На контрасте

Межкомнатная дверь грозится из петель вылететь, хлопает так, что стены дрожат похлеще, чем от землетрясения. А на их седьмом даже два балла могут превратить квартиру в центрифугу. Портфель с грохотом падает в угол, а Риндо – кулём на кровать. Этот день его достал пуще прежних. Грёбанная школа… Грёбанный Ран! И будто бы мысли брата читая, старший тут же напоминает о своём существовании. Кошкой скребётся в дверь – самыми кончиками ногтей наманикюренных царапает полированную поверхность, – мурлычет что-то с той стороны. Не разобрать ни единого слова. Малыш Рин психует, вздыхает обречённо и бормочет под нос Заходи. По привычке сдаётся. Мягкой поступью, буквально на цыпочках крадучись, Ран вплывает в его обитель. В тусклом свете – сегодня пасмурно под стать настроению младшего Хайтани – лица его не видно, но Ринни уверен: брат спокойно улыбается, по-домашнему уютно и умиротворенно, так, как умеет только он. Улыбка Рана – настоящая, а не тот кривой оскал, что он противникам демонстрирует, или приклеенная намертво гримаса для одноклассников – всегда мягкая, обволакивающая и согревающая как будто бы. Такая, словно кто-то тебя плюшевым пледом укрыл и уголок под край подушки подоткнул заботливо. И эта улыбка всегда была лишь для него, для Риндо. Всем прочим старший Хайтани демонстрирует одну из разнообразия своих масок. В этом весь Ран – человек контрастов. В школе он звезда класса, любимец девчонок, учителей и доброй половины пацанов. Чёртовы пидоры, матерится про себя малыш Рин. Мысленно закапывает очередного братового воздыхателя, и продолжает маячить где-то по левую руку, будто телохранитель. В банде Ран жестокий, не поддающийся дрессировке или чьим-либо приказам, садист. И Риндо только с восхищением смотрит в узкую, обтянутую чёрным плащом спину, на которой изящно покоятся две тугие косы. С благоговейным трепетом на выдохе заключает Мой. Дома старший Хайтани в этих его штанах велюровых и толстовке на три размера больше становится похожим на плюшевого мишку – так и хочется затискать. Потрепать эти розовые щёчки, стянуть резинку с вишенками, распуская несуразный пучок, на макушке наспех собранный. Зарыться пальцами в волосы, полной грудью втянуть аромат шампуня – блядский пачули и успокаивающая лаванда. Какая-то гремучая смесь. Как и сам Ран. Смесь диаметрально противоположных воплощений одной личности. Но Риндо соврёт, если скажет, что не тащится, как удав по стекловолокну, от этой рановой непостоянности и такой сбивающей с толку переменчивости его характера. Сегодня Ран домашний и слишком кроткий. Он садится бесшумно на кровать – предварительно для галочки приподнимает левую бровь, будто бы разрешения спрашивая. Рин-Рин только кивает коротко. Словами они пользуются редко, давно научились угадывать настроения и желания друг друга по одному лишь взгляду, взмаху ресниц, малейшему движению рук. Вот и сейчас старший без слов понимает – малыш Ринни не в духе. Знает даже причину. Знает, но не признаёт. Вместо разговоров и извинений тонкими пальцами касается запястий, на груди предупредительно скрещенных. Расстёгивает пуговицы на манжетах форменной школьной рубахи. Улыбается заискивающе – по привычке пытается каждую ссору к шутке свести. - Тебе мамочка в детстве разве не говорила, что нельзя в школьной форме валяться на кровати? В ответ Риндо губы поджимает демонстративно, кривится и взгляд отводит в сторону. Туда, где в углу распахнутый настежь рюкзак покоится. Ран сей жест игнорирует и не отводит глаз от родного лица – даже надувшийся его брат прекрасен. Прохладными касаниями поднимается выше по предплечьям. Замирает настороженно. Реакции ответной ждёт, но малыш Рин продолжает театрально молчать и вздыхать чересчур тяжко, словно познал всю бренность бытия. А потому старший клонится ниже: пуговиц ряд, что от горловины под трикотажный жилет бегут, проворно из петелек вынимает. Оголяет шею, чтобы тут же губами прильнуть. Риндо воздухом давится шумно, краснеет и кашляет, с толку сбитый действиями брата. Хотя прекрасно ведь знает, к чему клонит Ран – не впервой же. Так что всё его удивление – не более, чем дешёвая постанова, на которую старший ожидаемо не ведётся, но снова позволяет брату строить из себя обиженного. Пусть потешит своё самолюбие – Ран позже прощение высосет выпросит. - Мне мамочка в детстве говорила, что нельзя трахаться со старшим братом! Выпаливает почти что злобно и снова руки скрещивает, чтобы брату его неудобнее было от одёжи лишней избавлять. Пусть видит: этим вечером Риндо не настроен ни на секс, ни на нежности какие. Всё ещё