Ландыши

" Руслан, зачем ты продался Кремлю? " Висело прочитанное сообщение в диалоге, после которого не следовало ответа, потому что получателя моментально заблокировали. Горькая ироничная шутка, не являющаяся правдой на самом деле. Тонкий шифр, скрывающий всю черноту и боль, годами накапливающуюся в сознании. Даня не шибко жалел. Ссора с Русланом была незначительной, всего лишь этапом на длинном и нескончаемом пути жизни. Многие знакомятся, расходятся и все за один день. От чувства разрешенности останавливал только один шаг — один разговор, и как будто бы небольшой клубок на корке сознания распутается. Даня вырос. Возвращаться к прошлому совсем не хотелось. Клубок давно запылился и прирос, едва ли способный двинуться со своей мертвой точки. Что прошло, того уже не вернуть. Простая и понятная истина для нормальных людей. Верно? Ты уверен? Что ты чувствуешь, Даня? … Даня затягивается остатками сигареты и выбрасывает ее в пепельницу, услужливо стоящую на небольшом подоконнике балкона. Окно остаётся открытым, чтобы впустить в комнату лёгкий весенний бриз в затхлую комнату с большим количеством аппаратуры. Медленными, усталыми шагами Даня плетется в спальню. По комнате раздаётся тягучий скрип матраса и каркаса кровати, за ним следует шорох одеяла. Даня закрывает потрескавшиеся глаза. Он быстро проваливается в сон, гонимый приливом послезимовой депрессии. Такое случается, это всего лишь звонок о том, что скоро наступит весна, и душа творца расцвет не хуже, чем теплого мая цветы — ландыши. Весна может быть грязной, но в то же время и прекрасной по-своему, как выход из тёмной пустой и влажной комнаты. Дане не часто снятся сны. Обычно это безразборная вакханалия, схожая с наркотическим трипом. Разноцветные пятна, что из стороны в сторону прыгают и смешиваются в одно целое. Также это могут быть и сцены из просмотренных недавно кинематографических шедевров, сменявшие главного героя самим Даней. Сегодня ему впервые с подростковых лет снятся люди из жизни. Небо голубое, солнце яркое и палящее, но лишь на первый взгляд, всё-таки во сне ничего не ощущается. Земля усеяна травой и множеством ландышей. Они выглядят мягко и благоухающе настолько, что как будто бы скоро появится возможность услышать их слабый аромат. Но ничего из этого не было настоящим. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Даня чувствует, что лежит. Не трава, точно не трава. Шея упирается во что-то твердое, возможно джинсовое. Даня не смотрит по сторонам, он смотрит в глубокую синеву. Единственное, что действительно реально — это чья-то рука в волосах, медленно водящая по медным прядям. Казалось бы, что и на голове волос не так много, чтобы что-то перебирать, но таинственный некто не унимается. Он лежит у кого-то на коленях? Даня никогда не видел в себе романтичную школьницу, разум которой вполне себе мог снизойти до столь обыденного сюжета. Иногда у людей во сне имеется способность к управлению своими конечностями, мыслями, словами. Только Даня сейчас не мог пошевелиться, все еще пространно смотря в небо. Некто, возможно, минут десять ворошит волосы Дани, а затем укладывает обе руки ему на плечи, выполнив пару массирующих движений. — Тебе не кажется, что как-то дохуя светло? — спрашивает голос, и губы Дани, что является всего лишь наблюдателем, невольно поджимаются. — Еще как, — рот двигается сам по себе, следуя неизвестному сюжету. — Татарское солнце беспощадно. Сверху доносится шум лёгкого вздоха, и на нос Дани опускаются солнцезащитные очки. — А я вот подготовился. Заебись? — в голосе слышна усмешка. Даня продолжает смотреть на солнце, а лицо по своей воле выдаёт улыбку. — Заебись-то заебись, а тебе самому как, о-к? — нараспев произносит Даня. — У меня свое солнце, — нарочито серьёзно говорит добродетель, и Даня моментально находит чужую коленку, шлепая по ней со всей силы. — Просто омерзительно, — чеканит Даня, закатывая глаза. Даню-наблюдателя кидает в пучину воспоминаний. Отголосками отдаются чувства ностальгии, юношеской радости. Радости из-за того, что у него есть друзья, он любим. В детском бунтарстве можно найти и свои плюсы, но никогда и ни с чем не сравнится обретение чувства дома. В Казани тоже был дом, но сей дом местный. Даня никогда не имел чувство дома в человеке. Вместе творить, вместе жить, вместе-вместе-вместе. И что бы ты ни сделал, ты не будешь одинок, и всегда рядом будет плечо, на которое можно будет опереться. Однако обрёл. На улицах зачастую грустного и серого Санкт-Петербурга. Как и обрёл, так и потерял. Всё в жизни приходит и уходит, не впервые мусолится одна и та же песня. Это забывается, откладывается в дальний ящик, закапывается где-то в нескончаемых шутках и ирониях. Но не проходит до конца, как и не закрывается глубокий порез, ненадежно зашитый. — Руслан, — губы снова двигаются сами по себе, а глаза закрываются. В ответ слышится тишина, подталкивающая на продолжение. — Я скучаю. — Именно поэтому, — легко и просто говорит Руслан, прерываясь, чтобы наклониться и запечатлеть легкий поцелуй на лбу. — Я здесь, чтобы напомнить, что не все потеряно. Наступает молчание. Даня не двигается, прислушиваясь к шуму ветра, запечатлевшемуся в памяти за долгие годы жизни. Руслан тоже замер, как и столь ненастоящий мир вокруг них. Когда Даня открывает глаза, он находится в стенах своей спальни, с головой погребенный под одеялом. На щеке ощущается одна единственная влага, и Даня чертыхается, смахивая ее рукой. Совсем изнежился, кажется ему. Телефон, легким обшариванием руки, находится на прикроватной тумбочке. Номер, давно заброшенный в дальний угол, выходит из темноты черного списка, а пальцы быстро печатают первые попавшиеся мысли в сонном сознании. Ландыши? Первого мая цветы? А может быть, и символ к началу перемен.