Benédi

             В небольшом одноэтажном домике на окраине пригорода, что окружён густым лесом и полноводной рекой, в третьем часу ночи раздаётся истошный вопль молодого омеги, находящегося в предродовом состоянии. Дом этот окутан мглой ночи и погружён в хаос от снующих из комнаты в комнату врачевателей со склянками эликсиров и зелий для помощи в преодолении непростого периода в жизни каждого папы.              — Уже скоро, — звенящим от счастья голосом шептал Хоакин мужу ещё вчера, с любовью оглаживая большой живот, в котором рос их долгожданный сын.              — Да, я чувствую, вот-вот, — тяжело вздыхая, откликался Чонсок, почти урча от удовольствия, что приносили руки любимого маговека.              Они ждали появления малыша на свет пять лет. Чонсок предрекал: «Мы обязательно станем лучшими родителями». Хоакин предвкушал, как начнёт обучать маленького всем хитростям магов, учить читать, ходить и мечтать. Чонсок клялся, что станет опорой и защитой, они ждали и трепетно готовились к появлению третьего члена семьи Ли.              В небольшом одноэтажном домике на окраине пригорода на рассвете раздаётся режущий слух детский плач, что взращивает в сердце одного из родителей необъятное счастье, гордость и радость, а в сердце второго поселяет каплю тьмы, что быстро забывается в тревожном, но глубоком сне.              Чонсоку снится семья, мило суетящаяся над новорождённым младенцем, что непонимающе хлопает маленькими глазками, открывая и закрывая рот. Его крохотные кулачки крепко сжаты и он машет руками, тянется к родному теплу, желая увидеть больше, коснуться кожи, почувствовать своих родителей. Чонсок мягко улыбается и представляет, как мальчик подрастёт, будет непременно задавать множество вопросов, бесконечные «почему» сведут с ума любящих людей, что с восторгом и охотой удовлетворят каждое любопытство подрастающего ума. Мальчик станет нескладным подростком, и его тяга к экспериментам приведёт к невероятным приключениям, в процессе которых он встретит верных друзей, повзрослеет, многое узнает и осознает, влюбится в маговека, с которым разделит свою жизнь, свой путь, а итогом в обязательном порядке станет счастливая и яркая жизнь.              Чонсок так тянется всей душой к этой прекрасной сказке. Отчаянно хочет быть её частью и внести свою лепту в судьбу родного человека, чтобы после с гордостью наблюдать его становление и помогать, когда это действительно нужно.              «Мы обязательно станем лучшими родителями» — это то, во что он верит, как верят в непреложную истину, как дети верят в зубную фею, как верят в любовь искреннюю и светлую. Чонсок бесконечно желает проснуться и окунуться в рутину семейной жизни бок о бок с мужчиной, что выбрало сердце и кому он подарил маленького мальчика по имени Ли Минхо, придуманное Хоакином в их первую встречу.              — Мы назовём нашего сына Минхо, — сказал тогда совсем зелёный учёный-практик, встретив мага-испытателя на первом курсе Академии.              — Так уверен в себе или глуп? — не скрывая сарказма и чувства собственного достоинства ответил Чонсок, оглядывая с ног до головы угловатого, странноватого, с седыми волосами в его-то двадцать.              Как водится тот, кого ты невзлюбил при первой встрече, скрупулёзно старался обходить стороной долгие два года, имеет все шансы стать близким другом или пресловутой второй половинкой, которой от всей души у алтаря ответишь: «да» на всем известный вопрос от священника.              Чонсок знает, он проходил и сейчас готовится проснуться, чтобы с головой уйти в воспитание, строго настрого наказав себе забыть о прошлом мага-испытателя и ни в коем случае не применять усвоенные навыки на собственном ребёнке, во избежание неприятных последствий.       — Чонсок, — шёпот пробивается сквозь пелену сна, и едва ощутимое прикосновение к щеке заставляет тянуться за собой, безмолвно выпрашивая большего. Омега жмурит глаза в блаженстве, мысленно умоляя «ещё пять минут». — Вставай, соня, пора кормить Минхо, — смешки в голосе мужа веселят и Чонсока, а упоминание новорождённого сына почти подкидывает на постели. Но тело тяжёлое, требует отдыха ещё, ненасытно наслаждаясь бездельем и необходимым восстановлением после стресса.              — Сейчас, всё тянет, — капризно кривит губы омега, сразу же чувствуя, как Хоакин принимается мягко проминать мышцы ног. — Ну, я же не кросс бежал, любимый, — беззвучно смеётся омега, вертя ступнёй от щекотки.               — Ты устал, я понимаю, но как только ты его увидишь, ты влюбишься, обещаю, — клятвенно заверяет, исчезая за дверью спальни.              Комната в тёплых тонах коричневого и зелёного напоминает лес, что стелется за окном, защищая молодую семью. Мягкая перина широкой постели баюкает в своих объятиях, борясь с яркими солнечными лучами, что игривыми солнечными зайчиками пробиваются сквозь витражи на окнах. В доме тепло, уютно и пахнет родными. У Чонсока поёт душа в предвкушении встречи с малышом, хочется его подержать, вдохнуть аромат с крохотного лба и оставить родительский поцелуй на нём. Когда Хоакин показывается в проёме, что по правую руку от омеги, с маленьким, шевелящимся комочком, сердце замедляет ритм, и осознание ещё не спешит огорошить своим появлением. Чонсок впитывает в себя образ любимого мужчины с их сыном на руках до мельчайших деталей. Хоакин повзрослел с их первой встречи, раздался в плечах, на которые ниспадают серебристые волосы, зачёсанные назад. Хлопковая рубаха оттеняет светлую кожу своим тёмно-синим цветом, а узкие чёрные брюки подчёркивают сильные бёдра. Его муж красив и влюблён, что читается по ярко-голубым глазам и трепетной улыбке на пухлых губах.              — Посмотри на него, — укладывает осторожно ребёнка на грудь омеги, и отсаживается чуть поодаль, тенью замирая в ожидании реакции мужа, что…смотрит. И не чувствует ничего.             

