсадовского уровня, рассчитанные детьми на других детей, поэтому не пытался ничего ни опровергнуть, ни доказать. — Да он просто гей, — несколько человек начинают громко смеяться, ещё несколько — демонстративно глушат смех в стиснутых кулаках, только тише от этого не становится. Джисон отворачивается, пытаясь не слушать продолжающийся «разговор». Толпа в кафетерии продолжает сгущаться; студенты всех специальностей сходятся, чтобы перекусить перед следующими парами. Очередь к линии раздачи длинная, тянется от самого входа. Один из студентов, профилем очень похожий на Минхо, забирает свой поднос с едой и, поклонившись кухарке, разворачивается в их сторону. Это Минхо. Джисон поспешно отворачивается, невольно возвращаясь к бурному обсуждению своей личной жизни. — Хан, а это прикольно, когда тебя в рот трахают? — говорит первый парень и громко смеётся, толкая друга локтем, мол «посмотри, как остроумно я пошутил». «Очень даже. Только вам, придуркам, не понять» — хочет сказать он, вкладывая в свои слова всю едкость, на которую способен. Но в последнюю секунду прикусывает губу, затыкая самого себя — оно того не стоит. Ему давно не пятнадцать, чтобы устраивать публичные разборки из-за пустяков. Особенно не хочется устраивать разборки перед Минхо, что находится уже в нескольких шагах от стола. Вот только так, как хочет Джисон никогда не получается — это давно устоявшийся факт. — Я бы на твоём месте засунул хуй назад себе в рот и не выёбывался, — спокойно говорит Минхо, обращаясь к первому парню. Джисон чуть-чуть поворачивает голову в бок, чтобы разглядеть его и замечает, какое отвращение он испытывает от своих же слов. Кажется, что Минхо говорит на другом языке — на языке пренебрежения чужой приватностью. Один Джисон этот язык не понимает, видимо, к другому привык. — Забыл, как на первом курсе сосал своему дружку, — он кивает в сторону второго парня, сидящего напротив, — в университетском туалете? Так я напомню. Все, кто был за столом громко смеются. Парни, которым это адресовалось, тоже начинают неловко хихикать. Минхо же окидывает всех присутствующих — всех, кроме Джисона с Ёнбоком — явно презрительным взглядом и идёт искать свободный столик, разве что не плюнув напоследок.

***

Чизкейк у Джисона не задался ещё на том этапе, когда он воспринял строчку из рецепта слишком буквально. «Измельчённое печенье, два с половиной питьевых стакана». Сконцентрированный больше на музыке, играющей из наушников, чем на процессе готовки, он измельчил печенье и залил первым стаканом воды. Начал перемешивать, посмотрел ещё раз на рецепт — и только тогда понял, что никакой воды он добавлять не должен был. Согласно рецепту, крошка должна быть рассыпчатой, а сама основа (уже после приготовления) хрустящей. И чтобы крошка держала форму, достаточно было добавить сто грамм растопленного сливочного масла — этот пункт был даже выделен красным цветом. «Всё не так уж и плохо» — утешает себя Джисон, пытаясь уложить крошку в форме. Выходит криво и неравномерно — из-за воды крошки как будто бы стало меньше. Пока основа пропекалась в духовке, он быстро приготовил соус и смесь для самого чизкейка. Это у него получилось неплохо, пусть соус едва не пригорел к кастрюле из-за его невнимательности. По истечению пятнадцати минут Джисон снизил температуру в духовке до пятидесяти градусов, залил в основу смесь для чизкейка и оставил в духовке на семьдесят пять минут. Сел на свободный (свободный, пока всё общежитие не сбежалось на запах еды) диван у стены и уткнулся в телефон, чтобы проверить входящие. Lee Minho: Привет. Как ты там? Сдал? Минхо написал ему ещё несколько часов назад, а Джисон и не заметил — уведомления были отключены на время, что он пытался сосредоточиться на реферате. К слову о реферате…

Jisung:

привет. сдал, но херово. а ты как?

Отправлено. Кружочек у аватарки засветился зелёным — зашёл в сеть. Сейчас печатает. Lee Minho: Нормально. У меня есть несколько таблиц по теме склонения прилагательных. Могу распечатать и занести.

Jisung:

было бы здорово! ты ещё на работе?

Lee Minho: Ага. Вышел покурить как раз.

Jisung:

когда сможешь зайти?

Lee Minho: Где-то через час.

Jisung:

ок. буду ждать.

Джисон ненадолго зависает, безотрывно глядя в экран телефона. Минхо работал в мясном ресторане. Очень часто случалось такое, что после смены оставалось много готового мяса или салатов. По желанию сотрудники ресторана могли забрать его домой, чтобы не пропадало. Поэтому после смены Минхо часто приходил с фольгированной коробочкой вкуснейшей еды. А то, что эта еда была вкуснейшей, Джисон узнал, когда Минхо пригласил его поиграть в приставку и заодно поесть. Сейчас Джисону хочется вкусной солёной еды. И желудок требовательно урчит в подтверждение этому. Джисон может попросить Минхо принести чего-нибудь. Не факт, что он по итогу принесёт, но попытка не пытка, так ведь?

Jisung:

можешь чего-нибудь вкусного взять?

Lee Minho: Могу. Что взять?

Jisung:

фунчозу с овощами и куриной печенью в томатном соусе, пожалуйста.

