spitkiss

он ощущает себя на грани между скользким и липким. между ладоней роси тепло и сухо, хочется в них затаить дыхание, вынырнуть и нырнуть обратно в чувство максимально далекое от собственного достоинства, вычерчивая губами каллиграфию, чтобы поняли, и он говорит ему “violarme”. изнасилуй меня. сейчас. дофи совсем не похож на виноватого человека. он человек виновный, и это факт, но муки совести всегда находились на километры дальше, чем кайф от крошева черепов под его ногами и доступность удовольствий тупого тела. роси был самой сладкой слабостью. роси был его самой невинной жертвой и самым легким его грехом, роси просто был постоянно /его/ и все, роси был в нем и на нем, под ним, в голове, на члене, в руках и в замке из скрещенных коленей дофи, роси – милый ангел, тупая сука, тупой ублюдок, тупая тварь. роси – два слога, совсем как «дофи», роси – всегда за ним, роси – смазанный макияж, смуглая кожа, святость и горы грязи, от которых не отмывают в лучших банях с элитными шлюхами, трущими мочалками спину дофи. роси был его комом в горле, занозой в заднице. дофи хрипел ему «violarme», зарываясь лицом в подушку, икая до пузырей из носа от выпитого вина и снюханных порошков, и роси ебал его без возможности сравнить это с /чем-то/. он ебал его не как дырку, и не как шлюху, и уже точно не как любимого человека. он ебал его так, что становилось страшно, дрожали руки и начиналась паническая атака, синели ногти и губы и четче проступали вены. роси ебал его, будто хочет стереть его членом как ластиком просто с лица земли, будто дофи его ошибка, будто дофи прогнивший червивый плод генеалогического древа, будто дофи можно ебать, только чтобы унизить себя присутствием в нём и мыть потом член до боли. его тело всегда благодарило роси. его тело было податливым, даже /нежным/. он почти никогда не двигался, только лежал и бредил, и по углам его губ роси угадывал свое имя и свою кличку – в дни, когда телу дофи доставалось сильней всего – он угадывал “padre” и проглатывал все вопросы – дофи все равно не смог бы ответить на немые хрипы себе в шейные позвонки, только потек бы сильнее и потерял рассудок, растекшись лужей. ласка розового заката гладила кожу дофи – бронза превращалась в красное золото, тепло смешивалось с теплом, руки роси скользили по потной талии его брата, зубы сжимались в бездумной, отбитой злобе – он хотел выбить дух и очистить чужое тело от влияния радиоактивного мозга, сделать извилины дофи шелковыми и гладкими, скрыть уродство, вывернутое наизнанку, пихаемое в лицо – дофи мазал воспаленные кишки их больного прошлого по городам и странам, распространял чуму, чтоб другие страдали /больше/ делал людей одержимыми своей властью, своими идолопоклонниками, чтобы в конце концов скинуть свою тушу на мокрую простыню и дать роси быть его мясником – режь меня по-живому, проверь, сколько во мне осталось от человека. “violarme”. как ни странно, от человека в дофи осталось вполне достаточно. эта острая боль, рассекающая сетчатку, когда брат выдалбливал пальцами хрусталик из его глаза была живой. дофи от нее плакал, а не смеялся, дофи от нее выл, дофи страдал и радовался, что все стало не слишком плохо. а может, грустил от этого. быть неуязвимым маленьким божеством приятней, чем живым мясо-костным лидером с шрамированной спиной и судорогой от боли. роси из себя вытянул “mi amor” и даже не издевался. он плохо помнил родной язык и рычал лишь то, что промелькнуло в памяти, покрытой туманным паром от возбуждения. дофи выглядел хорошо под тяжелыми опиатами, переживший болевой шок. почти что милый. – да? – он вытирал слюну из последних сил, корка крови на его скуле успела почернеть, а роси успел его перевернуть, и скрепиться ладонями с дофи, у дофи же над его опустошенной головой. его движения отбрасывали