Bis wir die Dämmerung sehen...

      Один.       Только-только начинается вечер, солнце идёт отдыхать, приглашая ветер и темноту на своё место. Сумки стоят в коридоре. Точнее одна. Маленькая. Он уже и не помнит её содержания. Но, вроде бы, там нет сильно важных вещей. Наверное, нет. Осталось так немного... Он уедет туда, и не вернётся. Почему-то его переполняет уверенность, что это затянется на долго.       Он собирался с криками. Ему не разрешили взять то, что ему так любимо. Ему ничего не разрешили. На лице тогда показалось всё недовольство, а изо рта полетели нелестные слова. Однако один удар способен его заткнуть. Его силой вывели на улицу, ведь ноги сопротивлялись.       Внимание привлекли машины. Большие и вселяющие страх. Он не хочет туда, но разве его кто-нибудь спрашивает? Конечно же нет. Поэтому придётся делать то, что велят. Просто свой протест он будет высказывать немного по другому.       Под ним быстро проскакивает земля. Монотонный голос что-то объясняет. Правила, как стоит себя вести. Слушать это невыносимо, так противно и больно, что лучше выпрыгнуть прямо сейчас. Однако тело поймают. Он это знает. Язык начинает возражать, довольно сильно, но не переходя на крик. За это затылок чувствует боль. А потом её чувствует и нос. Так ещё и другие голоса начинают себя проявлять, они противны до невозможности. Брови хмурятся, а глаза смотрят в сторону.       Здесь неудобно. Будто руки стянуты плотной верёвкой, а вместе с ними и разум с остальными конечностями. Ноги затекали неистово. На лице происходят изменения, мышцы сокращаются. На голову что-то давит, действуя на разум и, похоже, на нервы тоже. Почему он находится здесь, в этой неприятной компании на холодном воздухе, а тому человеку, которого он даже не увидел, позволено сидеть в уютной кабинке?       Может, нужно поспать? Да, условия не лучшие, но на сердце такая тягота, что иначе с этим чувством не справиться. Вот в глазах уже темнота, и вырисовываются разные картинки, состоящие из пятен. Пора размыслить о том, зачем он нужен здесь и в чëм полезность этого пребывания.       Затылок почувствовал резкую боль. Пятна рассеялись, а темнота начала потихоньку сходить. Его глаза сощурились, а губы поджались. Неприятно. Руки сжались в кулаки. Получится ли их поднять? Он только дёрнул правой, как затылок опять почувствовал боль. Видимо, нельзя. Но плевать. Пока чужая голова отвернулась, кулак прошёлся по затылку. Тогда за его одежду в области шеи схватились противные пальцы. Он будто ощущал около своего горла заточенную железку.       Чужой голос опять начал что-то говорить. И это тело активно жестикулировало свободной рукой, доказывая при этом незначительные вещи.       Внутри него начала закипать вода. Здесь даже поспать нельзя! Или это из-за того, что под ним лежит мешок с провизией? Уши всё равно отказывались воспринимать чужую речь, так что причина не была ясна. Стало легче, когда его отпустили.       Пока пейзажи сменялись один за другим, небо всё больше темнело, резкие звуки никуда не уходили. Были то людские возгласы или другие резкие звуки, наплевать, пока этого не было слишком близко. Вот если бы они закричали... Стало бы ещё более некомфортно.       Спустя какое-то время, по его ощущениям — через час, начали раздавать еду. Нос почувствовал приятный запах, а сознание уже представило блюдо. Однако ему дали лишь какие-то консервы, такое ощущение, что для собак. И приборы у него совсем хлипкие в отличие от остальных. Сухпайки с курицей, ещё тёпленькие. С чистой водой и сладостями. Ему такое тоже хотелось. Мышцы опять начали сокращаться, а со стороны послышались усмешки. Противные голоса. Они ещё и пальцем тыкали в него!        От этого тоже надо отвлечься и как можно скорее. Сколько ещё ему придётся здесь торчать? Пол дня? Возможно, даже больше.       