Этот час Джисон провёл, пытаясь понять параграф по истории Германии (небольшая ремарка: параграф был написан на немецком). У Джисона с историей были сложные отношения, а немецкий их явно не упрощал. Джисон не должен был читать параграф именно на немецком — сам изъявил такое желание, чтобы лучше погрузиться в культуру и написать реферат по-немецки. Насколько высоко преподаватели оценят его инициативность — неизвестно, но Джисону их оценка и не важна. Главное, чтобы в муках перевода он находил для себя долю удовольствия. Когда прозвенел таймер, Джисон соскочил с дивана и побежал проверять состояние чизкейка. Открыл духовку, воткнул в смесь деревянную палочку — жидко. По консистенции не похоже на те чизкейки, которые он ел в кафе или видел на фотографиях в интернете. Наверное, так не должно быть?.. Может, чизкейку просто нужно настояться в холодильнике?.. Ага, один хер он настоится — другие сожрут как есть прежде, чем пройдёт хотя бы час от ухода Джисона из кухни. Джисон засунул чизкейк назад в духовку и метнулся к дивану, чтобы проверить рецепт с ноутбука. «В разогретую до ста пятидесяти градусов духовку поставьте форму с чизкейком и оставьте запекаться на следующие семьдесят пять минут». — Ой бля-а-ать, — протяжно застонав, Джисон ударяет себя по лбу и закусывает нижнюю губу. — Ой блять… — куда тише повторяет он и возвращается к духовке, выставляя температуру на сто пятьдесят градусов. Добавляет: — Вот это я дебил… — Что тут у тебя? — в проходе на общежитскую кухню возник Минхо. На нём — чёрные джинсы, чёрная кожаная курточка, а под ней светлая майка, ни то бежевая, ни то серая. Волосы в чёлке мокрые; волосинки липнут друг к другу, образовывая «сосульки». В трясущихся от усталости руках бумаги и пакетик с обещанной едой. А взгляд отрешённый, спокойный. Словно он не отсидел сегодня четыре пары и не отпахал семь часов стоя на ногах. — Я решил приготовить чизкейк блять, — начинает Джисон, подымаясь с пола и идя за телефоном, чтобы снова засечь время. — В рецепте чёрным по белому написано: сто пятьдесят градусов. Как ты думаешь, на сколько градусов поставил я? — На пятьдесят? — Минхо подходит к столу рядом с диваном, ставя на него пакет с едой. — Да! — В принципе ожидаемо, — он делает несколько шагов в сторону духовки, приседает на корточки и заглядывает внутрь сквозь стекло. — Недавно ты перепутал соль с сахаром и неделю жрал сладкие макароны. Так что я уже ничему не удивляюсь. — Это не одно и тоже и было всего один раз! — запротестовал Джисон, с шумом откладывая телефон в сторону. — Две недели назад ты перегрел сковороду в попытках пожарить яичницу, из-за чего она развалилась, — Минхо довольно смеётся и разворачивается к Джисону, поднимаясь с пола. — Ты ведь помнишь, что на этих выходных мы едем искать тебе новую? — Помню… — Джисон хмурится, демонстративно надув щёки. — А ещё ты поставил пиццу разогреваться в духовку и ушёл в душ, забыв про неё, — Минхо делает шаг навстречу ему, смотря с той же довольной, кошачьей улыбкой. — Ну Минхо-о. Ты обещал не напоминать, — Джисон смотрит на него со всем недовольством, на которое вообще был способен. Начинает вопить, что Минхо не сдерживает своих обещаний, постепенно припоминая ему остальные грешки. — Ладно-ладно, Сони, — Минхо вытягивает руки вперёд, накрывая ими его плечи; начинает легонько потряхивать за них, чтобы Джисон наконец-то перестал горлопанить. — Не кипятись. Сейчас всё исправим. Что там по рецепту? — он отпускает Джисона, становясь напротив ноутбука с открытым рецептом. Минуту Минхо молчал, сначала читая, а потом обдумывая. — Увеличь температуру до ста восьмидесяти градусов. Полчаса точно нужно подождать, а дальше только наблюдать. — Оу, хорошо, — Джисон подходит к духовке и прибавляет в ней температуры. — Ты принёс таблицы? — Джисон, ты ужасно невнимательный, — Минхо машет листочками, создавая шорох и обозначая таким образом, что обещанные им распечатки на месте. — Они всё это время были у тебя в руках? — Джисон разворачивается назад. Движение оказалось слишком резким, из-за чего он пошатывается и падает на зад. — Сегодня ты особенно рассеянный, — Минхо смотрит спокойно, ровно, но пристально. Ёнбок всегда смотрел так, когда хотел что-то выведать у Джисона. У Минхо же это обычное расслабленное состояние. Джисона это не напрягает. Напрягает что-то другое, трепещет в солнечном сплетении необъяснимой тревогой и рвётся наружу. Он подпирает спиной старый грязный холодильник и притягивает к груди колено; обнимает руками, кладя поверх голову. На Минхо смотреть не перестаёт: невольно скользит взглядом по лодыжкам, выглядывающим из-за джинсовой ткани. — Мне тревожно, — говорит Джисон и ждёт, давая Минхо несколько секунд, чтобы что-то сказать — но он молчит, слушает. — Мне кажется, что я не вывожу. Готовить не умею, по-немецки… Только о себе рассказать могу. И то, смотря что рассказывать. На работе орут постоянно. Сука, стаканы неправильно вытираю! — Джисон выпускает колено из объятий и резко выпрямляется, жестикулируя при этом. — Я и перчатки надел, — загибает один палец, — и полотенце чистое взял, — загибает второй, сосредоточенно глядя на него. — Куда правильнее? Стаканы блестят так, что аж глаза слепит. И всё равно! — Джисон возмущается. Громко и несдержанно, ведь с Минхо можно всё: и в плечо поплакать, и просто в пустоту покричать, а можно покричать в плечо. У них по-разному бывает, но Джисон точно знает, что если захочется, то рассказать можно всё и как угодно. Они ещё какое-то время молчат, глядя друг на друга. Первым нарушает тишину Минхо: — Я, кажется, с открытыми глазами заснул, — и смеётся своей лучшей улыбкой. «Она у него красивая» — каждый раз отмечает Джисон. И каждый раз, как бы для галочки, додумывает «У Ёнбока тоже. У