§

             — Чонсок ему нельзя гранат! У него аллергия! — альфа резким взмахом руки выбивает ложку из рук омеги, что тянулся покормить сына десертом после плотного ужина, ведь время подходило, а Хоакин задерживался на работе. Омега вздрагивает одновременно с мальчишкой около двух лет и изумлённо смотрит на столовый прибор, теперь валяющийся на ковре у дивана. Альфа с работы вернулся крайне вовремя и внезапно для своих домочадцев.              — Дьявол, я снова забыл? — с сожалением тихо произносит Чонсок и Хоакин смягчается тут же.              — Напугал? Прости, — альфа опускается на мягкие подушки, ближе к мужу, и ласково гладит ладонью мягкую щёку, пока сын позади виснет на плечах, хихикая.              — Не, всё хорошо, просто неожиданно, — млеет от прикосновений. — Прости, кнопка, твой папа совсем дурак, — Чонсок тычет кончиком указательного пальца в маленький нос Минхо, в сожалении поджимая губы.              — Дурак! — задорно вторит сын.              — Ну, Минхо, не красиво так говорить о других маговеках, а особенно о папе, — журит Хоакин, трепетно выделяя статус омеги, — а папе не стоит так говорить о себе, — достаётся и Чонсоку. Минхо и Чонсок одинаково кивают головой, так схоже надувая щёки.              Семья вместе смеётся и инцидент забывается среди тысячи подобных, что из раза в раз предотвращает Хоакин, мудро отвлекая Чонсока от тяжёлых дум, что да — «Мы обязательно станем лучшими родителями» — предсказатель из омеги вышел откровенно непутёвый. Первая хворь Минхо далась тяжело всем. Знакомый врачеватель семейства, работающий на семью Хоакина вот уже тридцать лет, электровеником скакал по дому, поддерживая и малыша, и его родителей. Чонсок слёг вслед за сыном и страдал пуще всей семьи вместе взятой. Хоакин беспокоился за состояние мужа, но совершенно упустил его душевное равновесие из виду, пошатнувшееся незаметно, давшее о себе знать спустя годы. Капля тьмы разрасталась, отлично себя ощущая в отсутствии внимания со стороны Чонсока и Хоакина. Списывать на усталость и измотанность было куда проще, чем признать — Чонсоку была необходима помощь, но он опоздал. Сам Чонсок ни в жизнь не признает. Он ждал Минхо, он хотел этого ребёнка вместе с мужем и плевать на недочёты. Они последствий не имеют, омега уверен. Минхо же восстанавливался и заболевал с одинаковой скоростью — быстро и внезапно. Мальчик рос потрясающе любознательным, смелым и смешливым. Хитрая ухмылка не сползала с лица юнца ни на секунду, радуя родителей, немногочисленных знакомых, что захаживали временами, пока не открылась сила.              — Минхо! — ближе к четырём, окружённый заботой, как казалось малышу, обоих родителей, Минхо осознал, что обожает исследовать мир, крутившийся тогда исключительно вокруг собственного дома, с таинственным подвалом. В подвале том, Минхо мог поклясться, был волшебный мир с множеством ароматов, завлекающих склянок и таинственным, приглушённым светом, что взывал к природному любопытству альфы. Папа часто там пропадал, усиленно работая, и, следуя своему интересу, Минхо однажды туда забрался. Он наблюдал, как омега, стоя у массивного стола в центре комнаты, склоняется к котелку на горелке, закидывая внутрь травы. Читает толстую книгу с пожелтевшими листами, и перебирает цветастые настойки в пузатых пузырьках. Из подвала всегда приятно пахло смесью чистоты и зелий разных применений. Спустившись по лестнице, осторожно держась за резные деревянные перила, в таинственный мир, на каменных стенах подвала Минхо увидел постеры причудливых маговеков. Их странные причёски заинтересовывали, а разные наряды и приспособления в руках было интересно разглядывать.              Но больше всего Минхо манил к себе небольшой комод в самом углу комнаты. Там хранилось множество книг с рисунками и особенно яркие баночки с причудливыми надписями на них. Маленький Ли не знал, для чего папа использует каждую из них, но до зуда в кончиках миниатюрных пальчиков хотелось потрогать, изучить, узнать и открыть, чтобы поближе познакомиться с каждой жидкостью. Отец упорно запрещал спускаться за папой, а Минхо послушно кивал, скашивая взгляд каждый раз, стоило заманчивой двери открыться, скрывая за собой Чонсока. Минхо осторожно подкрадывается к стеллажу. Тот невысокий, полки три-четыре, но они массивные, из тёмного дерева и за стеклом. Склянки стоят по цветам — от мутно чёрного, до прозрачного. Особенно привлекательными кажутся те, что разноцветные: жёлтые, зелёные, синие, фиолетовые. Минхо совсем недавно почувствовал в себе шевеление. Что-то проснулось прямо по центру грудной клетки, приветливо потянувшись, словно маленький котёнок, лично принадлежащий Минхо. А ещё он видел феромоны папы и отца: фиолетовые и синие. Ощущал от них тепло, любовь и дружелюбие. Маленькие частички тянулись поиграть с мальчишкой, рассказать о своих тайнах, поделиться секретами, что неведомы даже родителям. Поэтому и привлекает внимание одна конкретная баночка: вытянутая, маленькая, с длинным горлышком, но стоит она между двумя другими. Неуклюжесть, в силу детскости и полной сосредоточенности на одной конкретной стеклянной колбе, играет злую шутку — Минхо разносит добрую половину стеллажа. Папа вскрикивает громко и пронзительно, а отец в рекордные сроки оказывается в проёме подвала, грозно и обеспокоенно глядя на Чонсока, что схватил сына на руки, журя:              — Сколько раз говорили: не заходить сюда! — стирая остатки жидкостей с ладошек. Влага щекотливо растекается дальше, по локтям, будто играет с папой в догонялки, а Минхо заливисто смеётся, не в силах остановиться. — Ну, чего ты смеёшься? Я, вообще-то, ругаюсь! — Чонсок замирает, разглядывая, как Минхо тянется всё ещё к той самой баночке. Брови омеги сходятся у переносицы, а взгляд становится задумчивым, пока Хоакин, стоя позади своей семьи, всем телом ощущает: надвигается что-то нехорошее.              — Он чувствует…              — Да, — отзывается Чонсок и смотрит на мужа. — Почему так рано? Магия должна ещё спать, — исследовательский интерес на дне зрачков омеги вовсе не радует. Хоакин прекрасно знает, кем является Чонсок по долгу службы. Маги-испытатели занимались порой вовсе не благородными делами, раскрывая потенциал маговеков жестокими практиками и тренировками. Он отчаянно не желал такой же участи сыну, но и боялся совсем оборвать связь папа-сын. Чонсок не редко и сам страдал от того, что приходилось вытворять на работе, вот только не сказать, что ему не нравилось его призвание. Природная холодность и жёсткость характера позволили стать выдающимся испытателем, от чего его с руками и ногами забрал один из лучших исследовательских центров столицы. С рождением Минхо пришлось отойти от дел, но практику и изучение он не забросил, временами работая дома и изучая свойства магии в подвале.              — Мне интересно, — раздался голос Минхо у стеллажа, где теперь растекалось уродливое пятно влаги по каменному полу. — Вот она, — мальчишка протянул фиолетовую скляночку, осторожно поддерживая за горлышко и дно. — Что это?              Чонсок внутри переродился, Хоакин передёрнулся. Интерес сына вполне может подстегнуть мужа начать посвящение в азы своей стези, как наследника, поощряя его любопытство.              — Тебе действительно интересно, чем папа занимается в подвале? Что за работа у меня? — сощурившись во внимании к реакции сына и жидкости в банке, интересуется Чонсок.              — Да! — и ни капли сомнений в глазах мальца.              — Чонсок… — предостерегающе пытается Хоакин.              — Он сам просит, — строго прерывает омега. — Я покажу, Минхо. Только пообещай, если станет страшно или пропадёт интерес, мы прекратим, — протягивая мизинец младшему.              Минхо радостно обещает и с этого момента не было ни дня, чтобы Ли младший не проводил часы в подвале Чонсока в качестве ассистента.              Говорят, что маговеки сами выбирают свою судьбу, но бывает и такое, что судьба сама выбирает маговека, ведь не даром в тот день юного Минхо притянула к себе жила земли неестественных феромонов, несущая в себе небывалую силу вытягивать магию других маговеков.             