Очень скоро глаза увидели, что стало совсем мрачно. И теперь всё тело начало чувствовать довольно сильный заморозок. Когда взгляд смотрел на них, укутанных тёпленькими одеялками, становилось тошно. У него была лишь тоненькая ткань, не особо согревающая. Более шести часов провести так тяжело, но это лучше, чем бессонница. Выбирать не приходилось. Тело расположилось на мешках, и глаза, сомкнувшись, начали представлять перед собой красочные сюжеты.       Хмурая и тёмная ночь. Опять неприятные звуки. Сознание пробудилось от чьего-то непрерывного крика. Открывшись и посмотрев ниже, взгляд зацепился за чужое тело. Оно кричало и просило о помощи, быстро скользя по дороге. Чужая рука держалась за какую-то неизвестную ему часть машины, что находилось под самим кузовом. Он обратил внимание на состояние этого некого человека. Ноги совсем отвалились от непрерывного скольжения по твёрдой поверхности. Соответственно, половина оставшегося тела была в крови. Голос, ещё некогда такой громкий, что аж смог разбудить его, стал сиплым и хриплым, почти неслышным. Вскоре и само тело отключилось. Человек погиб. Он не мог помочь ему, впрочем, было и неважно. Интересовала его лишь причина, почему это тело то ли привязали к нижней части, то ли оно само ухватилось за неё. Этот некто не был иностранцем, говорил на привычном языке, да и одним из человек, езжавших в этой машине, он тоже не был. Странно было ещё и то, что никто другой не пробудился от этих криков. Не могут же они все так крепко спать? Хотя, могут... Пора отключаться. Только не навсегда, как сделал этот человек, оставшийся позади.       Два.       Уже светлое утро. На этот раз его за плечо трясла чужая потная рука. Голос, более молодой, чем тот, что он слышал ранее, будил резко. Если посмотреть на небо, можно понять, что уже не слишком рано. Собственная рука скинула чужую, на что глаза этого человека закатились. Благо, ему ничего не сказали. Подали консервы. Видимо, завтрак. Что ж, живот подавал сигналы голода, так что это можно было съесть.       Окружающая среда сильно сменилась, что неудивительно, машина почти приехала на нужную точку. Они наверняка проезжали живописные места, но желание спать пересиливало тягу к пейзажам. Здесь всё должно быть по новому. Другие места — другие воспоминания. Оставалось на это надеяться, но за кузовом виднелись лишь противные строения.       Через часа три машина заглушила свой двигатель и остановила колёса. Приехали. Маленькая сумка оказалась в руках. Ноги неуверенно выпрыгнули из кузова. Нос почувствовал какой-то «другой» воздух, наполненный грустью и горечью, но от этого не менее свежий. Чужой голос, единственный сидевший не в кузове, повел его к неизвестному человеку.       Они разговаривали о нём, обсуждали, куда стоит его деть и что поручить. А он ощущал себя марионеткой, не способной существовать самостоятельно. Ему говорили, что уже надо свыкнуться с этим.       Уже через несколько минут на улице не осталось ни души, кроме него. Полученный небольшой отдых — дело замечательное. Можно хотя бы посмотреть на эти места и не слышать противные голоса. Вокруг здания был лес с яркой осенней листвой. Рядом не было рек, что опечалило. Шум воды сильно расслаблял его, погружая в приятные воспоминания. Успокоение было необходимо, особенно в таких условиях.       А вот здания, точнее множество палаток, внушали недоверие. Они были довольно большими и вмещающими в себя объёмные группы людей. Да и их количество было впечатляющим. Рядом с ними, помимо обычных машин, стояла техника, опасная и огромная, такая, что могла расправиться с сотнями жизней. И этой техники было много. Глаза заметили штык, торчащий из земли. А руки решили, что пусть пока сумка покоится именно на нём, и повесили её туда. Лицо посмотрело в сторону непонятных земляных ям, а потом на большие каменные строения с проделанными в них отверстиями. А также неподалёку размещались железные снежинки, так похожие на ежей. Разум не хотел мириться с тем, что здесь ему придётся провести время. Время, наполненное чужой болью и чужими страданиями.       Тело само не хотело мириться с этим. Вся его сущность не хотела. И не стала. Однако сейчас он вёл относительно себя спокойно.       