всех моих друзей красивые улыбки». — А я думал, что ты просто внимательно слушаешь! — Джисон демонстративно дует щёки, поворачиваясь лицом к старому грязному холодильнику. — Я слушал, — Минхо хлопает по дивану, приглашая сесть рядом с собой. Когда Джисон наполовину поворачивается, глядя одним глазом на него, а другим на свой нос, добавляет для большей убедительности: — Яйца себе отморозишь. Джисон поднимается с наигранным недовольством на лице, но всё-таки садится рядом. — Что было неправильно? Тебе вернули листок? — Нет, не вернули. Но почему мне зачеркнули «eine Latte»? Latte — это женский род, артикль «die», что не так? — А как само предложение звучало? — Минхо улыбается, стараясь скрыть это за кулаком, плотно прижатым к губам. — Что? Почему ты смеёшься? — Джисон щурится, сдерживается, чтобы преждевременно не засмеяться, но выходит плохо — смех вырывается надрывистыми вдохами и выдохами. — Просто скажи, как полностью звучало предложение. — «Eine Latte, bitte». — Это в каком контексте? — Минхо поджимает губы, искривляет брови, сдерживаясь, кажется, изо всех сил. — Ну, это я типа пришёл в кафе и делаю заказ. Нужно было составить небольшой диалог на тему еды, используя при этом неопределённые артикли. — Блять, — Минхо не выдерживает — смеётся, ударив Джисона ладонью по бедру и завалившись на бок. — Ты можешь перестать смеяться и объяснить в чём дело? — Джисон всё так же нервно смеётся, только взгляд меняется, становится ещё больше озадаченным. — «Der Latte» — это латте, кофе с молоком, а «die Latte» — это стояк, — прекратив смеяться всего на несколько секунд, просто, чтобы понятнее объяснить, Минхо снова срывается на смех. — Ты сказал «Один стояк, пожалуйста». — Это нигде не написано! — возмущается Джисон. Возмущается настолько бурно, что меняет позу, в которой сидит несколько раз за считанные секунды. — Почему я узнаю об этом только сейчас? — Потому что так только носители говорят. В обычных словарях этого нет, разве что в словарях по диалекту. В целом, тебя должны понять, если ты скажешь «eine Latte», но правильно всё равно «einen Latte». А для надёжности лучше вообще сказать «einen Latte Macchiato». — Ну, по контексту и так понятно, что я не стояк прошу. На кой хер зачёркивать? — Это пусть и незначительная, но всё же ошибка. Ты склонил всё правильно, если я сам не ошибаюсь, — Минхо перебирает распечатки, выискивая в них то, что ему в данный момент нужно. Найдя искомое, просто кивает в подтверждение своих слов. — Просто артикль перепутал. Как с остальным у тебя, я не знаю, но таблички оставь, а лучше — повесь над кроватью и перечитывай перед сном. — А откуда ты знаешь разницу между «der Latte» и «die Latte»? — Мой бывший парень был из Германии. Кажется, что сердце Джисона на миг замерло, прежде чем забиться с новой бешеной силой. Они впервые за год дружбы говорят об отношениях Минхо — Джисон о своих рассказывал ещё раньше, разве что умолчав о проклятии Белого дня. Однако этот разговор они не продолжают. Звенит таймер и Джисон бежит проверять чизкейк. Разворачивается к дивану спиной, садится на корточки. Открывает духовку, с осторожностью заглядывая внутрь, и натягивает на пальцы рукав толстовки, чтобы не вставать за прихваткой. Тянет противень на себя. — Осторожно, тут всё на соплях… Да, кухня в их общежитии действительно держится на соплях. Что там кухня — всё общежитие: от кроватей, которые приходилось подпирать книгами, чтобы банально не падать, до кухни, повидавшей не только жизнь, но кажется аннексию Кореи Японией. Всё, что успевает предпринять Джисон — выставить руки вперёд, чтобы смесь из пошатнувшейся формы не вылилась ему на колени. — Ой, ой, ой… — Джисон резко одёргивает руки, каким-то чудом сумев приземлить форму на дверцу. — Господи, Джисон, — Минхо подбегает к нему, бросая распечатки куда-то в сторону, мимо дивана. Оказавшись рядом, кладёт одну руку ему на плечо, а другой осторожно касается обожжённых ладоней — кожа на них усеяна белыми пятнами. Выглядит это так, как если бы плотный пластиковый пакет несколько секунд подержали у раскалённой сковороды. — Под холодную воду, быстро. — Подожди, — Джисон тянется за полотенцем, чтобы поставить форму назад в духовку. — Я спрячу, — Минхо машет рукой в сторону раковины и отодвигается, давая Джисону возможность пройти. Но Джисон эту возможность проигнорировал. — Не болит, всё нормально, — «а если не болит, то значит, что всё в порядке». — Это пока не болит, а через пять минут как начнёт болеть — волком выть будешь. Через пять минут руки действительно начали не то, что болеть, а по-настоящему выть. Джисон тоже начал выть, пока Минхо заботливо дул на ожоги, перетягивая их холодными мокрыми бинтами. Минхо не сказал ни слова о том, что был прав, что предупреждал его, как сделал бы Ёнбок. Просто тихо нашёптывал придуманную им же форму имени Джисона — Сони. Один из признаков тревожности — навязчивые воспоминания. Джисона они мучают последнюю неделю не меньше, чем понимание того, как плохо он поступил с Минхо. Сейчас Джисон лежит на спине, всматривается сквозь темноту в потолок. На кровати напротив спит, похрапывая, его сосед по комнате. У Джисона уже не осталось подушек, которые он смог бы ещё раз кинуть в него. Воспоминания о том вечере становятся слишком яркими на фоне этого непроглядного мрака. Но куда ярче воспоминания о том, как Минхо на протяжении двух недель приходил к нему рано утром, просто, чтобы помочь с мытьём головы и наложить новые бинты. Оказывается, Джисон ещё тогда отмечал каждый брошенный Минхо взгляд. Отмечал, понимал, но продолжал отрицать, ведь на него раньше никто так не смотрел: ни друзья, ни возлюбленные. Оказывается, что не только друзья могут оказывать заботу и смотреть с восхищением и уважением.