§

      — Опыты не проводят без умений и знаний маленькие неучи, — наставляет Чонсок, согнувшись над пипеткой, из которой по капли вытекает прозрачная жидкость на предметное стекло, разбавляя жизненные силы одного из преступников, что удалось поймать Институту на днях. Парня казнили, вытянув всё, что позволили силы Чонсока. Материалы отправили с омегой для исследования и анализа почему тот мужчина потерял рассудок и решил расправится с собой, заявившись в Институт с бомбой вокруг пояса.              — Мне уже одиннадцать! — праведно возмущается Минхо. — Я многое знаю, ты сам учил меня!              — Цыц, — цыкает Чонсок, призывая к тишине, и устанавливает стекло в микроскоп, настраивая резкость. — Я чётко сказал — нет, — омега присматривается, различая частицы магии, слабость мерцания жизненных сил — времени для анализа мало, скоро мерцание вовсе погаснет.              — Пф, мы уже столько опытов провели, а ты всё противишься, пап! — Минхо спрыгивает со стула, на котором сидел возле стола, и отходит к любимому стеллажу, любовно обводя рукой склянки. Теперь он знает название каждой: её применение и содержание. Многое ещё не понятно, но книги, выданные папой для домашнего изучения, Минхо читает прилежно и с большим интересом. Там много информации о свойствах магии, жизненных силах — энергии, феромонах. Говорят, те появятся позже, но Ли не может дождаться, когда станет точно ясно в кого он пошёл больше — в отца или папу. Отец, к слову, явно недоволен их совместным времяпрепровождением. Но более общих интересов попросту нет. А: «Поддерживать связь с папой очень важно, сын» любит твердить Хоакин за завтраком. Завтрак всегда только в компании отца, папа пропадает в подвале пуще прежнего. Иногда, по правде говоря всего пару раз, сын слышал ссоры родителей по поводу его судьбы и дальнейшего обучения, но те быстро сходили на нет, а в буднях Минхо ничего не менялось. Отец обучает его азам контроля, с которым дела стали налаживаться лишь пару лет назад. До того любой всплеск эмоций подрывал бочки внутреннего контроля и сдержанности, отбрасывая родителей к стене или потолку. Аптечка нашла своё место рядом с чайником. Надобность одинаковая, если не чаще, — у аптечки соответственно.              — «Вытяжка энергии и преобразование», — Минхо читает корешок увесистого тома с верхней полки комода совсем тихо, вертя в руках. Её читать пока запрещалось — рано, говорил папа. Оно и понятно, из всего прочитанного с раннего возраста ясного для Минхо было едва ли двадцать процентов, но заучивалось на зубок. Он мог цитировать некоторые заклинания и определения зелий, но воспроизводить рецепты Чонсок запрещал, применять на себе особенно. Только папа мог что-то дать Минхо выпить, чтобы потом вместе проанализировать влияние и побочные эффекты. От чего-то тошнило страшно и Чонсоку приходилось спешно вливать в сына противоядие, от чего-то силы клокотали внутри, разрастаясь по всему телу и нуждаясь в выходе, тогда Минхо выходил на улицу и сражался с отцом или папой, спуская пар. Хоакина повалить удалось впервые в восемь, папу не удалось до сих пор. Это давалось не всегда легко, весело и задорно. Порой это было до воплей больно. Но любопытство и почётное, как казалось Минхо, звание «сын мага-исследователя», не позволяли сдаться. Они тянули за руки вперёд, к новым открытиям. Одним из них в погожий денёк стал Сехун. Единственный мальчишка ровесник, на кого магия не взбунтовалась. Это стало настоящим, личным открытием младшего Ли. Он схватился за омегу и возвёл в ранг святых, единственных в своём роде лучших друзей. Мальчишки из соседних дворов тоже были друзьями, с ними удавалось поиграть, если папа разрешал напиться усыпляющими магию зельями. Одно плохо — у всего своя цена, а после окончания действия магия так разобижалась, что впору бежать в лес и выть от сжигающей вены боли, охватывающей всё тело. Чонсоку приходилось гонять с заклинаниями Минхо, Хоакину с удвоенной силой учить концентрации.              — Па! Можно взять её? — замечая, что Чонсок слишком сосредоточен, Минхо подгадывает момент и вытягивает ту самую «Вытяжка энергии и преобразование» в руке, демонстрируя родителю.              — Да, только выпей эликсир, — не отрываясь от изучения предметного стекла, бросает Чонсок, кивая на резной бокал на краю стола. Цвет на вид ужасный, мутно-серый, но запах травяной. — И сиди в комнате, пока не подействует, потом проверим, как сработает, — наказывает омега.              — Я сегодня к Сехуну, ему книги привезли новые! — напоминает сын, пряча книгу за спиной и залпом глотая жидкость, с тихим стуком опуская бокал на место.              — Почувствуешь реакцию зелья, сразу же домой, — хмуро отзывается родитель, отрываясь от микроскопа. — Тебе так нравится этот мальчишка? Тебе и здесь хорошо, зачем общаться ещё с кем-то? — опираясь о стол перед собой.              Папа сразу невзлюбил Сехуна, ему было мало времени с сыном, но тем не менее нельзя сказать, что Минхо особенно понимает папу в этом вопросе. Он его любит, уважает, как родителя, наставника, старшего, он гордится им, а вместе с тем между ними есть некоторого рода расстояние, не позволяющее сблизиться душевно крепче, чем есть сейчас. То ли дело отец. С ним Минхо может договориться и поговорить обо всём.              — Па-а-а, перестань, — супится мальчишка, а Чонсок оттаивает нехотя.              — Ты меня услышал, Минхо, иди, — отмахнувшись, Чонсок склоняется над прибором вновь, параллельно делая заметки в тетради.              Минхо уходит наверх с победой: интересующая книга в руках, на прогулку пропуск есть, а зелье молчаливо переваривается в желудке.             