Час был проведён на прекрасном поле, немного влажном от росы. А рядышком были высокие деревья: то толстые дубы, то острые ели. Как раз на такой ели растеклась небольшая струйка смолы. А ему, между прочим, очень нравится её аромат. Описать его сложно, однако это и не нужно. Смола действительно кажется ему довольно красивой, и ещё она способна превратиться в прекрасный янтарь... Размышления о дальнейшем развитии событий отступили, как только мысли зацепились за какие-то песни, то и дело повторяющиеся в голове. Для середины осени погода была замечательная: солнце даровало свои лучи всей флоре и фауне, поэтому и было так тепло.       Собственное имя громко прозвучало из чужих уст. Похоже, время отдыха закончилось, и его позвали для выполнения каких-нибудь задач. Ноги нехотя поплелись в сторону звавшего. Так и оказалось: задача и правда была поставлена, но до того она была противная, что хотелось выплеснуть из себя всю еду. Он попытался возразить, да вот только щека опять пострадала, и на ней остался красный след. Ухаживать за лошадьми было вроде бы не очень тяжело. А вот убирать навоз за ними противно и сложно, особенно когда он совсем не был подготовлен к этому. Его руки раньше не контактировали с фекалиями животных, не только потому, что он очень хорошо следил за своей кожей, но и потому, что и животных в отцовском доме не было. Так что это будет его первый опыт, пускай и донельзя противный (а когда контактирование с чужими отходами станет чем-то приятным?), но всё же опыт.       Руки получили обычную, где-то разваливающуюся, лопату, железную тяжёлую тачку, большое ведро и мешки с овсом и сеном, а мозг получил распоряжения о выполнении работы. Взор обратил внимание на количество амбаров, где животные находились. Помимо того, что их было целых одиннадцать штук, так и выглядели ну уж очень большими, что приводило в замешательство. Совсем поплохело, когда он узнал количество тамошних парнокопытных. В стойлах находилось ровно сто четыре лошади, благо, как ему сказали, убрать нужно было всего за тридцатью четырьмя. Для него не упомянули кличек созданий, но он бы и не запомнил. Скорее всего, их даже и не было. Поменять воду и еду было простым заданием, хоть и очень долгим (иногда даже эти запахи неблагоприятно влияли на организм), а насчёт уборки денника можно и промолчать. Вывозить навоз было тяжело морально. Говно, говно и говно только и окружало, а сильная чувствительность к запахам лишь усугубляла ситуацию. Если ещё учитывать его неприязнь к габаритным животным... С горем пополам спустя час первая лошадка всë-таки стояла на убранном месте. Фекалии мирно покоились в тачке, ожидая своего дальнейшего применения. Он не мог представить, как проводить уборку у остальных тридцати трёх лошадей, если только на одну он потратил столько времени. Сейчас только начинается дневное время, а ему скорее всего придётся торчать здесь до ночи, да и ещё следующий день работать. Невыносимо. Глаза прищурились, а брови напряглись.       Он не хотел выполнять такую унизительную работу. Так что руки опустили лопату на землю, а ноги отошли в сторону. Он хотел отдохнуть. Но тут к нему подошёл противный человек и спросил, почему он не убирается. Как только до его слуха дошли слова, что ником не сдались эти лошади, чужая рука резко ударила по лицу. А потом ещё и ещё. Он не был подготовлен к такому, но всё же старался уворачиваться. Потом к горлу было приставлено то, чего он ненавидел всей душой. Холодное. Противное. А когда надавили, стало ощутимо больнее. Если бы он был слабее, он непременно бы почувствовал солёную воду у себя на лице. Пока оно впивалось в нежную кожу на шее, чужой голос говорил не перечить. Потом его отпустили и следили намного внимательней. Он будет работать медленно специально для них.       