***

Прошлый вечер пятницы Джисон бессовестно пропустил, написав Минхо что-то типа «Сегодня не выйдет, прости хён». Нарушать традицию и в эту пятницу было бы бесчеловечно. Всё-таки они остались друзьями не для того, чтобы избегать друг друга. Ну, как друг друга… Джисон избегал Минхо, а Минхо в свою очередь вёл себя как обычно. Какого-то устоявшегося ритуала у них не было: они могли как сходить в кафе, так и помучить остальных жильцов общежития своими пьяными воплями под песни BTS. Так как Минхо немного приболел, в плане на сегодня было поиграть в приставку и поесть пиццы. Джисон даже не переодевается: собирается выйти в растянутой, покатанной толстовке с капюшоном, в длинных шортах по самые колени и в домашних тапочках. — Когда вернёшься? — незаинтересованно бросает его сосед по комнате, даже не поставив на паузу сериал. Бегло смиряет взглядом его аутфит и закидывает себе в рот жменю орехов. — До десяти точно буду, — в 22:00 должны вернуться соседи Минхо. Джисон не хочет с ними пересекаться, поэтому уйдёт за десять-пятнадцать минут до их прихода. Смотрит на экран телефона, проверяя, сколько времени у них с Минхо будет. Сейчас без пяти семь. Три часа. — Ок. Дверьми не хлопать, мне рано вставать, — жуя орехи бубнит сосед и возвращается к просмотру сериала. Идти к Минхо с пониманием, что их дружба не будет прежней, ощущается странно. Не тяжело, не как-либо ещё, а именно что странно. Как будто бы всё в порядке, но ступеньки под ногами ватные — вот-вот и продавятся под весом Джисона, срываясь на скорости вниз, в никуда. Дойдя до комнаты Минхо, Джисон стучится в дверь и сразу же, не дожидаясь ответа толкает её от себя. «Блять, что я обычно говорю, когда прихожу к Минхо?» У Джисона секунды на то, чтобы вспомнить приветствие и произнести его самым привычным голосом. Но он бездумно тратит эти секунды на панику. — Привет, хён, — он машет рукой лежащему на кровати Минхо; тот, словно только что проснувшись, нерасторопно оглядывается по сторонам, прежде чем сесть по-турецки. — Как самочувствие? В голове такое приветствие звучит странно, а то, что он добавил после секундной паузы — ещё страннее. Однако Джисон даже самому себе не может объяснить почему именно это странно. Поэтому кое-как находит в глубинках создания остатки смелости, чтобы надеяться на то, что прозвучало это адекватно. — Температуры уже нет, значит жить буду, — Минхо делает несколько резких вдохов через нос и трёт рукой глаза; всё-таки спал до прихода Джисона. — А у тебя всё нормально? — Минхо не произносит этого вслух, но Джисон понимает, что речь идёт о его коротких сухих ответах в переписке и слишком очевидных попытках не пересекаться. — Ага, — Джисону хочется что-то сказать в своё оправдание, но он вовремя понимает, что в этом нет смысла — у него лицо с субтитрами и поступки, говорящие громче любых слов. — Понятно, — Минхо слегка щурится и Джисон замечает это моментально, хоть и стоит без очков или линз. Скрещенные на груди руки слегка напрягаются, выдавая его переживания. Минхо тоже с субтитрами, но только не такими исправными и корректными как у Джисона. Однако и таких субтитров оказывается достаточно, чтобы понять то, что Минхо говорил на своём языке. А говорил он: «Я переживал. Больше так не делай, пожалуйста». — Ты ещё не заказал пиццу? — Нет, хотел посоветоваться с тобой. — Чтобы потом всё равно заказать ту, которую хочешь ты? — Может у нас получится прийти к компромиссу? — Ну, может и да. Давай попробуем, — Джисон садится на край кровати, в полуметре от Минхо, и открывает на телефоне приложение службы доставки. Выбирает категорию «Пицца» и начинает листать ленту, выискивая то, что понравилось бы им обоим. — Предлагаю взять вот эту, — тычет пальцем на ту, что с сырными бортиками и кучей овощей поверху. — Сыр есть, зелень есть, ещё и цена хорошая. — В ней нет мяса? — Да. — Нет такой же, только с мясом? — Нет, — Джисон перелистывает ленту туда-сюда, чтобы удостовериться. — Есть мясная с сырными бортиками. Можно попросить, чтобы сверху положили руколы и салата, но… — Джисон замолкает, начиная нервно переминать зубами нижнюю губу. И смотрит на Минхо с надеждой во взгляде. — Но нужно позвонить?.. — Да. На, — он быстро пихает телефон ему в руки, даже не дав времени на раздумья. Думать нет чего: Минхо хочет пиццу с мясом, а Джисон не хочет разговаривать по телефону. — Платишь тоже ты. У меня денег ровно столько, чтобы дожить до следующей зарплаты. — Ладно, — Минхо пожимает плечами, на короткий миг даря Джисону ломкую улыбку. «До чего же красиво улыбается…» Минхо позвонил в службу доставки, однако женщина по ту сторону экрана объяснила, что из-за большого потока людей они больше не идут на такие уступки и берутся только за то, что четко прописано в меню. Сказав, что ему нужно пару секунд на обдумывание, Минхо вступил с Джисоном в бурную дискуссию о пицце; один утверждал, что пицца без мяса — полное извращение, другой утверждал, что настоящее извращение — это пицца с ананасом, а пицца с сыром и овощами очень даже вкусная. Сошлись они на мнении, что пицца с ананасом действительно