Let me see you stripped

      Косой луч фонаря упал через неплотно задернутые шторы и лизнул потрескавшуюся краску на противоположной стене спальни. Минхо сидел на кровати, в полном одиночестве, обхватив голову руками, будто она вот-вот взорвется от вороха нестройных мыслей, преследовавших его. Он дрожал всем телом, словно оставленный на милость суровой январской вьюги младенец, ненужный собственной матери. Всхлип, полный печали и отчаяния разрезал спёртый воздух комнаты. Его сердце кровоточило и пело в унисон с душой песнь личной Утраты. Где-то у шкафа, на полу, негромко играл граммофон. Что-то минорное, в точности, как и настроение обитателя комнаты.       «Чан», — имя сорвалось с иссохших губ лёгким облаком горячего дыхания. Минхо выпрямился и посмотрел наверх. Туда, где через всю комнату пролегла огромная трещина, взявшая свое начало у угла оконной рамы. Подобно его жилищу, рассыпалась на куски и привычная жизнь.       Музыка прекратилась, и теперь игла одиноко продолжала свой бег по полотну винила. Круг за кругом, лишь жалобно поскрипывая и разнося по спальне грустный треск пластинки. Минхо горько усмехнулся. Существование его стало похоже на этот жалобный, тоскливый бег по кругу в одиночку. Без музыки, без страсти к жизни, без Чана…       Минхо сморгнул на секунду проступившие слезы и взглянул на свои руки. Поднял их к лицу, повернул ладони вверх, завороженно глядя как свет перемежается с темнотой между пальцев. Рассмотрел каждую появившуюся за последние дни мозоль и огрубевшую кожу, некогда бывшую нежной и мягкой. Его руки были созданы для совершенно иного, нежели орудовать лопатой на городском погосте. Но реальность была такова: его карьера разрушена, а шелест нотных листов остался лишь призрачным воспоминанием. Дыханием весны, которую уже никто не вернет.       Как и Чана.       Сколько ещё должно было пройти времени, чтобы Минхо перестал слышать его голос каждую ночь? Видеть его черты в случайных прохожих, слышать запах дубленой кожи и бергамота, исходящий отовсюду будто? Город словно сжался до размера маленькой точки, пропитанной всем, что при жизни представлял из себя Чан: вкус, аромат, тепло, музыка…       Дрожащими пальцами Минхо залез в нагрудный карман своей шерстяной жилетки, видавшей виды, и выудил оттуда тонкую серебряную цепочку, удерживающую два круглых окуляра. Металл всего на мгновение сверкнул в тусклом свете фонаря, льющегося из окна, а стёкла беспристрастно отразили измождённое переживаниями и осунувшееся от недосыпа лицо. Правый окуляр треснул, и паутинка тонких линий исполосовала большую его часть. Минхо нервно сглотнул, вспомнив, как Чан лёгким, ненавязчивым жестом поправлял эти очки — едва подталкивал костяшкой указательного пальца. Движение мимолётное, но наполненное грацией и изяществом.       Осознание, что больше ничто не держит Минхо в этом опустевшем городе больно, словно ржавым ножом, резануло по сердцу. Конечно, нужно было бы найти в себе силы и пережить потерю лучшего друга, двигаться дальше… Чан бы хотел этого для Минхо. «Всегда идти вперед, превозмогая боль — тела ли, души — но двигаться в этом бурлящем потоке под названием «жизнь». Минхо обернулся, словно бы знакомый голос разнесся по комнате прямо сейчас, но, обратив свой взор к зашторенным окнам, увидел лишь темнеющую одиночеством пустоту.       Его друг любил жизнь. Во всех её проявлениях и многообразии, потому и горел так ярко. Ярче любого самого большого фонаря на центральной площади, освещая своим появлением комнаты, улицы, города, жизни… Минхо снова вспомнил их последний разговор.       Концерт уже закончился, хмельные зрители расходились по заведениям — дальше скрашивать свой вечер, а Чан вместе с Минхо удалились за кулисы. Там, в маленькой гримёрной комнате, спрятавшейся под сценой, они с облегчением и чувством удовлетворенности прошедшим выступлением, разливали соджу по жестяным покосившимся от времени кружкам.       