§

      Дом Сехуна располагается на одной из соседних улиц. Пройтись пару кварталов (наглотавшись, поверх выпитого, зелья усыпления) одно удовольствие. Папа по шапке, конечно, даст, если узнает, что выхлебал Минхо половину запаса на месяц, но не пойман — не вор. А вот к омеге хотелось попасть до помутнения рассудка. Сехун — омега одиннадцати лет с прелестными блондинистыми волосами, вечно лезущими в глаза — круглые, зелёные и обрамлённые пушистыми ресницами. Он худощавый и хрупкий, отчего его хочется прикрыть собой и укутать в тёплый кардиган. Отец посмеивался с рассказов Минхо о нём и мягко поддевал, мол «сын влюбился впервые», а Минхо не понимал этого вашего «влюбился». Глупости какие и что это вообще значит?              Преодолев небольшую улочку с разросшимся плющом по стенам зданий по бокам и привычно свернув к переулку, взору мальчика отрывается двухэтажный дом из красного кирпича с белыми окнами и дверью, из которой выглядывает Сехун, задорно размахивая рукой.              — Минхо! Идём скорее! — мальчишка подпрыгивает на месте от нетерпения поиграть с другом.              — Привет, Сехун-а! — мягко здоровается Минхо. — Смотри, я тоже книгу принёс, но сначала ты мне свои покажи! — хвастается Ли, демонстрируя стащенную книгу из подвала папы.              — Вау! — восхищается друг, благоговейно оглаживая гладкую обложку с рядом ровных букв, что складываются в название. — Здорово! Ну, пойдём, — тянет за руку на второй этаж.              Минхо только успевает бросить скомканное приветствие родителям омеги, как оба скрываются за дверью маленькой комнатушки. Тут уютно, светло, привычно. Всё в светлых тонах бежевого и зелёного, комната ярко отражает её хозяина. Минхо всегда здесь себя чувствует уверенно, словно он дома. Папа Сехуна печёт отличные печенья с ванильным кремом, а отец варит сладкий компот из земляники. Мальчики усаживаются на круглый ковёр между кроватью и шкафом с одеждой, наперебой делясь новостями. Сехуна скоро примут в лучшее Училище страны, стоит только закончить обучение в школе при Институте Магических искусств. Минхо тоже мечтает учиться не на дому, но отец всегда обрывает подобные разговоры, боясь подарить надежду. Минхо же послушный, он смирился, почти.              Сехун мечтает стать укротителем магоживности, с которой неплохо ладит, и умеет уболтать какую-нибудь кото-птицу на прогулку по лесу у дома. Минхо с живностью дружит гораздо хуже, в их семье по этой части Феликс. Этот парень, без бахвальства, рождён для этого. Дядя часто привозит брата в гости и такие дни для Минхо — настоящее благословение, ведь с ним не нужно пить зелья и проходить через опыты какое-то время, пока Феликс гостит. Папа смиренно встречает племянника мужа и заботится о детях от всей души, но подвал не забрасывает, спускаясь туда вечерами один. Хоакин лишь хмуро провожает мужа взглядом, затем скрываясь в собственном кабинете.              Омега протягивает очередную сказку про рыцарей и фейри, восхваляя рассказ и сюжетные повороты. У Минхо голова кружится от восторга. Каждая книга по-своему уникальна и интересна. Одна про путника, что последовал за своим предназначением и попал в череду невероятных приключений у монахов на горе, кажется, в Тибете. Другая про семью преследователей и детективов, что испокон веков стремятся изничтожить страшных тварей, жаждущих крови. Ещё одна — как сказал Сехун: «Моя самая любимая, Хо! Я обязательно стану таким же, Хо, веришь?» — про молодого приручителя магоживности, что развил свои способности до предельного уровня, и изучал, лечил и выхаживал разных зверушек, помогая обнаруживать новые виды. Минхо верит в Сехуна. Этот бойкий мальчишка способен на всё и многому научил Минхо. Быть добрым и ласковым, прислушиваться к себе и заботиться о друзьях. С его подачи соседские парни стали не просто «а, вон те из дома напротив», а друзьями, с которыми хотелось делиться секретами, что запрещены для ушей родителей. С Сехуном хотелось стать лучше, чем ты есть, следуя по пятам за омегой, а потому, слушая, как омега радуется каждой новой книге, сердце маленького Ли заходилось в новом вираже, грозясь пробить грудную клетку и выскочить в руки омеги.              Внутри что-то толкалось, и они оба не заметили, как пролетели часы, пока папа омеги не принёс на перекус валфи с молоком и ласково потрепал по макушке обоих. Чонсок так не делал. Обнимал временами и перед сном целовал в лоб, но будто на автомате, в отличие от душащих объятий отца и любимой щекотки по рёбрам. Но Минхо искренне ценит эти поцелуи в лоб. Они занимают особенное место в сердце. У солнечного сплетения снова что-то встрепенулось, но списать это на близкое расположение омеги оказалось проще тщательного обдумывания ситуации. Сехун присаживается ближе, прямо напротив, подогнув под себя ноги и опустившись на пятки.              — Смотри, какие иллюстрации, потрясающе! — омега восхищённо пролистывает страницы, один за другим демонстрируя рисунки в книге.              У Минхо лицо начинает гореть, руки потрясываются, но то наверняка от близости, ведь можно ощутить слабый аромат ванили — природный запах Сехуна. Его маленькие губы шевелятся в рассказе об очередном сюжете, а Ли просто наблюдает за их движением, совершенно игнорируя звуки, что вылетают изо рта друга. У него глазки красиво светятся, щёчки мило надуваются и вообще он весь такой очаровательный сейчас, что кончики пальцев зудят прикоснуться. Ощутить, что прячет внутри этот маленький омега. И вот Сехун поднимает глаза зелёные на Минхо, сталкиваясь с ним взглядами, шёпотом спрашивая: «Слушаешь, Хо?», а Минхо слушает, но не слышит. Коснуться страх, как тянет. К маленькому, вот этому хрупкому, всего его изучить, изнутри. Минхо не привык себе отказывать, папа научил следовать за своим сердцем ещё в четыре года, позволив учиться у него, зависая вместе в подвале.              Минхо успевает заметить только почти ослепляющую вспышку и уловить ушами визг. Это Сехун почему-то зависает под потолком противоположенной стены, с неприкрытым ужасом в глазах, а к Ли тянутся желтоватые линии, смешиваясь с его фиолетовым сиянием. И только потом всё меркнет, тело слабнет. Исчезает и забывается во мгле всё, кроме испытываемого восторга, когда жизненная энергия одиннадцатилетнего омеги Сехуна перетекала в руки Минхо.       