является пиком извращения. А заказали мясную пиццу с сырными бортиками и порцию салата, который потом высыпят на пиццу. Следующий спор разгорелся из-за приставки, а точнее из-за игры, с которой они как раз и пытались определиться. — Вышел ремейк «Resident Evil 4». Мы должны в неё сыграть! — настойчиво говорит Джисон, заглядывая Минхо в глаза и фиксируя на них свой взгляд. — В неё нельзя играть вдвоём. Перепроходить я не хочу, а смотреть, как это будешь делать ты — тем более. — Да брось! Когда я проходил старую версию, ты тоже так говорил, а потом сам упрашивал, чтобы я пришёл и продолжил прохождение. — Ладно, — Минхо закатывает глаза, неохотно подтверждая то, что такое действительно было. — Но смысл проходить ремейк? — Смысл? — Джисон аж вскакивает с места, меняя позу; теперь он сидит прямо напротив Минхо, смотря на него широко распахнутыми глазами. Рот у него, как всегда, приоткрыт от возмущения. — Там рисовка новая, Леон новый, всё новое! — Сюжет тот же. Так неинтересно. — А ты помнишь его? Помнишь вообще, когда мы старую версию проходили? Это было полгода назад. Я уже почти ничего не помню, кроме того, что весь сюжет был завязан на… Боже, как её… — Эшли? — Да, она! Я даже имена их забыл. — А я не забыл. Давай лучше в «Mortal Kombat». Мы закончили на восьмой части, можем начать прохождение девятой. — Ну, не знаю-ю… — тянет Джисон, пытаясь склонить Минхо к мысли, что его предложение всё же лучше. — Там сюжет хороший только по началу, дальше всё как-то уныло. — Я оставлю тебе запасной ключ от комнаты. Поиграешь в свой «Resident Evil», когда меня не будет. — Ладно, — Джисон дуется, но не возражает — такой исход событий его тоже устраивает. Прийдя ко второму компромиссу за вечер, они оплатили игру и подключили к приставке. Джисон тупил — много тупил, — не понимая куда нажимать, чтобы персонаж мог банально сесть на корточки. Минхо был как всегда терпелив: объяснял всё по несколько раз и успокаивал Джисона, начинающего беситься со своей же глупости. Через полчаса приехала доставка с их пиццей, салатом и несколькими банками дешёвого пива. — Почему так мало мяса? — Минхо начинает возмущаться сразу же, как только ставит пакет на кровать. — Это тебе не премиум. Хорошо ещё, что в пиццу не попали мухи и прочие «белки». — Блять, тут всего четыре куска шинки. Надеюсь, что там хотя бы нормальный салат, — Минхо не глядя ныряет рукой в пакет, пытаясь отыскать в нём контейнер с салатом. А салат уже как минуту находится в руках Джисона. — Выглядит нормально, — он заглядывает в прозрачный одноразовый контейнер. — Меня вот что интересует, ты как собрался пить пиво с больным горлом? Может, лучше поберечь себя? — Я его во рту погрею. — Фу, горячее пиво… — Джисон кривится и достаёт из пакета четыре банки пива. Те две, что по светлее, принадлежат ему, а те, что потемнее — Минхо. Банки холодные, покрытые конденсатом из-за контраста температур. Джисон ставит одну между коленей, сжимая, чтобы вытереть взмокшие от конденсата руки. Шумно открывает и блаженно делает первый глоток. — Жизнь удалась. Они играют в приставку, разговаривая обо всём подряд. Джисон рассказывает о работе, об учёбе, просто о том, как прошёл день, приправляя всё это отборным матом и шутками, порой нервными, словно неуместными. Минхо тоже что-то рассказывает, но не так много, как это делает Джисон — ему приятнее слушать. Особенно с подачей Джисона. Особенно Джисона. И настолько приятно, что даже не хочется перебивать, когда он жирными от пиццы пальцами тянется к игровому джойстику. — Мои первые отношения закончились в Белый день, — уже немного опьянев начинает Джисон. Над словами старается много не думать. Всё, что он сейчас скажет, будет правильным, а вот момента удачнее чем этот, кажется, уже никогда будет. — И вторые, и третьи, и четвёртые… То ли любви нет, то ли на мне какое-то проклятие, — он нервно смеётся, так же нервно клацая кнопки джойстика. — Дружба надёжнее, вот что я понял после прошлогоднего расставания. — Твои бывшие знали о «проклятии» Белого дня? — Да, — чтобы не думать слишком много, Джисон старается сконцентрироваться на игре, но после следующих слов Минхо одних усилий становится мало: — Ты любил не тех людей, Сони, — Минхо делает глоток из банки, ненадолго замолкая — всё-таки греет пиво. — У меня так долгое время было с дружбой. Когда мне было семнадцать, я понял, что девушки меня не привлекают. Конечно же я поделился этим со своим лучшим другом. Знаешь, я был очень счастлив, когда он сказал, что не прекратит общение. Я даже не подозревал, что на следующий день об этом будет знать весь класс. Это было очень подло и неприятно. Куда более неприятным было то, что после этого от меня отвернулись все мои друзья. Я долгое время думал, что дружбы не существует, ведь настоящий друг отнёсся бы к подобному нормально. Потом я поступил в университет, где познакомился со своими прекрасными друзьями, а потом с тобой… Оказалось, что дружба существует, просто меня окружали не «мои» люди. У Джисона дрожат руки. Осознание находится где-то на кончиках пальцев, но как только Джисон