Ещё через два часа страданий и рвотного рефлекса две лошади довольно фыркали. Впереди ещё очень много работы, а день только набирает свои обороты. Ещё час, два, три, четыре, пять, и руки совсем не ощущаются, ноги готовы отвалиться, а голова кипит. Всего убрано у восьми лошадей, а уже дело близится к ночи, солнце не видно, сильно потемнело, а холодный ветер стал в разы быстрее. Пальцы болят очень сильно, натираются мозоли, да и в принципе мышцы всего тела начинают противно ныть. Говно в тачке уже не отдаёт противным запахом, ведь нос-то успел привыкнуть, но вот вид всё ещё противный. Он скоро с ума сойдёт от этих лошадей!       Руки берут мешок с сеном, нос от этого чихает, а они засыпают часть его содержимого в кормушку. Потом берут ведро, наливают в него воду где-то с наружи из простого краника, с которого еле течёт вода, относят в денник и уже там выливают рядом с едой. Ноги плетутся к тачке с лопатой. Там уже собственные пальцы обхватывают рукоять инструмента, и после, ловко собрав весь навоз, постепенно выкладывают его в тачку.       Было противно от того, что за ним постоянно вели наблюдение. Будто он сбежит. Хотя при любой возможности он бы это сделал. Ещё хуже было потому, что даже если он на минуту хотел отдохнуть и клал лопату на землю, то к нему подходили и выговаривали. А он принципиально не хотел выполнять эту работу. Иногда он слышал смешки от уходящих людей. Тогда он не был скуп на разнообразные оскорбления. А потом по щекам огребать за это... За то, что он ведёт себя по-идиотски. За то, что он плохо ухаживает за лошадьми. За то, как он неуважительно разговаривает со старшими. Они ещё ходили между денниками и проверяли. Противные. Иногда у них просто настроение плохое было, и они приходили и издевались над ним. Однако такие моменты долго в голове у него не задерживались. Его воспоминания старались стирать ненужную и тревожную информацию из памяти. Он основывался на оставшихся чувствах, чтобы совершить то или иное действие. Но он отчётливо помнит, как его за простой десятиминутный отдых взяли и приложили. Земля была не слишком мягкой для головы. Казалось, даже нежная кожа растянулась и из неё что-то потекло. Прям как из маленькой ранки на шее, которая уже затянулась. Было больно. Но потом они ушли, и он, полежав минут пять, заново принялся за работу. Слова о том, что еду без окончания уборки ему не дадут, сильно подняли его мотивацию.       Но всё-таки делать хоть что-то в таком состоянии — довольно сложная задача. Сколько он уже находится без еды? Много, но раньше он и не такое терпел. Он и воровал раньше. И сейчас бы это с удовольствием сделал. Если бы знал, где здесь хранится еда. Ему не было известно про внутреннее строение палаток. Да что уж там, ему даже запрещали к ним подходить! Как только его тело окажется рядом с ними, то его от туда сразу выгоняют. Отвратно и мерзко. Даже никакой возможности нет.       Его желудок ожидал хоть какой-нибудь пищи, но, как оказалась, кормить его вот прям совсем необязательно. Он пытался о себе напомнить, но еды так и не получил. Лишь угрозы и удары. Лицо скоро опухнет всё. И именно из-за этого тело преодолевала слабость в разы быстрее. Однако, попытки выпросить еду не заканчивались. И так, периодически, он говорил об этом смотрящему за ним. Но когда он было один, то он тихо, про себя, всех обзывал и посылал, он держал обиду и гнев, но не был способен выплеснуть всё наружу. Кричал, да. Громко, да. Но внутри, ведь к нему уже подходили и ругали за громкое поведение. В те моменты затылок опять чувствовал невыносимую боль, а к нему присоединялись и ноги. Хотя даже он не шумел так, как шумели вдалеке. Оттуда слышались быстрые звуки, иногда заглушаемые истеричным воем. Что-то разлеталось, а что-то закапывалось в землю. И уши это этого всего начинали ещё больше болеть.       Убрано еще у двух лошадей. Таким темпом он убрал весь первый амбар из четырёх. Смотря на свою проделанную работу и на оставшуюся, хочется и смеяться, и плакать. Сейчас только звезды освещают ему амбары да несколько небольших фонариков, ведь, как оказалось ночи здесь намного темнее. Он вдруг вспомнил, как не раз слышал опять неприятные чужие голоса, но не обращал на это внимание. Не время отвлекаться, время минутного отдыха закончилось. К нему иногда приходили и проверяли, не отлынивает ли он от работы. Так что не хотелось ещё и за такую простую вольность словить удар.       