§

      — Что ты его заставил выпить?! — раскатом грома ярится Хоакин, меряя шагами супружескую спальню, пока сын в своей комнате в отключке лежит второй час подряд, как и Сехун в подвале на кушетке, а его родители, в охватившей их панике, сотрясаются на диване в гостиной.              Чонсок молчит, тупо вперившись в одну точку на стене, сидя на постели. За окном темно, ночь накрыла пригород, а в небольшом доме на окраине происходит страшное. Сила Минхо открылась слишком рано, во всей своей красе, и виной тому эликсир, любовно приготовленный Чонсоком из остатков жизненной энергии убийцы, сошедшего с ума по неведомой пока причине.              — Что. Минхо. Принял? — чеканит слова альфа, нависая над бледным мужем.              — Эликсир, — шелестит не своим голосом.              — Какой, сука, эликсир? — еле сдерживаясь от бешенства.              — Мой.              — Я не тупой, Чонсок! — взмахивает руками. — Что в нём было?! — терпение призраком маячит со спины и его вот-вот сдует порывом слабого ветра из открытого окна.              — Тот теракт, — сглатывая вязкий ком из неопознанных эмоций, — что предотвратили в Институте. Зачинщика убили и отдали мне его биоданные, — понимание в глазах мужа ледяными потоками родниковой воды струится по венам, но та больная гордость и радость за достижение сына, что бурлит внутри омеги не позволяет трезво взглянуть на произошедшее. Сехун пострадал, с одной стороны да поделом этому омеге, что забирал драгоценное время с сыном у Чонсока, а с другой мальчишка невиновен вообще ни в чём. Ему одиннадцать и ребёнок он точно такой же, как и Минхо, что бледнее мёртвого лежит в постели через стенку.              — Ты… — отшатываясь от супруга, Хоакин падает на колени и утыкается в бёдра мужа лбом, костеря себя в первую очередь. Он не уберёг, он не предугадал такой исход. Он позволил сыну пойти по стопам Чонсока с четырёх лет. Такое не прощают и не забывают, за такое сажают, узнай Институт, чем тут промышляет семья Ли. Вот только Чонсока не тормознуть, восторг от эксперимента в глазах ясно виден, разбираться с последствиями Хоакину. Как и всегда.              Альфа тяжело поднимается, подхватывая холодные ладони любимого омеги и проникновенно заглядывает в глаза мужу.              — Сотри воспоминания Минхо о его жажде к жизненной энергии, что родилась вследствие эксперимента, запри эти его силы навсегда, Чонсок, чтобы он не заподозрил этого, и затаись в спальне. С остальным я разберусь сам, — разбито, но молитвенно настаивая, просит. Чонсок знает, такие просьбы не ради себя, они серьёзны и имеют основу, последствия в случае нарушения.              — Ты не хочешь, чтобы он знал, кто виноват на самом деле, кто он по праву рождения? — склоняя голову к плечу, интересуется.              — Ни в коем случае нельзя этого допустить, ни сейчас, ни впредь, — уверенно молвит. — Мы отправим его в Училище, он будет считать, что это его желание, а затем всё уляжется, он научится себя контролировать, уже умеет, а ты прекратишь свои опыты и занятия с ним, — приговор звучит безапелляционно и закрепляется клятвенным поцелуем, обжигающим всё существо, но Хоакин и Чонсок любят и друг друга, и сына, а потому друг против друга не пойдут, сохранив секрет, созданный в собственной спальне.              В спальне Минхо прохладно из-за открытого окна. Этот несносный мальчишка не переносит жару, и всегда спит с воздухом улицы, что свободно гуляет по пространству комнаты. Чонсок смотрит на сына слепыми глазами. Внутри куда интереснее. Там метаморфозы, сродни созданию Мира. Там взрывы, хлеще вулканических. Желваки ходят сумасшедше от силы сжатия челюсти. Вот его главный эксперимент, что удался сверх ожиданий. Личное создание, спящее глубоким исцеляющим сном на перинах, заботливо поменянных вчера при уборке. Лицо маленького альфы умиротворённое и он точно ангел, сошедший для возмездия Чонсоку. Ему предстоит усыпить силу, взращенную самостоятельно и, да благословят того поехавшего маговека Верховные, возомнившего себя богом и без сожалений пал, отдав превосходного качества данные в руки Чонсока, что не меньше психа возомнил себя одним из этих самых Верховных, исправно почитаемых всеми маговеками мира. Но он это заслуженно, он провёл не один час за изучением сил, данных Природой и Землёй всем живущим. Он провёл не один день за книгами, опытами, варкой зелий, способных как возвысить, так и низвергнуть. Он лично вырастил этого маленького Ли Минхо, вытянув максимум для его одиннадцати свойств магии ребёнка с неестественными феромонами. А теперь Чонсок уверен на все сто процентов — феромоны Минхо фиолетовые. Однако тот потенциал, что спит — а его придётся ещё и запечатать, — безграничен и за изучение его свойств Чонсок готов убить и глазом не моргнув, но не готов потерять мужа и сына. Семью, которой грезил однажды и почти смирился с тем, что ему только мечтать и дано. Но появился Хоакин, а с ним и мечты, одна за другой, стали исполняться.              Чонсок склоняется над сыном, руки сложив на груди мирно спящего мальчишки. Это будет больно, хорошо, что Минхо в небытие. Он не почувствует, зато за них двоих помучается Чонсок, но проронить хоть звук — роскошь.              