Монстры

Три. Ровно три месяца тишины, принятия, нормального секса и никаких проблем. Чтобы снова смениться каждодневной нервотрепкой, редкими ссорами и все более частой болью в карих глазах. Порче все сильнее рычит, все больше чувствует тьму, которая требует показать своему человеку его место, чтобы не смел вести себя безрассудно. Кимхан флиртует на вечерах и встречах, бросается в пекло с одним стволом и даже без запасного магазина. Одним словом – нарывается. Снова, чтоб его - Ты, должно быть, издеваешься надо мной, Кимхан! Порче залетает в квартиру так, что пугает даже паутину под потолком в гостиной. Кимхан напоролся на каких-то придурков, потому что по собственной же самонадеянности пошел на сделку в гордом одиночестве. Хорошо хоть бронник натянул, вопреки привычке совать дурную голову, куда попадется без страховки. А теперь стоит весь такой «я не я и хата не моя», курит на балконе, как будто не переполошил семью до самых подвалов. - Привет, Цербер. Давно не виделись. На лице Кима прежнее скучающе-виноватое выражение лица, которое Порче уже привык видеть, которое изучил до последней черты. Визуально особых повреждений на нем нет, и Че тянет Кимхана на себя за руку, прижимает ладонь между лопаток, тут же сминая губы поцелуем. Они нетерпеливые, снова рваные и резкие, послушное сильное тело гнется, как прут, пока Кимхан не оказывается вообще повисшим на его руках. Порче зол, по-настоящему, снова, потому что напряжение набирается всю последнюю неделю, когда Ким не ночует дома, пропадает в комплексе, на сцене появляется только и исключительно в майках, отрывающих руки и плечи. Снова нарывается, пока Порче работает в подвалах Вегаса, сублимируя нервы в совершенно уникальных шедеврах. Он не понимает, что между ними происходит, почему спокойствие последних пары месяцев снова превращается в это. Кимхан словно выкручивает ему руки, напоминая о прежнем себе. Порче злится, снова давит властью, снова ведет за собой и Ким, не сопротивляясь, следует за ним. Они падают на постель сплетенным комком, Порче почти смог стянуть кофту с тонкого тела, прижимает всем весом к кровати, запускает руку в отросшие волосы и утыкает Кима лицом в покрывало. Зубы находят любимое место, прикусывают кожу почти до крови, оставляя метку на сгибе плеча и шеи, прямо поверх мышц, вырывая из чужого горла громкий крик боли. Сейчас ему почти неважно это, раз уж Киму так хочется получить его в состоянии Цербера, то пусть будет так. Порче дергает вниз штаны вместе с бельем, оголяя светлые половинки, упругие и слишком привлекательные. Резкие шлепки оставляют отпечатки его ладоней на коже, руками Порче давит, заставляет Кима согнуть ноги в коленях, выгнуться, чтобы подставиться. Только сейчас он видит рожь, идущую крупными мурашками вдоль позвоночника, замечает боль в черных глазах, смешанную с таким довольством, которое не описать словами. Кимхан нарывается на насилие, откровенное, болезненное, которое не принесет ему ничего, кроме тянущего ощущения в пояснице и меток, горящих на коже. Кроме привычного удовлетворения от того, что Цербер заявляет права на то, что ему принадлежит. Это замкнутый порочный круг, который Порче думал, что смог разорвать, что изменил чужие мысли, отношение к самому себе, к их связи. - Ты там усну, что ли? Цербер внутри поднимает голову, реагируя на слова, Порче душит псину ошейником, тянет обратно на цепь и запирает так плотно, как только может. Поднимается с кровати, оставляя Кимхана распластанным на кровати, голого, с укусами на спине и ярко горящими глазами, в которых с их встречи в мотеле, изменилось так мало. Кимхан пытался все это время, просто влюбившийся Цербер со своей повернутой на любимом человеке крышей этого замечать отчаянно не хотел. А теперь период привыкания прошел, настала суровая реальность, и он увидел, что чужое поведение так сильно напоминает прежнее. Что боль Кима стала разве что меньше, реже дерет сознание, но не исчезла, не растворилась в никуда. Порче уходит, не оборачиваясь. Знает, что если повернет голову, точно достанет ствол и пристрелит, чтобы не мучился. Внутри все словно загорается пламенем, вина накрывает сильнее, чем он мог предположить. Порче до дома Второй семьи добирается непонятно, каким чудом – злость и редкие слезы застилают глаза, прежде чем окончательно высыхают, опустошая его до основания. Стоит ногам ступить на щебень дома, как он выдыхает, собирая нервы и мысли в