злится за сегодняшний нелепый инцидент с белобрысой стервой из параллельного класса. Как она вообще додумалась пригласить самого Хайтани Рана на свидание! И почему брат промолчал вместо решительного Иди-ка ты на хуй, дорогуша? Ран лишь смеётся, ведёт игриво бровями и резко вырывает края рубахи из-под ремня. Тянет вверх и головой под одежду чужую зарывается. Бодает лбом живот – от дыхания горячего мышцы пресса сами собой напрягаются, каменными как по команде становясь. Волосы растрёпанные щекочут нежную кожу. Ринни отпихнуть пытается этого детину, барахтается под ним и руками в братовы плечи упирается. А Ран из-под его рубахи ржёт, вылизывает пупок и пальцами уже чуть ниже поясницы царапается в попытках стянуть с брата штаны. И бормочет неразборчиво – слова с поцелуями и смехом перемежаются, но смысл Риндо улавливает. - Не ври, не могла она тебе такой ерунды сказать. Поцелуи становятся всё более мокрыми. Пряжка ремня поддаётся длинным пальцам. Риндо чувствует, как школьные брюки по ляжкам вниз ползут – расслабляется. Потому что брат его уже губами поддевает край трусов, вгрызается в резинку, тащит ниже, вслед за штанами. Ринни услужливо бёдра приподнимает и вместо белого флага пораженческого демонстрирует уверенный стояк. Старший сглатывает шумно и в последний раз смотрит в глаза брату. Шепчет на выдохе Прости меня и накрывает губами головку. Сосёт Ран от всей души, заглатывает глубоко, до ярких аляпистых пятен в глазах. Мычит, давится слюной, но продолжает языком все венки на члене ощупывать, выводить узорами витиеватыми. И снова до упора насаживается ртом на братов член. Малыш Рин дышит глубоко, часто-часто, полностью погружаясь в ранову глотку. Придерживает руками за плечи – боится сделать больно. Всегда боялся. Ведь брат его, его Ран, что фарфоровая куколка хинанингё, такой же хрупкий и изящный. Не гоже так варварски его королевский рот иметь. А потому Риндо отталкивает брата. Бесцеремонно и грубо, впопыхах извиняется, на ноги подрываясь. Ран едва успевает взглядом следить за мельтешением младшего, тыльной стороной ладони вытирает слюну с подбородка. Причмокивает и охает недоумённо, когда оказывается на лопатки уложен. Ринни не медлит: срывает эти штаны блядские плюшевые – серые, с уродливым цветочным принтом. И тут же к промежности, с прошлого раза не отошедшей, пульсирующей, малиново-розовой прижимается ртом. Вылизывает старательно, что есть мочи. Язык высовывает, подгибает лодочкой и пошло чмокает. Ран стонет воистину сладко, до неистовой вибрации в ушах младшего. До подрагивающих пальцев, что языку умелому помогают. Раскрывают бережно, целомудренно почти, но двигаются внутри хаотично. Так, что Ран взвизгивает звонко и ногтями впивается в твёрдые плечи. У него уже искры из глаз сыплются в разные стороны, по вискам слёзы текут от наслаждения, с болью так отчаянно смешанного, в уши затекают. Но Хайтани старший лишь задницей щуплой ведёт навстречу чужим нерасторопным пальцам. И снова стонет, мычит, угол подушки закусывая. Но Ринни останавливается внезапно. Вынимает средний и указательный, к губам подносит и облизывает, слюною смачивая щедро. Ран лицо кривит брезгливо и шепчет еле слышно Фу, блять. А сам под ним ёрзает выжидающе. Нетерпеливо жопой по покрывалу елозит и почти уже скулит от предвкушения. Малыш Рин собственными слюнями член смачивает, знает – брату и такой смазки хватит. Он раскрыт уже давно и жаждет его принять в себя полностью. Что ж, Риндо не томит пошлого братца ожиданием напрасным. Входит резко, на половину. Судорожно выдыхает, рвано и слишком громко. Ран улыбается, а в глазах его все огни ночного Роппонги, от иссиня-фиолетового до неоново-розового. И он притягивает младшего за плечи, начиная подаваться вперёд, двигаясь плавно, но уверенно – даже будучи снизу умудряется инициативу перехватить. Рин-Рин запястья тонкие, как ветки отцветшей недавно сакуры хрупкие, перехватывает властно. Сжимает и за голову уводит, склоняясь ниже. Впивается губами в чужой рот, мокрым развязным поцелуем, и бёдрами вжимается крепче, входя до основания. Так, что у старшего дыхание перехватывает. Ран плавится, растекается в его умелых руках, плывёт податливым горячим воском. Впивается в предплечья до красных отметин, стонет протяжно, сладко. Изгибается, вьётся гибкой виноградной лозой вокруг крепкого стана младшего брата. Губы кусает в кровь и снова стонет, всхлипывает жалобно, шепчет в самое ухо Люблю и прикусывает мочку во время очередного глубокого толчка. До боли, до звёзд в глазах и дрожи пальцев. Ран млеет, тает прошлогодним снегом под первыми