Замечательна поговорка: «за что боролся, на то и напоролся» в своей правдивости. С детства Чонсок стремился быть эталоном во всём, к чему стремился и за что боролся. Прямо перед ним лежит созданный собственными руками алмаз. Огранённый лишь частично, но превосходный в своём качестве. Любимый искренне и всем сердцем, работающем на пределе своих возможностей взращивая любовь родителя к сыну, не как к эксперименту, а как к собственному чаду, что выросло и родилось на свет, но та сила, что, к счастью или горю, зародилась и выросла вместе с Минхо в нём — вот то, к чему стремился Чонсок всю жизнь.              Каждый ли может уничтожить работу всей жизнь в мгновение ока?              Он и не подозревал, что Минхо настолько вырос, что его внутренняя магия столь сильна, ещё даже не раскрывшись до конца. Но протягивая собственную магию к магии сына, оглаживая её любовно и осторожно, чувствует, как та откликается радостно, ластится доверчивым котёнком, каким иногда бывает и сын, приникающий к родному теплу ладони папы. Чувствует и потенциал, и силу, и рвение к развитию. Такое уничтожить — кощунство, грех, что не прощается во век. Преступление, против которых борется Чонсок ежедневно, покорно служа Институту, а потому не имеет ни сил, ни права избавляться. Никогда не позволит умертвить такого уровня потенциал, такой глубины резерв. Магия Минхо податлива, словно глина в умелых руках, её можно видоизменять и усиливать почти бесконечно. Предел далёк, а жажда к знаниям и опытам у Чонсока в крови. Он не даром убивался, становясь лучше ежесекундно. Минхо ему не простит, если узнает однажды, что папочка лично перекрыл воздух, усыпив магию навечно. Чонсок сам себе не простит.              Руки на мерно вздымающейся груди сына подрагивают, а слёзы потоком текут по щекам, окропляя белоснежное одеяло. Он двигается дальше, направляя поток жизненной энергии к энергии сына. Соединяет каждую частицу отдельно: магию к магии, энергию к энергии, феромоны к феромонам. Те ещё спят, не понимая, что к ним вторгаются. Им рано показываться, но Чонсок всем существом ощущает родство — фиолетовые. Такие же, как собственные, до боли родные. Минхо похож на папу не только внешне, но и внутренне. Тут и бешеная тяга к знаниям и экспериментам, что придушивается папиными феромонами, утихая на время, пока к ней не взовут. Тут и бурлящая лава силы, что пока мирно струится по каналам, ожидая своего часа, но в данную секунду притушивается, чтобы дождалась часа пробуждения. Всё сопровождается обжигающей болью. Сквозь кончики пальцев комнату озаряет фиолетовое сияние и феромоны Чонсока потоком вырываются из тела омеги, закруживаясь вокруг двух маговеков. У одного из них душа рвётся на части и тело натурально трясёт от жжения, покалывания, что волнами проходятся по телу. Магия Минхо сопротивляется сильнее всех и Чонсок её понимает, как никто, но умоляет, клятвенно обещает «на время», а та всё никак не успокоится, не верит, поддаётся спустя время, благодаря мягкому напору более опытного Чонсока. Доверяет родству, помнит, кто под сердцем носил и позволял своей магией и жизненной энергией питаться.              Чонсок мычит тонко от особенно сильного тычка между рёбрами. Это магия сына, обидевшись, подчиняется окончательно, и Минхо вздрагивает вместе с папой, но всё ещё спит. Чонсок плывёт дальше, блуждая по телу альфы. В воспоминаниях быстро находит нужное и видит, испытывает на себе эмоции сына. Хоакин действительно постарался в обучении Минхо, научив его достойно сдерживаться. Как мальчишка не взорвался почти сразу — загадка, а потом видит в руках сына книгу, что никогда не должна была попасться на глаза альфочке, но попалась и была им прочитана вместе с Сехуном в том доме, незаметно для обоих, быстро, будто бы вскользь, вот только Сехун не понял ничего, а Минхо впитал в себя, как губка. Тоже ни черта не понял, конечно, но его магия всё осознала и разнесла знания по телу мальчишки, позволив себе окрепнуть, переварить и рвануть в голоде на мальчишку напротив, высасывая того почти досуха.              Минхо действительно не виноват ни в чём. Чонсок позволил себе заиграться в мага-исследователя дома, рядом с сыном. Чонсок позволил сыну испытать восторг от лишения жизненной энергии кого-то, что впитывается в тебя и оседает силой, с которой совладать сложно и опытному-то маговеку, а уж ребёнку — едва ли возможно. Горечь от осознания ужаса, что сотворил Чонсок с собственным ребёнком, стелется едким дымом под ногами, но эйфория осознания, что омега вполне способен на удивительные вещи, несмотря на частичный отход от дел в связи с беременностью и уходом за ребёнком, развевает этот дым по ветру, растворяя в воздухе. Чонсок не потерял в навыках создания чудовищ, в уничтожении их же тоже не стал профаном, а потому постарается помочь предотвратить страшное, во что может превратиться Минхо. Хоакин прав, но уничтожать…              Такого кощунства Чонсок себе не позволит, а потому меняет воспоминания сына и прячет силы, что сроднились с магией Минхо, подальше, закрепляя сделку — магия Минхо дремлет наполовину, а Чонсок делится жизненными силами, что исчисляются годами, чтобы сын только дожил до момента готовности справиться с тем, что дремлет в нём.             