пытается ухватиться за него, оно ускользает подобно атласной ленте. Наверное, это слишком сложное осознание и его мозг попросту противится, не желая принимать что-то новое, идущее вразрез с привычным старым. — Когда ты понял, что твои друзья — твои люди? — Джисон старается не смотреть на Минхо, потому что у Джисона лицо с субтитрами, а Минхо отлично читает с суфлёра. — Я не знаю, — Минхо пожимает плечами. — Я это просто почувствовал, — глоток пива, короткая пауза. — Наверное это произошло тогда, когда мы начали видеть грань между шутками и серьёзными словами; когда по одному взгляду начали понимать, стоит продолжать разговор или нет. Со своими старыми друзьями, — Минхо немного кривит голосом, произнося последнее словосочетание, — я этой грани не чувствовал, как не чувствовали и они, — глоток пива, шум от сминания банки. — Но отношения между людьми слишком сложная вещь, чтобы мереть их одной измерительной единицей. Поэтому неправильным будет сказать, что это произошло именно тогда. Говорю же — просто почувствовал. Джисон сдаётся своим мыслям. И глаза невольно переводит на Минхо, выдерживая на себе внимательный, вдумчивый взгляд. Джисон волнуется так, как всегда волновался перед чем-то важным и неизбежным. Сейчас это волнение кажется странным. Сердце стучит в груди настолько сильно и неугомонно, что начинает мутить: кружится голова и тошнит, похоже на отравление, только от отравления эффект куда более неприятный. Джисон дышит, дышит, дышит. И успокаивается, разворачиваясь к игре. За бессмысленными разговорами незаметно проходит ещё час. Джисон не замечает даже, как минутная стрелка уверенно приближается к полоске, обозначающей ровно половину; часовая стрелка уже как тридцать минут указывает на девятку. Внезапно гаснут свет с приставкой, в комнате становится темно — дальше собственного носа ничего не видно. — Блять, — с шумом выдыхает Минхо и, судя по звукам, падает спиной на кровать. — Сколько раз я говорил, чтобы они не подключали к одной розетке больше двух приборов… — Ты думаешь, это из-за этого? — А из-за чего ещё? На этот раз я не пойду в подвал. Пусть сами с рубильником ебутся. — Тяжёлая судьба старосты, — Джисон смеётся и откладывает джойстик в сторону, ложась рядом с Минхо. За закрытыми дверьми чьи-то голоса и громкие шаги, а у них — в комнате — спокойно, почти тихо. Неровными линиями лежит свет, сочащийся из не до конца закрытых жалюзи. И на душе хорошо настолько, что грудь аж распирает от этого жгучего, въедливого чувства нежности и тепла. Хочется просто улыбаться, без причины. Джисон чувствует, как бремя неопределённости спадает с его плеч. Он словно освобождается от груза, что давил на него всё это время. «Облегчение» — звучит неправильно по сравнению с тем, что он сейчас на самом деле испытывает. Ему не просто, а очень-очень легко. Джисон ощущает себя лёгким и воздушным, как гелиевый шарик, готовый взлететь куда угодно. Но чтобы не потеряться, не улететь в никуда, он тянется к Минхо, цепляясь за его руку как ленточка от шарика; чтобы остаться на земле, но не потерять эти лёгкость и свободу. Руки у Минхо горячие, но сухие, грубые, полная противоположность рукам Джисона — у него они всегда холодные, мягкие. Джисон касается робко, но не потому, что сомневается; хочется прощупать каждый миллиметр его кожи, прочувствовать каждую секунду хрупкой, спонтанной близости. Он полностью накрывает своей ладонью внутреннюю сторону его ладони, невесомо ведёт большим пальцем по короткой мышце, постепенно добираясь сначала до фаланги, а потом до костяшки, до ногтя… Джисон закрывает глаза, пытаясь точно определить разницу в размерах их рук. То, что у Минхо они шире, а пальцы длиннее он знал всегда, но Джисон и представить не мог, что разница будет ощущаться так сильно. Минхо какое-то время лежит неподвижно, давая Джисону делать с его рукой всё, что ему захочется: мять, гладить, щипать. Но вскоре не выдерживает, делает то же в ответ. — Ты дрожишь, — шепчет Джисон, чувствуя на тыльной стороне своей ладони не только приятные касания коротких ногтей, но и дрожь, которая передаётся ему, равномерно растекаясь по всему телу мурашками. — Я знаю, — Минхо толкается пальцами между его пальцев и замирает, дожидаясь ответной реакции. Джисон его ожидания оправдывает: крепко переплетает их руки и поворачивает голову к нему, вслепую утыкаясь носом Минхо в плечо. Трётся о рукав футболки, лбом задирает его выше, опаляя оголенную кожу своим дыханием — и закрывает глаза. На этот раз для того, чтобы лучше почувствовать его запах. — Ты только не усни, Сони. Скоро вернутся мои соседи. — Ты серьёзно? Сон — последнее, о чём я сейчас думаю, — Джисон шумно выдыхает и приподнимается на локте, заглядывая Минхо в глаза — они лежат настолько близко, что могут разглядеть друг друга даже в темноте. — А что первое? — Не знаю. Я вообще ни о чём не думаю если честно. В голове пусто, а мне легко. — Я рад. Рад быть сейчас с тобой. Джисон не знает, как на это ответить, поэтому снова сжимает его ладонь, кажется, что до побеления костяшек; утыкается носом в плечо и дышит. Дышит им.

