Настоящее

Хаск целует его шею нежно и неторопливо, лапы оглаживают бока, кажется, не обходя ни одной клеточки тела. Тела, которое никогда не щадили, используя как душе угодно: били, тянули за волосы, бросали и заставляли делать такие вещи, о которых Энтони всегда любил хвалиться, но о каких теперь странно стыдно признаваться Хаску, хотя он итак все знает. Наверное. Но все же есть вещи, о которых бармен даже не догадывается, и Энджел никогда об этом не расскажет. Потому что теперь это слишком больно. Слишком горько. И до чёртиков унизительно. Тем более обличать такое перед Хаском. Однако сейчас с ним обращаются так, словно он — не дешёвая игрушка для утех, готовая пойти на что угодно ради чужой услады глаз, утоления похоти и любых самых развратных прихотей, а какое-то сокровище, редкая драгоценность, которую необходимо хранить, беречь и прятать от посторонних глаз, что так и норовят прикарманить себе. Происходит ли это все на самом деле, или это лишь сон-иллюзия уже нездорового рассудка Даста, воспаленного всей горячей, накопившейся внутри души и тела болью? Энджел открывает глаза, смотрит на нависшего над ним Хаска, ощущая приятную тяжесть слегка навалившегося на него кошачьего тела, и понимает, что это не обман — все происходит на самом деле. Хаск действительно сейчас здесь, с ним, и относится к нему так, словно для него нет ничего важнее в целом мире, чем он. Хаск, ворчливый и немного резкий по натуре, тем не менее подчёркнуто аккуратен и внимателен с ним, странно заботлив в постели и за ее пределами. Он мягко ведет губами по его щекам, скулам, опускается к подбородку, целует и слегка покусывает шею, сразу же зализывая места укусов. — Хаск, — полустонет-полувыдыхает Энджел и весь дрожит, когда язык бармена особенно чувственно проходится по его пульсирующей венке на шее. — Все нормально? — с нотками беспокойства осведомляется Кот, отрываясь от шеи Энтони и заглядывая в его полуприкрытые от ни капельки не наигранного удовольствия глаза. — Да-а, — слабо выдыхает Энджел, и, понимая, что это не до конца убеждает его поразительно заботливого партнера, открывает глаза и, смотря на застывшего Хаска, просит. — Просто, блядь, продолжай, пожалуйста. Хаск удовлетворенно рычит и вновь приникает к шее Паучка. Скользит шершавым языком вниз, вылизывает им пушистую грудку Даста, продолжая срывать своей теплой лаской с его губ вполне себе реальные стоны. Стоны, которые Энтони уже не сдерживает, не может сдерживать, даже если стыдно. А стыдно от простого осознания, что бывает вот так вот по-настоящему хорошо. Что секс бывает не больнючий, не грубый или до тошноты притворный, а такой, каким оказался с Хаском. Когда не больно, не страшно, а просто до безумия хорошо. А еще комфортно и безопасно. Энджел и сравнил бы свои ощущения с наркотическими, но не хочет. Потому что это совсем другое. Реальное, чистое и, словно бы, еще более сильное. Такое не повторит ни один порошок, даже самый эксклюзивный и дорогой. До того скрытые за внешней жёсткой скорлупой старого бармена нежность и доброта Хаска, на удивление, оказались самой сильной зависимостью в жизни Энджела. И каждая новая доза лишь заставляет желать еще и еще. С щедрым количеством смазки Хаск без труда входит в него, продолжает брать его не очень быстро и не слишком глубоко — идеально выверенный, комфортный для обоих ритм. Когда он слегка наклоняется, сгибая лапы, лицо Энджела опаляет отяжелевшее горячее дыхание с ароматом виски с корицей. Глаза демона-кота прикрываются от усердия, и Энджел, не удержавшись, тянется в желании разделить поцелуй — тягучий, несколько небрежный, но много сладкий. Такой, от которого у Энтони кружится голова. — Тебе хорошо? — задаёт простой, казалось бы, вопрос Хаск, размыкая их губы. Но Энтони трудно найти ответ. Не потому, что он не уверен, совсем нет. Дело в том, что ему слишком хорошо. Больше чем просто хорошо. Он никогда даже не предполагал, что с Хаском будет так. Не только секс. А все остальное тоже. Все, что составляет их недавно начавшиеся отношения, к которым Энджел все еще привыкает и, наверное, так никогда и не