§

      Хоакин возвращается за полночь, измученный и серый. Ложится в постель к мирно спящему мужу и мягко будит его, разворачивая к себе лицом. В глазах обоих усталость непомерная и им бы отдохнуть, но альфе важно знать, что Чонсок всё сделал правильно, пока сам альфа занимался Сехуном и его семьёй. Пришлось поднять все связи, вызвать лучшего врачевателя и всеми путями обойти заявление в Институт о случившемся.              — Как он? — хрипит Хоакин едва слышно.              — Спит, он будет в порядке, я всё сделал, как ты просил, — Чонсок почти не лукавит, но ставку делает, сродни тем, что единственные и на жизнь, что муж не заподозрит раньше положенного — дела обстоят гораздо более ужасающие, чем тот может представить. — Но тебе предстоит хорошенько натаскать его с контролем за год до Училища.              — Натаскаем, — выдыхает Хоакин, подтягивая Чонсока ближе за талию и вдыхая природный аромат любимого мужа.              — Что с Сехуном?              — У него отказали ноги, останется инвалидом. Я переведу его в лучшую клинику при Институте, возможно, есть шанс, что он однажды встанет на ноги, и буду выплачивать компенсацию его семье ежемесячно до конца наших дней, — смирившись с произошедшим.              — М, достойно, — шепчет Чонсок, оставляя поцелуй на солнечном сплетении альфы. — Мы справимся Хоакин, а Минхо скажем, что это несчастный случай, спи, — поглаживания Чонсока баюкают альфу и тот растворяется во сне быстрее, чем успевает ответить хоть что-то. Омега же не спит всю ночь, обдумывая дальнейшие действия.             