***

День после у Джисона прошёл даже лучше, чем просто хорошо. Он легко отработал смену, напрочь игнорируя безостановочный ор коллеги. Легко сделал домашнее задание по немецкому языку; в этом ему помогли распечатки, которые он по рекомендациям Минхо повесил рядом с кроватью. О самом Минхо ему думалось тоже легко. Воспоминания о его словах, о спокойных взглядах, о трепетных касаниях ладоней — это всё откликалось у него приторно сладким послевкусием на губах и теплом в груди. «Ты любил не тех людей, Сони». Джисон лежит у себя на кровати и смотрит в потолок, слыша лишь храп соседа и громкий стук своего сердца. Сейчас он понимает, что значит «свой человек». И осознание, которое ещё вчера казалось сложным и недоступным теперь лежит на вытянутой ладони. Некоторые друзья тоже уходили из его жизни, просто делали они это не по-свински, как его бывшие. Значит дело действительно не в каком-то там проклятии, а в людях, которые его окружали. Может, частично и в нём, раз он подпускал таких людей к себе. Но теперь он знает точно, как выглядит «его» человек. У «его» человека карие глаза, кошачий прищур и самая прекрасная из всех существующих улыбка. «Его» человек свободно говорит по-немецки, вкусно готовит. «Его» человек любит котов и хочет завести сразу троих, как только съедет из общежития. У «его» человека первая группа крови. Знак зодиака скорпион, а день рождение двадцать пятого октября. Тип личности «его» человека — ISFP, любимый цвет — мятный, а мороженное он всегда берёт только со вкусом клубники или мятного шоколада. «Его» человек любит заботиться о близких, запоминает любую мелочь, которая может быть для них важной. «Его» человек чуткий, трогательный, но никогда не показывает это посторонним, ведь в их глазах он всего лишь злой, суровый староста или коллега. «Его» человека зовут Ли Минхо. Джисон крутится, елозит по кровати сминая простыни. Не выдерживает — берёт телефон в руки, заходит в сеть. Замечает, что кружочек под аватаркой Минхо тоже светится зеленым, и, не думая, начинает набирать текст сообщения.

Jisung:

чего не спишь?

Джисону долго ждать не приходится: уже через несколько секунд его сообщение обозначается как «прочитанное» и Минхо начинает что-то писать — это тоже показывает приложение. Lee Minho: Не спится.

Jisung:

обо мне думаешь?

Джисону хочется посмеяться со своей шутки, но не выходит. От чего-то волнение накрывает так, словно сейчас он должен получить очередной отказ, в край разочаровавшись в людях и себе самом. Lee Minho: Да.

Jisung:

а если по конкретнее?

Lee Minho: О том, как закидаю тебя подушками за такие вопросы.

Jisung:

а до этого вопроса?

Lee Minho: О том, что хочу увидеть тебя снова в ближайшие дни. Джисон тянется пальцами к клавиатуре и замирает, не зная, как побороть смущение. Эти сообщения слишком откровенные, чтобы продолжать переписку в таком же стиле. Действительно ли Минхо думал о нём? Бывает ли такое, чтобы два человека думали друг о друге одновременно? «Минхо врать не умеет, да и вряд ли бы стал, — размышляет Джисон и вскоре делает заключение: — Бывает, выходит».

Jisung:

я хочу выйти на пробежку.

Lee Minho: Тогда тебе нужно ложится спать сейчас, чтобы ты смог встать пораньше и успеть перед работой.

Jisung:

я хочу сейчас.

Lee Minho: Ты пьяный?

Jisung:

нет, с чего ты взял?

Lee Minho: Ты время видел? 23:42, тебя не выпустят из общежития.

Jisung:

одного меня конечно не выпустят, но, скажем, если со мной будет кто-то из старших…

«Печатает» исчезает на добрых тридцать секунд. Может даже на несколько минут. А потом Минхо очень долго набирает текст. Настолько долго, что Джисон успевает пролистать ленту инстаграма, в который он так редко заходил и успел скопить неприлично огромное количество непросмотренных постов. Lee Minho: Через десять минут у душевой на нулевом.

Jisung:

ты так быстро согласился. мне даже не пришлось тебя уговаривать.

Lee Minho: Только скажи, что передумал, и ты реально получишь подушкой по голове.

Jisung:

«закидать подушками» не звучит грозно, если ты пытаешься меня таким образом запугать.

Джисон на ходу, не отрываясь от телефона встает с места и на носочках идёт к шкафу со своей одеждой. Светит экраном в сторону кровати соседа, проверяя, насколько крепко он спит; проверив, неподвижно замирает у шкафа, возвращаясь к переписке. Lee Minho: Щекотка?

Jisung:

а вот это реально страшно. переодеваюсь и бегу вниз.