тени, роси боролся с самим собой за желание вгрызться в разбитые черешневые губы и вести себя как сентиментальный чмошник. его брат был злом, а роси был животным. давняя установка в его мозгу работала именно так. животное иногда было более жестоким, чем даже зло, но на то оно и тупое. даже не разговаривает. у зла были мотивы и цели и ожидания, а у животного слюни брызгали через зубы, когда он кончал в окровавленные кишки и вгонял рычания в его уши. животное было страшным и непонятным, горбатилось над избитым телом и исполняло прихоти, практически убивая, но не доводя это до конца – ведь это было прихотью. дофи боялся смерти. дофи любил свое собственное творение – свою жизнь. жизнь, в которой они с роси соединились и были такими, какими стали. в которой солнце испепеляло их до седьмого пота через приоткрытые белые занавески, напоминающие о матери, где тени делали черты роси напоминающими об отце. где дофи стонал ему ”padre” por favor, violarme, padre. – ты больной. – роси вспоминал слова так усердно, что у него поджимались губы и замедлялся ритм. он трахался глубже и медленнее, стыдливее, отводя глаза и копаясь в памяти, почти успешно игнорируя фейерверки выбросов дофамина, застилающие все мысли. – pera. enfermo pera. enfermo puta. – умничка, – дофи задирал здоровый глаз к потолку, и гладил ступней роси по колену. – уничтожь меня. можешь залить кровью мои легкие. можешь переломать мне кости, пустить их на костную муку, как будто я чумной скот, ни на что иное не годный. можешь трахнуть меня. расставить всё по своим местам. моя душа требует правосудия. – отец, я ведь хороший, правда? ты не злишься на меня? padre, puedo disculpante? я заслуживаю жить дальше? дофи не заслуживает ни жить, ни дышать, ни кончить, но росинант забирает только последнее, вынимая окровавленный член из брата, хватая дофи за волосы, ставя на колени, пихая в глотку. дофи задыхается, и размазанные остатки белка его бесполезного тухлого глаза делают его еще жальче. не теряя времени на горевание по недостающей детали в этой картине, росинант приставляет к виску дофи револьвер. дофи косится и инстинктивно начинает сжиматься горлом вокруг члена слюнявее и быстрее. роси выстреливает в потолок – горячая пуля падает вместе со штукатуркой и скатывается дофи по позвоночнику. – diclulpe, padre револьвер возвращается к виску дофи. и вот как раз теперь дофи похож на виноватого человека, слезливый и раздавленный. росинант прижимает дофи глоткой до основания, чтобы упругие губы сдерживали его от ранней эякуляции, и тыкает заряженным револьвером дофи посреди лба. расплавленные жидкие мозги дофи бьются об его череп волнами цунами. ему нравится представлять, как горячее дуло трахнет его возбужденный голодный череп и пуля вылетит насквозь за неимением серого вещества, за которое можно бы зацепиться. у дофи просто будет новая дырка. дырка в башке и член все еще во рту. но дофи bien chico, si? роси – тупой ублюдок, тупая тварь. роси – жестокий, как полагается выблядкам тенрюбито. окутав нежностью своего настоящего приемного ребенка, роси обливает брата плавиковой кислотой, растворяющей бронзу и красное золото. пока ло рассекает по городу с деткой пять и баффало, его отец все ещё исполняет отцовский долг. он гладит рыдающего дофи по волосам, пробивая членом ямочку в задней стенке горла. он стягивает дофи, как использованный презерватив, и не может сдержать улыбку от его притупевших морганий. – я сделал что-то не так? вместо хриплого глухого ответа, роси знакомит пухлые губы дофи с горечью пороха на стволе. извращенной фантазии росинанта нравится наблюдать, как дофи ебет дуло языком, голодно и жадно. иногда, вместо вины и стыда, на дофи накатывает обида и росинант позволяет ее срывать. потому что дофи такой хороший исключительно для него.