§

      — Я устал! — капризничает Минхо спустя неделю, сидя на поляне за домом. Перед глазами лес, бескрайний, густой и тёмный. Но от того не пугающий, а влекущий в свою чащу, точно нежные объятия родителя. Минхо не раз там пропадал в течение жизни, но чаща каждый раз выталкивала мальчишку к дому, когда приходило время прощаться.              — Минхо, ещё раз, — приказывает Хоакин, сидя перед сыном, смиряя того грозным взглядом. Он не терпит непослушания с момента пробуждения младшего. Больше никаких поблажек. Подготовка к обучению в Училище идёт полным ходом и Минхо искренне не понимает, почему вдруг тренировки усилились, а в подвал его больше не пускают. Стыд и вина жрут изголодавшимися собаками изнутри, но родители твердят одно и то же ежедневно. Хоакин каждое утро проводит поучительные беседы, затем тренировка на концентрацию в медитации, о которой Ли младший знает буквально всё. А это слишком много для его возраста. Папа стал мягче и ласковее, что едва ли не пугает, но радует. Такого отношения не хватало, а теперь купайся в нём — не хочу.              — Ладно, — буркает Минхо и послушно погружается в себя. Там привычно, но теперь холодно и отчего-то не всюду можно дотянуться, а только в некоторые углы души. Это легко списывается на возраст и не конечное формирование магии. Феромоны то проснулись только-только, постепенно крепнут и знакомятся с маговеком.              Чонсок неизменно наблюдает за каждой тренировкой, кроме вечерней, скрываясь на это время в подвале. Сам омега тоже стал проводить там куда меньше времени, сосредоточившись на семье и сыне. Они много разговаривают на разные темы, но стоит упомянуть Сехуна, как Чонсок уходит от ответов словесно или же буквально, вставая и исчезая из поля зрения. Минхо не понимает такой реакции, однако им овладевает облегчение, не приходится слушать: «ты не виноват» хотя бы от папы. Ему одиннадцать, он не тупой, чтобы понять, виноват и ещё как. Он разрушил жизнь единственного близкого друга на корню. У Сехуна было столько мечтаний, столько стремлений. А Минхо их уничтожил в мгновении ока.              Потому Училище — мечта Сехуна, теперь и мечта Минхо. Он обязательно станет там лучшим. Будет усердно учиться, выберет свой путь, по которому будет гордо идти, храня в сердце воспоминание о светлом мальчишке, жившем через пару кварталов от его дома, если пройти через проулок. Он так решил, а родители поддержали, согласившись прервать домашнее обучение во благо сына. Феликс тоже будет там учиться. Он приехал даже, после случившегося. Дядя охотно отпустил к своему брату сына, наказав помочь Минхо справиться с трагедией.              — Голоден? — с теплотой мимолётно глядя на блондина, мирно потягивающего молоко из пузатой кружки за столом.              — Да, дядя Сок, — кивает альфа.              — Сейчас, иди, позови и остальных, — Чонсок отрывается от разглядывания мужа и сына, направляясь к холодильнику, где ещё вчера замариновал мясо. Останется только пожарить и можно подавать на стол с гарниром из картофельного пюре.              Феликс резво скрывается за дверью во дворе, громко подзывая альф. Чонсок успел и Феликса изучить изнутри, когда оба младших спали в комнате ночью. Светлого в маленьком Ли Феликсе куда больше, чем в Минхо и хочется верить, что влияние двоюродного брата скажется исключительно в положительном ключе.              — Феликс, — рассевшись по местам, Чонсок привлекает внимание альфы к себе, а дождавшись поднятого, внимательного взгляда продолжает: — присмотришь за Минхо в Училище? — мягко просит.              — Конечно! — бодро обещает, кивая светлой головой. Минхо улавливает во взгляде родителей нечто странное, таинственное. Загадка, что разделена только между двумя взрослыми, недостижимая для младшего в семье.              Да, в Феликсе светлого хоть откачивай для продажи, а Хоакин понимающе хмыкает, ласково трепля по макушке Минхо и Феликса. Так теперь, к слову, делает и Чонсок, но Минхо на такое почему-то каждый раз вздрагивает, ощущая отголоски непонятной обиды внутри. О чём благоразумно молчит, стиснув зубы, терпя прикосновения папы.             

§

      — Он справится? — взволнованно в никуда вопрошает Хоакин, провожая взглядом чемодан сына в руках провожатого из Училища, что скрывается в автомобиле, чтобы отвезти Минхо в стены Училища через десять минут.              Чонсок помогает собрать последние вещи в комнате наверху, Минхо носится резвящейся бабочкой по дому, разглагольствуя по телефону с друзьями. Время пролетело незаметно и вот ему уже двенадцать. Вступительные в Училище сданы, а время в стенах учебного заведения представляется лучшим временем в его жизни. Но остановиться посреди гостиной заставляет фотография на маленьком камине без трубы. Декоративный. Они его сделали с папой и отцом, когда Минхо исполнилось восемь. Он тогда возмутился, что уюта дома маловато, а у соседей он видел огромный камин, в котором они каждый сезон прочищают трубу. Папа скривился при упоминании о том, что сын покидал их дом снова, а Хоакин примирительно предложил сделать декоративный и поставить вниз свечи, а наверх фотографии.              Именно туда лично Минхо поставил фотографию с Сехуном, сделанную в первую встречу. Им было по пять, оба взлохмаченные и грязные с ног до головы — они гуляли по лесу и собирали шишки для поделки. Фотография на фоне небольшого дома семейства Ли, в жёлтой рамочке, и на ней оба ребёнка улыбаются во все зубы, демонстрируя шишки. Сейчас фотография опущена, Минхо подходит ближе и поднимает её, аккуратно ставя на место. Трепетно оглаживает изображение пальцем и шепчет в пустоту «прости». Губы поджимаются, а глаза слезятся, жгутся противно.              — Минхо, пора! — кричит Чонсок с порога.              Минхо вздрагивает.              — Я обязательно исполню твою мечту, Сехун, — клятвенно заверяет мальчик, глядя на потерянное и преданное собственными руками, что уже не исправить, а потому придётся выгрызать себе дорогу к лучшему будущему и лучшему себе.              — Иду, па! — раздаётся в ответ.             

§