кучку. Вегас уже стоит у дверей, сложив руки на груди, смотрит так, словно видит и понимает даже до того, как он открывает рот. - Я глушилки включу. Порче может только кивнуть, спускаясь в любимую комнату, запирая дверь на щеколду, сваренную из арматуры, и падая на кровать. Его почти колотит от непонимания, от странности этой ситуации, от всего, что происходит в их жизнях. Мысли бегают, как тараканы, мешаются с его непониманием, с болью, которая снова поднимается в груди, со злостью, которая душит, требует выхода и действия. Он проводит в темноте неизвестное количество времени. Часов Вегас, заперевший разбитого ребенка, ему не давал, а выросший Цербер в них не нуждался, отмеряя время по ощущениям. Он ест, спит, читает и снова спит, просто существует в этом вакууме, пытаясь снова найти равновесие, гармонию с мироощущением, которое помогало ему раньше. За которое цеплялась тьма, стремящаяся поглотить Кимхана, утянув за собой. Они не видятся долго – работа отнимает время. На сцене Ким в сетках и обтягивающих рубашках, подчеркивающих его настоящую хрупкость, снова подстриженный, сияющий чернилами татуировки и искусственных рисунков. Порче от него бегает почти осознанно. Хоть и понимает, что далеко и долго не убежит – третий принц мафии не просто так ест в семье свой хлеб. И если куда-то он не может добраться по сети, то точно может своими или чужими ногами, проходили уже. Так что он делает то же самое, что полтора года назад почти – селится в отель, принадлежащий Кинну, в свой же номер. Кимхан приходит ночью, пахнущий порохом с болью, сверкающей в глубине карих глаз. Порче не понимает, почему не видел этого раньше, почему принял сезон затишья за реальные изменения. Стрижка. Татуировка. Пиджак. Ангел. - Что с тобой, Кимхан, блять? Порче подходит ближе, пытается в глазах разглядеть то, что словами ему никогда не скажут. Ким улыбается облизывает губы и, сука, гнется как последняя шлюха, выставляясь, показываясь, требует практически, чтобы он коснулся. Руки тянутся, но он сам себя останавливает, не хочет. Не может снова свести все к сексу, к простой похоти, в которой они и так горят, как ведьмы в Салеме. Между ними последнее время сплошная магия, только колдун старый и бухой и магичит что-то корявое и кособокое. - А что со мной? Порче ненавидит, когда ему врут. Особенно Кимхан, особенно так в лицо. Ствол ложится в руку, как родной, упирается дулом в голое плечо, пока Че пытается найти здравый смысл в своих действиях. Найти хоть что-то, кроме желания проверить свою чертову догадку, понять, прав ли он или просто едет крышей на фоне работы и нервов. Кимхан улыбается, жмется шрамом от пули, который Порче с таким усердием когда-то зализывал, улыбается, словно знает уже, что он не выстрелит. - Ты слишком спокойный. Кимхан усмехается, криво, нагло, обнимает ладонью ствол, отводя его в сторону от своего плеча, и подается вперед, соединяя их губы быстрым поцелуем, прежде чем снова вернуть его на место. Порче ломается, Цербер рычит изнутри, требуя чего-то непонятного, совершенно странного. Не то выдрать Кима снова, как едва не выебал в гримерке, без смазки и подготовки, не то прижать ближе, вплавить в кожу, чтобы не выпускать никогда, чтобы растворить их друг в друге. Выстрел звучит оглушающе. Низкий, рваный стон за ним рвет барабанные перепонки. Кимхан даже не пытается отойти, закрыться как-то прижать рваную рану поверх плеча. Порче в последний момент поднимает дело выше, не желая организовывать любимому человеку неучтенную дырку в теле. Но то, как улыбается Ким, как совершенно спокойно, привычно смотрит в глаза – поднимает в груди ураган, который, как он думал, давно потух, погас полностью, только сейчас выбирается наружу. Он валит Кима на постель, пачкает кровью простыни, режет ткань майки ножом, рычит, когда руки тянутся к штанам, не позволяя, отбирая право делать все так, как по душе Церберу, скребущему внутри, требующему свое. Порче хочет сам: вжать зубы посильнее, надавить, добиться криков, словно видит Кима еще одним экспонатом на своем столе, который нужно свежевать. Только делает это особенным способом, не ножами и скальпелями, не кислотой – словами, поцелуями, рваными движениями бедер. Это больше похоже на безумие. Кимхан распластан по постели его весом, придавлен намертво, не то, чтобы он куда-то вообще рвался. Порче знает, что делает больно и упивается тем, как она отражается в карих глазах