Тот вечер они провели за разговорами, да так долго болтали, пили и предавались мечтам о том, что ждёт их музыкальный дуэт дальше, что не заметили, как подступили рассветные лучи. Тогда Чан сказал, что чувствует особую связь между ними. Понимание такого высокого толка, когда приятно даже просто посидеть в молчании. В этот момент он пронзительно и внимательно посмотрел на изрядно запьяневшего Минхо. Придвинулся ближе.       — Я ведь знаю, о чём ты на самом деле думаешь, Ли, — лукавая, хмельная улыбка появилась на пухлых губах, а наметившаяся ямочка на щеке стала ещё более выразительной.       — Неужто я, как открытая книга? — сердце Минхо беспокойно забилось в области горла. Ему хотелось услышать утвердительный ответ, но, в то же время, не прослыть таким уж простачком, у которого все на лице написано.       — Книга? Определённо, нет, — Чан сказал, улыбаясь. — Ты как увертюра, которую разучиваешь часами, днями, неделями, думаешь что пальцы уже запомнили каждую клавишу, — с этими словами он поднёс аккуратные пальцы Ли к своим губам. Осторожно коснулся невесомыми поцелуями каждой подушечки и пристально взглянул в осоловелые карие, цвета гречишного меда, глаза напротив. Минхо в тот миг, кажется, забыл, как дышать — попросту замер в ожидании.       — Но? — вырвался полустон у него из груди.       — Всегда есть момент, где я ошибаюсь, — большой палец Чана лег на нижнюю губу Минхо, слегка оттягивая ее вниз, — с большим удовольствием.       Поцелуй, тягучий и медленный, обжег рот Минхо. Его язык, повинуясь заданному Чаном ритму, двигался, и двигался, и двигался. Голова приятно опустела и избавилась от живших в ней мыслей. Остался лишь звон в ушах, словно его огрели чугунной сковородой. Губы ласкали губы, а руки уже тянулись к пуговицам на одежде, когда Ли прошибло холодным потом.       — Нам нельзя, Сохи, — начал испуганно тарахтеть он, запахивая уже наполовину расстегнутую сорочку.       — А кто ей скажет? Ты же знаешь, что это взаимовыгодный союз — не больше, — Чан, тяжело дыша, откинулся на спинку продавленного старенького дивана, откинул со лба длинные пряди, уверенной рукой зачесывая их назад.       Его губы припухли и еще блестели, став свидетелями обоюдного грехопадения. Тишина, воцарившаяся в пропахшей алкоголем и потом каморке, становилась все невыносимее с каждой секундой.       — Чан, она — твоя невеста, вы женитесь через месяц. Это недостойно, мы зря это всё, — он в растерянности обвел комнату взглядом, стараясь не смотреть на лениво ухмыляющегося Чана.       — Да, да. Ты прав, старина. Зря. Просто, — Чан выпрямился и уперся локтями в колени, приложив пальцы к губам, — жизнь ведь прекрасна в любом ее проявлении, будь то музыка, литература, секс… В этом смысл существования. В удовольствии! Мы с тобой своей музыкой дарим удовольствие, ведь так? Наш поцелуй принёс то же самое, — он лениво скосил взгляд на обескураженного и явно запаниковавшего Минхо.       — Да, но… Мы не можем становиться рабами своих желаний. Они — наши палачи.       После этой фразы Минхо бежал, не оглядываясь. Бежал по опустевшим в этот ранний час улицам, вытирая ладонями крупные слезы обиды. Он стал просто еще одним «глотком» жизни Чана. Напившись им, тот потерял бы интерес, а этого Минхо ни за что пережить бы не смог.       Теперь же, сидя в пустой комнате, при едва брезжащем свете уличного фонаря, он осознавал, как горько ошибался. Пусть бы лучше Чан использовал его, позабавился как с игрушкой, только был бы сейчас жив.       На пол упали две крупные капли, которые Минхо, шмыгнув, с досадой вытер рукавом. Он взглянул на часы. Доходило почти полночь. Поезд из города отходил через четыре часа, и Минхо стоило поторопиться.       Он выключил скрипящий тишиной граммофон, накинул дорожный плащ, водрузил на голову шляпу. Уже потянувшись к дверной ручке, он заметил какое-то мельтешение возле окна. Большая угловатая тень прошмыгнула с пола на потолок, а затем и вовсе исчезла. Минхо лишь глубоко вздохнул, подхватил небольшой чемодан и вышел из квартиры.