привыкнет. По многим причинам. — Да-а, — нехарактерно тихо говорит Энджел, — мне правда хорошо. Бармен снова наклоняется, прикрывает глаза, немного увеличивает скорость. Энтони невольно любуется таким Хаском: с разгоряченным лицом, взъерошенной от их взаимных во время прелюдии ласк шерстью, подергивающимися широкими ушами, что безошибочно ловят и контролируют каждый его стон, отмечая малейший намёк на болезненный звук, трогательными кисточками на них, сложенными красочными крыльями, так и норовящими раскрыться от удовольствия, телом, не таким подтянутым, но довольно сильным и крепким, и не может поверить, что заслужил видеть все это. Что заслужил самого Хаска. Единственного человека, который проявил к нему настоящее сочувствие и заботу. И продолжал проявлять. Человека, что верил в него больше его самого. Убеждал, что он не ничтожество, что может измениться, стать лучше и, может, даже заслужить место на облаках. Разве могло ему так повезти? Чем он заслужил внимание от такого небезразличного к нему создания, как Хаск? Неужели всё это время всё между ними действительно было искренним, а не какой-то игрой? Неужели так бывает? Это осознание наваливается на Энджела слишком внезапно, и вскоре вместе со стонами он уже глотает слезы, которые удерживает всеми силами. — Энджел, все нормально? — хрипит Хаск, очевидно уверенно приближающийся к собственному освобождению. — Да, да, — быстро отвечает Энджел, — ты можешь перевернуть меня, если хочешь. — Ты уверен? — Давай же, идиот! — горячо поторапливает Энджел, отвернувшись, просто не в состоянии смотреть сейчас на раскрасневшегося, слишком красивого Хаска. Крупная слеза скатывается по его щеке от наклона головы, к счастью, незаметно для бармена. Получив своеобразное согласие, Хаск быстро выскальзывает из него, одним рывком переворачивает сдавленно вскрикнувшего чисто от удивления хватки Энджела и снова входит в него одним слитым движением. Трахает уже грубее, но все же не жёстко, зная, что это более чем устраивает Энджела — иногда заканчивать их секс именно в такой позиции, от которой Энджел, несмотря на все старания Хаска, так полностью и не отвык, сжившись с ней намертво. Энджел прячет лицо в подушке и ловит себя на том, что откровенно плачет, и, на его счастье, звуки от соприкосновения их тел и шум дыхания заглушают всхлипы. Но совсем не от какой-либо боли. Он плачет от слишком сильного удовольствия, прошибающего все тело, от идеально выверенных толчков Хаска, предчувствия своего сумасшедшего оргазма, хотя он даже не успел прикоснуться к собственному члену, от осознания, что он каким-то чудом — дьявольским или божественным — заслужил свой островок счастья и спокойствия в лице старого бармена, которого жизнь помотала и пожевала не меньше, чем его. Плачет от мысли, что то, что чувствует к Хаску — не чувствовал никогда и ни к кому. Что боится потерять его. Остаться одному. Потому что с Хаском не чувствует себя одиноким, брошенным и нужным лишь для сексуальных забав. Впервые за столько времени не чувствует. Удивительно, но при всем дерьме, чем была их загробная жизнь, Хаск не утратил своих внутренних качеств. Качеств, что расточал практически для него одного. Хаск — он добрый. Хаск — понимающий. Хаск — заботливый. Хаск — хороший. Хаск его лю… — Энджел, — сбито зовет Хаск, по чистой привычке предупреждая о своей скорой разрядке, которую Энджел поначалу находил невероятно глупой и банальной, но вскоре понял, что она оказалась очень даже удобна. — Кончай в меня, — отзывается Энтони, выходит слишком невнятно, но Хаск все равно понимает. Хаск проделывает еще несколько хлестких, особенно удачных для оргазма обоих толчков, после чего с коротким рычащим хрипом обильно изливается в Энджела, войдя особенно глубоко и практически вдавливая улетающего в собственной вспышке мощного экстаза Энтони в мягчайшие простыни, ради которых несколько недель назад обошёл все чёртовы магазины Ада, как Энджел потом по чистому стечению обстоятельств узнал. Когда кульминация отпускает, Хаск аккуратно выходит из Энджела. После чего тянется, чтобы быстро, но благодарно чмокнуть