весенними лучами, течёт горным ручьём. Носом шумно тянет воздух, горячий, обжигающий лёгкие до блядского сучьего скулежа. Это в бою Ран холодный, расчётливый лидер. Ведущий. Дома же всё меняется… Дома он его похотливая мелкая сучка, готовая умоляюще выстанывать имя брата, послушно раздвигая перед ним ноги, и хныкать как первоклашка, заходясь в таком ярком оргазме, кончая густо, обильно, пачкая собственный живот. И Риндо шепчет ему слова похвалы Какой ты у меня, Ран, умница, хороший мальчик и слизывает братову сперму с впалого живота. А Ран дрожит последним кленовым листом под ноябрьскими порывами ветра и выпрашивает, буквально молит трахать его ещё и ещё. И снова течёт, упираясь костлявыми коленками в матрас, закусывая пальцы брата, что рот его грязный, на похабные словечки богатый затыкают. Потому что соседи и без того уже пару раз полицию вызывали, когда Ран орал истошно и рыдал, уткнувшись в изгиб братовой шеи. И Риндо сходит с ума от рановых тихих всхлипов, от раздирающих на части его прогнившую душу, но таких карамельно-приторных стонов старшего. Он давно уже ёбнулся, в самых разных позах имея родного брата… и бесконечную власть над ним. Малыш Рин не ревнивый. Абсолютно. Но в школе ему хочется запереть брата в блядском шкафчике для обуви. Лишь бы ни одна паскуда не касалась своим липким взглядом этого идеального тела. Не ощупывала глазами стройные ноги, обтянутые узкими, как тротуар у безымянного кабака в подворотнях Кабукичё, джинсами из последней коллекции этих итальянских пидорасов, Дольче с Габбаной. А Ран, как назло, виляет своим тощим задом перед однокашниками, волосы игриво за спину откидывает и ржёт над тупыми шутками этих упоротых имбицилов. И младший готов переломать кости каждому, кто вообще в сторону брата посмотреть рискнул, а уж если набрался наглости заговорить – выбирай, дружок, местечко на кладбище Роппонги. До того оно мелкое, что всех не уместит, но Рин-Рин уже и без того половину рановых дружочков отвадил. Девок только не тронул, хотя руки так и чешутся… - Люблю тебя, малыш. Изнывает под ним брат. В пояснице прогибается, насаживаясь на член младшего до звучного шлепка влажной промежности о смуглую кожу. А Риндо впивается крупными пальцами в тонкую талию. Рёбра мнёт, пересчитывая будто бы. Зубы скалит – в порошок стереть готов уже – и вдалбливается всё яростнее, вспоминая, как рыжая сука из параллели позавчера Рану глазки строила, улыбалась приторно сладко и просила объяснить ей какую-то дичь по геометрии. Из всего материала Риндо понял только, как день ото дня с геометрической прогрессией множится его неконтролируемая злоба. Он бы лично этой нимфетке объяснил, на какой Х ей пойти со своими просьбами. Но Ран невинно взмахнул пушистыми светлыми ресницами, приложил ладонь к груди и чистосердечно соврал, не покраснев при этом, Ой, милочка, спроси лучше моего братишку. Глядя на перекошенное от ярости ебало младшего Хайтани, жить не захочется, какие уж вопросы. Прилипчивая девица поджала губки обиженно и удалилась, а Ран только рассмеялся звонко и певуче протянул, обвивая брата за каменные от напряжения плечи Выдыхай, угроза миновала. И растрепал и без того лохматые космы Ринни. Риндо бесится с каждым днём всё больше, но сделать ничего не может. Может только вбиваться до хлёстких похабных шлепков собственных яиц о братову задницу, замирать кротко на вдохе, ощущать, как шелковистые стенки тисками сжимают его член. Наблюдать, как Ран к его плечу голову клонит, глаза закатывает и жалобно хнычет, кончая в его кулак. И спускать, не утруждаясь тем, чтобы выйти. Он хоть и ведёт себя временами по-мудацки, но брата своего до тахикардии, сковавшей всё левое подреберье, до помутнения рассудка любит. Любит так сильно, что готов за него разорвать на куски любого, кто посмеет дышать в сторону Рана. Старший блаженно лыбится, притягивает потного Риндо к себе. Обвивает руками цепко, так, что не вырваться, но вместе с тем непростительно нежно. До хриплых вздохов и скомканного И я тебя люблю – вот так нежно. - Завтра я объявлю всем, что не свободен. Риндо вздрагивает, как от пощечины. И хочется взорваться, разразиться тирадою пламенной. Потому что… блять, Ран, какого хуя ты такой понимающий? Почему ты такой правильный? Почему так правильно любишь меня? Почему вообще любишь и терпишь? Меня... вот такого… Но вместо этого малыш Рин только лбом врезается в чужое плечо, костлявое и взмокшее, от пота солёное, и вздыхает тяжело. На удивление мягкие подушечки касаются аккуратно скулы, оглаживая бережно. А над ухом слышится тихое: - Потому что я – твой.