Шаг, два, и мы уже в танце

Зимнее солнце едва поднялось над горизонтом, окрасив небо в этом месте в розово-жёлтые оттенки, постепенно разгоняя ночную черноту. Первые лучи с трудом пробираются через ветви многовековых елей, коими окружено поместье, оставляя на высоких стенах здания небрежные, словно неумелые мазки начинающего художника, тени. Морозные узоры, окутавшие стекло своими причудливыми завитками, слегка поблёскивают в утреннем зареве. Смотря на переливания солнца в инневых спиралях, невольно представляешь кудрявую пену морских волн, разбивающихся о каменный брег и острые скалы. По крайней мере, именно так думал Максим, наблюдая за игрой света и льда на окне. Ах, этот зимний витраж невольно напомнил ему о прошедшем лете, коим он ездил по делам в столицу и впервые увидел кусочек Балтийского моря, когда Александр Петрович великодушно соблаговолил провести ему экскурсию по петербургским красотам. Помнится, тогда вид необъятного Финского залива, где водную гладь постоянно рассекают большие корабли, поразил Иртышского больше всего. А ещё вспомнились ему балы, на которых удалось побывать в то время. Конечно, он и раньше, бывало, посещал подобные развлечения, однако глупо было бы сравнивать скромный приём у знакомых дворян и императорский размах в таких торжествах. Предаваясь не столь давним воспоминаниям, Максим даже и не заметил, как в просторном обеденном зале появилась ещё одна персона. Шаги ему были почти не слышны, или же это он просто так сильно задумался, что не обратил внимания? В любом случае, момент, когда высокая фигура оказалась прямо позади него, юноша упустил, от того и несколько перепугался, почувствовав на своих плечах пару крепких рук, однако, весьма бережно и нежно поглаживающие их, унимая секундную дрожь. – Вновь засиживался до рассвета за романами? – бархатистый голос, немного охрипший после сна, пришёлся на кудрявую макушку, а за ним и мягкий поцелуй – Прости, не хотел тебя пугать. Максим запрокидывает голову назад, тут же встречаясь глазами с чужими, в которых плескалась капелька того самого золотистого солнца. Тонкие губы тронула мягкая улыбка, а руки сами собой потянулись вверх, чтобы обхватить шею парня и притянуть его ближе к себе, оставив ему едва ощутимый поцелуй. – С добрым утром, Дугар. – Максим вновь дарит Ангарскому свою прекрасную улыбку, а после оглядывает стол перед собой, уставленный книгами и несколькими давно истлевшими свечами – Да, упустил из внимания время. Даже не заметил, как наступило утро. Взгляд зелёных глаз вновь падает на окна, в которых солнце уже успело подняться выше верхушек елей, теперь заливая своим мягким светом огромное пространство помещения. Наверное, оттого узоры на окне стали казаться ещё более волшебными, навевая новых воспоминаний. – О чём задумался, наран? – Дугар пропускает сквозь свои пальцы светлые кудри, что в свету теперь стали казаться россыпью нитей золотистого шёлка не иначе. – Подумалось, что давненько я не бывал на балах. – поделился своими мыслями Иртышский – Ах, как вспомнятся те чудные вечера в Петербурге, наполненные танцами, музыкой, беседами светского общества, так сразу сердце трепещет. Ангарский несколько секунд молчит, а после присаживается на край стола, находясь теперь к Максиму полу боком. Рукой своей он проводит по тёплой щеке, упуская со своих губ тихий вздох, окрашенный каким-то печальным оттенком. – Тоскливо тебе в этой сибирской глуши, да? – едва улыбается Дугар. Иртышский тут же меняется в лице, подскакивая со своего места, почти в плотную прижимаясь к иркутяну, укладывая ладони на его щёки. – Ну что ты такое говоришь? Как мне может быть тоскливо, когда рядом ты? – губами он касается в уголок чужих – Просто подумалось, что хочется вновь потанцевать. И ещё больше хочется разделить танец с тобой. Ангарский заглядывает в знакомые и родные глаза напротив, тут же утопая в нежности, что плещется в этих изумрудных омутах. Сердце трепещет от этого взгляда. Дугар перекладывает свои руки на талию Максима, заставляя ткань рубашки собраться складками под пальцами. Старается прижаться к нему как можно ближе, спрятать в объятиях и никогда не отдавать своё самое драгоценное сокровище. На шее чувствуется небольшая тяжесть от чужих рук, тёплое дыхание щекочет где-то между ключицами, и тихий-тихий, почти шепчущий, голос заполняет всё сознание, растворяясь подобно сахару, превращаясь в тягучую карамель. – Как думаешь, мы можем станцевать без музыки? Максим опускает свои руки ниже, пробегая самыми кончиками пальцев вдоль предплечий Дугара, в конце концов обхватывая его ладони. Тянет на себя, заставляя сделать несколько шагов следом, пока не выводит парня в более просторную часть комнаты. – Разве без аккомпанемента оркестра не так уныло вальсировать? Ангарский подхватывает Иртышского одной ладонью под талией, приподнимая второй его свободную руку. – С тобой не бывает ничего унылого. Эта улыбка для Дугара всегда была сродни прекрасному весеннему цветку, что расцветал вне зависимости от времени года. Она была такой нежной, такой тёплой, такой родной. Она заставляла сердце замирать, а душу плавиться. Она могла унять совершенно любую боль. Она принадлежала его Максиму. – Раз-два шаг. Слышится начальный отсчёт и вот, в полной тишине, без музыки и даже намёка на ритм, двое влюблённых начинают кружить по залитому утренним светом залу. У них нет ни скрипки, ни флейты, ни даже метронома. Всё, что у них есть, — биение собственных сердец и пламенная любовь, что согревает даже в суровые сибирские зимы.