Lee Minho: Не вздумай бежать! Грохот поднимешь. Джисон выключает телефон, берет с полки первые попавшиеся штаны и футболку и начинает тихо стягивать с себя домашнюю одежду. Быстро ныряет в спортивные кроссовки и выходит из комнаты, осторожно закрывая за собой двери. С собой у него ничего, кроме ключей и телефона. Даже наушники не взял, а они, как многим уже казалось, были таким же продолжением него, как например волосы. Джисон спускается на нулевой этаж, осторожно пробирается к душевой, но заметив Минхо так и не успевает что-то сказать. — Я уже договорился. Пока лучше помолчать, — полушепотом говорит Минхо; окольцовывает ладонью его запястье и начинает быстрым шагом идти к турникету, ведущему к главным дверям общежития. Оказавшись на улице Джисон успевает только глубоко вдохнуть, прежде чем Минхо рванёт с места и потянет его за собой, всё так же крепко удерживая за запястье. Они проносятся мимо круглосуточных магазинов, ловко огибают ругающихся на них прохожих, вслед крича извинения. Вокруг всё размывается: деревья, точки с фастфудом, люди и машины — всё превращается в совокупность хаотичных ярких пятен на фоне чёрного холста. — Куда, — Джисон делает несколько рваных вдохов, прежде чем набрав в лёгкие воздух озвучить полное предложение: — Куда мы бежим? — Я не знаю! — громко говорит Минхо, пытаясь перекричать гвалт из разговоров и проносящихся на высокой скорости машин. — Ты на себя не похож, — Джисону не хватает воздуха; он дышит, как может, совсем забив на правила, которым обычно следовал в спорте. — Сука, нам нужно где-то остановиться. Минхо молча кивает, а вскоре они останавливаются у входа в один из круглосуточных магазинчиков. Раскрасневшиеся, с вихрями на голове и широкими, счастливыми улыбками на лицах. Джисон напрягается, пытаясь между попытками отдышаться понять, чем же вызваны их улыбки. И понимает, что с Минхо ему почти всегда хотелось улыбаться. А ещё понимает, что так ему только с Минхо хотелось улыбаться. Джисон садится на лавочку рядом с магазином, дожидаясь Минхо, который ушёл за напитками. Уже через несколько минут он возвращается и, встав напротив, протягивает банку с энергетиком. — Угощаю, — Минхо садится рядом, когда Джисон берёт энергетик в руки, бормоча при этом слова благодарности. — У тебя не найдётся двести вон? Я теперь тоже хочу. Джисон едва не давится от смеха и протягивает ему уже открытую банку. — Я с собой ничего, кроме телефона не брал. Придётся один на двоих делить. Минхо благодарно принимает банку, словно не он только что её купил. Откидывается на спинку скамьи, блаженно выдыхая и медленно поворачивает голову в сторону. Зрачки заторможено двигаются то вверх, то вниз, обмазывая Джисона взглядом с ног до головы. И улыбка на лице Минхо приобретает какой-то другой оттенок, который Джисон дотоле не видел, а если и видел, то слишком редко, чтобы запомнить. Но теперь он запомнит. Сфотографирует у себя в голове в наилучшем качестве, чтобы сохранилась и яркость, и качество улыбки. — Я хочу провести эту ночь гуляя с тобой, — уверенно начинает Джисон, но запинается, делая слишком длинную паузу между следующей, так и не озвученной репликой. — Тебе к восьми на работу, забыл? — Минхо смотрит на него тем же взглядом; в нём слишком много от того, что обычно приписывают влюблённым. Джисон этот взгляд выдерживает и своего не отводит, понимая, что Минхо смотрел на него так всегда: когда слушал его нытье, когда перетягивал бинтами обожжённые руки, когда хлопал по плечу, поздравляя с вступлением в университет, когда весь вечер говорил с ним по-немецки, чтобы у Джисона было хоть какое-то практическое применение языка. — Я хочу провести с тобой не только эту ночь, но и день, а потом целый месяц, целый год… — Джисон прикусывает губу, понимая, как же плохо звучит его признание, если это вообще можно им назвать. Перехватывает из рук Минхо банку, собираясь сделать глоток энергетика, но в последнюю секунду передумывает и оставляет её в сторону, чтобы не опрокинуть. — Я много думал после Белого дня, а сегодня принял окончательное решение. Точнее я понял, что значит «свой» человек. Понял, что мой человек… Блять, Джисон, соберись, — он сглатывает и чувствует, как рука Минхо накрывает его бедро, которым он уже несколько минут нервно дёргал. От этого спокойнее не становится — наоборот, сердце начинает биться сильнее, чем когда они бежали. Но и приходит понимание, что он делает всё правильно. — Ты мой человек и хочу быть с тобой, — наконец-то собравшись, твёрдо говорит Джисон и замирает, внимательно следя за глазами Минхо. Минхо смотрит ошарашенно, без слов спрашивая о правдивости его слов. Джисон кивает и сам тянется вперёд, чтобы накрыть его губы своими. Первый поцелуй выходит осторожным, пробным. Джисон слизывает с чужих губ привкус энергетика и толкается языком внутрь, когда ему мычат в рот. Дрожащими руками упирается в крепкую грудь, сжимает футболку, но сразу же отпускает её и нетерпеливо тянется выше, цепляясь сначала за шею, а потом за щёки. Минхо шарит по его спине, давит на ребра, о которые громко, с грохотом бьётся сердце, и отвечает на поцелуй, кусая и оттягивая нижнюю губу. Джисон продолжает целовать его открыто, сидя на лавочке в центре Сеула, потому что не хочет скрываться. Не хочет скрывать то, что ему так важно. Не хочет скрывать чувств к человеку, которого считает — нет, который является — его человеком. И он имеет на это право, вопреки культуре и всеобще принятым понятием правильности. Белый день. В этом году Джисон благодарен миру за то, что Белый день существует.