принятием, честным, ничем не замутненным довольством. Поехавший, наслаждающийся тем, что между ними происходит. Хоть и полным невысказанных страхов, отчаянно цепляющийся пальцами за плечи, Кимхан выглядит, как искусство, как ожившая картина. Порче тонет в нем, с каждым движением бедер, с каждым низким, рваным стоном, переходящим в скулеж, с каждым признанием, что еле формируются на языке. Он лижет рану, пробует на вкус алую влагу, слушая, как резко выдыхает через зубы Ким, сжимая его внутри и подаваясь бедрами вперед. Порче вжимает ладонь в рану, накрывая, прижимает силой, вырывая тихий вой из груди Кима, который только сильнее цепляется пальцами за его плечо, закрывает глаза, но открывает беззащитную шею. - Почему мне кажется, что тебе никогда не переставало это нравиться? Кимхан улыбается, довольный, покрытый засосами и кровью, опустошенный и, вместе с тем, словно переполненный эмоциями до краев. Стоит ему открыть глаза, как Порче понимает – он может все. Может придушить, избить, ударить, снять кожу – Ким никогда не уйдет от него, будет тянуться к разрушающей боли, потому что любит ее куда больше ошеломляющей нежности. Потому что в насилии он чувствует себя клейменным, как животное, пойманное в капкан. Они скорее проваливаются в обморок, чем засыпают, три часа спустя на разворошенным простынях. У Кима – огнестрельное на плече, прокушенная кожа на лопатке и красная от шлепков задница, у Порче – ни одной здоровой мысли. Потому что ему хотелось, потому что сдерживаемое в узде чудовище дорвалось туда, куда его раньше не пускали – до любимого тела. Больше всего вело от факта, что это приносило извращенное, страшное удовольствие им обоим. Утро встречает его Кимом, курящим в окно номер, бесстыдно голым, с запекшейся кровью вокруг рану и укусов. Он, удивительно, сияет изнутри, как будто правда доволен. Порче же прикрывает глаза в ужасе, когда поинмает, что его сорвало, не просто слегка, не так, как он думал, а по-настоящему. Что тьма должна была рано или поздно добраться до пирсвоенного человека, ранить, сломать, искалечить, чтобы заполучив чужую боль окончательно сойти с ума, утонуть без остатка. - Как хорошо, что ты не успел меня починить. Кимхан скалится через плечо, Порче кивает. Страшно думать, что было бы, если бы его старания увенчались успехом, если бы Ким действительно перестал искать боли и наказания за свой характер. Порче не вынес бы потери, не смог бы лишиться любимого человека, пусть и так болезненно зависимого. Он тянет руку в сторону, улыбается, когда Ким без раздумий выкидывает сигарету и тяется к нему, вкладывает пальцы в крепкую хватку. Горячее знакомое до последнего изгиба тело ложится в руки, как влитое. Ким устраивается на его бедрах, трется задницей о медленно поднимающийся член, который реагирует на возбуждение своего обладателя. Порче натурально ведет, от запаха, от вкуса коже, от темного взгляда голодных глаз. Рывка хватает, чтобы перевернуть их, устроится на чужих бедрах самому, руки тянутся к подушкам, туда, где вчера он оставил смазку, едва использованную, и резинки. - Цербер, какая честь. Порче медлить не планирует, тянет резко, быстро, не в силах ни соображать, ни нормально делать, только впиваться в сладкие любимые губы, ловя тихое мычание. Руки Кима на его заднице ощущаются правильно, словно им там самое место, как и яркой боли, остающейся на коже, когда зубы сжимаются на его шее, оставляя метку в ответ. Порче смеется, громко, низко, растворяясь во тьме, в тянущем ощущении от члена, растягивающего его до конца. Пламя в груди сжимает их до тла, пока Ким улыбается, держа его за талию, разукрашенный следами ногтей и с пылающей от пощечины щекой, в наказание за то, что решил двигаться сам. Церберу внутри спокойно, тихо и нежно, как будто так и должно было быть. Порче понимает, что тогда, все эти разы – менялся не Ким – только он сам. Воспринимал выходки иначе, реагировал мягче, потому что по-настоящему влюбился потому что хотел верить в собственную сказку. Он обещал, ему обещали тоже. Но жизнь, не сказка от Дисней – она жестока, иногда любовь в ней приходит извращенно и мерзко, с кровью и болью. Ким получает свое наказание, получает и ласку за ним, нежную, осторожную, окутывающую пустотой и любовью. Оставляет на груди своего Цербера ровный, идеальный порез скальпелем. Порче заматывает рану на плече своего Монстра, целуя уголок любимых губ. Они оба в порядке. До следующего раза.