Энджела в щеку и, оставив его растекшегося на кровати в приятной послеоргазменной неге, убегает в ванную за полотенцем, которое случайно забыл прихватить заранее. Немного остыв, Энджел забирается ближе к подушкам, откидывается на спинку кровати и, практически съежившись и обхватив себя всеми конечностями, продолжает плакать, тихо всхлипывая и давясь застревающими в горле горячими слезами. Он просто не может себя остановить. Чувства и эмоции наваливаются на него как снежная лавина. Когда Хаск возвращается и видит состояние Энджела, его лицо мгновенно хмурится, превращаясь в одно выражение тревоги. — Энджи, что случилось? Детка, я сделал тебе больно? Был слишком груб? — Нет, нет… Хаск, я… — пытается Энтони, но все, что выходит из его рта, так это только усиливающиеся от слишком искреннего беспокойства в голосе Хаска рыдания, приглушённые ладонями. Энджел все еще прикрывает лицо руками, пока неумолимые дорожки слез продолжают стекать по его красным щекам. У Хаска тем временем терпение заканчивается. — Кончай уже сопли размазывать, скажи мне уже наконец, — ворчит бармен, но в его тоне хрипит не злоба, а натуральное волнение. Почти испуг. — Мне кажется… кажется, что я влюблен в тебя… По-настоящему, знаешь… Я не помню, чтобы когда-нибудь чувствовал себя так…это так непривычно…приятно, но одновременно так страшно… — Дьявольская срань, а я уже подумал, что это что-то серьёзное, — Хаск облегчённо выдыхает, садится на кровать и придвигается ближе, чтобы притянуть к себе Энджела. Подносит когтистую лапу к его лицу и очень осторожно, ненавязчиво отнимает одну его руку от лица, а затем вторую таким же лёгким движением, нежно вытирает слезы. — Я просто, — начинает Энджел, всхлипывая, глаза у него воспалённые от слез, щеки все мокрые, взгляд избегает взгляда Хаска, — просто я так долго не был уверен, что ты… как бы тоже… что б прям правда… — Мы трахаемся уже несколько недель, тебе это ни о чем не говорит? К тому же я не стал бы так нянчиться с тобой, если бы… если бы не любил. — Так ты выходит действительно… — Энтони прекращает плакать, только шмыгает носом, удивлённо смотрит в необыкновенно честные кошачьи глаза напротив. Хаск глубоко вздыхает, однако взгляд его остается мягким. — Да, тупица, я действительно люблю тебя, если тебе так угодно это услышать. И, прошу тебя, прекращай все эти свои дурацкие мысли. Ты заслуживаешь этого, милый. Заслуживаешь чего-то хорошего. Я хоть и не весть что, но, так и быть, ты заслуживаешь и меня. Если ты хотел и это услышать. — О, Хаски, — Энджел порывисто обнимает его, прижимается мокрой щекой к его щеке, мягкой и пушистой. Несколько мгновений они обнимаются, наслаждаясь друг другом в комфортной тишине, пока Хаск не заговаривает снова. — Тебе было хорошо сегодня? — уже совсем спокойно спрашивает он и, повернув голову, не удерживается, чтобы не лизнуть Энджела размашисто в щеку. — Да, очень, — счастливо жмурится Энтони от ощущения приятно грубого кошачьего языка, что ласково-ласково лижет его щеку, слизывая оставшиеся слезинки. Некоторые кошачьи привычки и повадки Хаска сначала немного раздражали его, но теперь по-странному успокаивали. Дарили теплое ощущение спокойствия и особенного счастья. Стали родными. — Хочешь попробуем в следующий раз, как ты предлагал, — просто предлагает Хаск, чуть отстраняясь, — с этими твоими веревками. — Ты серьезно? — не может поверить Даст. — Да. Но только это будет на моих условиях. Чистый шелк и никаких перетягиваний до следов. Я проверю лично, Энджел. — Я люблю тебя, — говорит Энджел, снова обнимая Хаска, удивляясь как просто удались ему эти слова, слова, значение которых ему еще стоит до конца понять, распробовать, научиться отвечать тем же, заботится о ком-то самому, но уже сейчас они ему очень нравятся. Потому что Хаск сказал ему их тоже. И чувство его оказалось не просто взаимным, оно было настоящее, правильное. Он совершенно точно знал это. — И я тебя, дурачок, а теперь давай-ка приберемся здесь и сходим в душ. Энджел думает, что еще никогда не чувствовал себя таким счастливым. Даже при жизни, наверное. И причина этого — Хаск.