Он чувствовал себя ужасно. Будто по нему стекает тысяча ядовитых и токсичных жидкостей. Они поглощает его целиком, не давая выбраться из-под тяжёлого контроля. На языке был до боли неприятный привкус жёлчи, заставляющий всё чаще глотать сухой воздух. Все мысли в голове смешались в кашу, которая растекалась на стенках собственного мозга. Его волю пытаются подавить с большим напором, однако сделать это не получится. За годы жизни с тем монстром он привык к вечному контролю всего, так что противостоять такой безобидной группке было абсолютно не сложно. Требовалось лишь время. Но это не отменяет того, как же на душе паршиво. Брови свелись к переносице, а потом сразу приняли прежнее положение, чтобы не расходовать оставшиеся силы.       Те же действия, те же запахи, те же лошади. Из второго амбара он убрал только четыре денника, но уже началась глубокая ночь. Ему не разрешили ложиться спать, пока он не сделает работу, но ему, откровенно говоря, было плевать. Он хотел сна, хорошего и крепкого, да вот только знал, что не будет такого. Ему сказали, что свободных мест в палатках нет, так что ему придётся спать где-то здесь. Тогда агрессия и обида полностью заполнили его. Руки сжались, пальцы на ногах тоже. Брови нахмурились, и рот несколько раз возразил. За что потом он получил. Опять.       Однако сейчас неподходящее время думать о таком. Нужно найти место, где можно было бы расположиться. С лошадями в одном амбаре ложиться точно не стоит, это и так понятно. Но место необходимо с крышей, ведь промокнуть под внезапно появившимся дождём не самая лучшая идея. Рядом с амбарами стояла высокая деревянная конструкция. Под ней лежало сено, которым, собственно, он и кормил лошадей. Да, его запах вызывает сильные чихи, однако, это наилучшее место из всех.       Всё тело безумно нуждается во сне. Лёжа на мягком стоге сена, он размышляет о том, что произошло за весь этот день. Звучит слащаво, однако это не так. Упрёки, издевательства и замечания — вот, что его окружало. Сказанные чужими голосами нелепые фразы остаются в тени, ведь он предпочитает не обращать на это внимание. Он понимает, из-за чего и из-за кого к нему все так относятся, вот только от этого чувства ещё более противные. Ему неприятно как морально, так и физически. Особенно сейчас, когда дует ветер, одеяла не дали, а у него вся одежда пропитана потом от той нагрузки. И ощущается всё это так неприятно и неправильно. Сильно хочется избавиться от своего тела, а потом и сжечь его. Он и возразить толком не может. Это ни к чему не приведёт, а какая-нибудь часть тела опять пострадает, ведь его мнение здесь не учитывается. Он и за эту выходку отхватит, он уверен. Но пока выдалась возможность надо бы уже засыпать, да вот только не получается. Вроде уже час прошёл, а он всё ещё остаётся в сознании.       Три.       Солнце ещё не встало, а его уже разбудили. Громкий противный голос и тяжёлые удовольствия лежащему телу не доставляли. Ему сделали выговор и дали подзатыльник за то, что он просто лёг отдохнуть, и за то, что его найти не могли для продолжения работы. Из собственного рта проскользнули оскорбления. По ощущениям в состоянии сна он провёл всего два часа. Он бы и не смог спать дольше, ведь начал собираться отряд. Тысячи человек сильно шумели, да и та техника завелась. Видимо, его, так сказать, «за компанию» вырвали из сна. Его это не обрадовало.       Этот жёсткий голос напомнил о задании и ушёл. Можно было бы и не делать ничего, вот только за ним опять следить и приглядывать начали. Уже другой человек, который на вид был по приятнее. По крайней мере он не так орал, да и вообще ничего не говорил.       Ноги поплелись к штыку-арматуре за сумкой, потом подошли к тому кранчику с водой, руки, сложившись в лодочку, набрали воды и умыли лицо. С пастой и щёткой зубы тоже стали чище. В сумочке ещё лежал крем для рук, которым он, непосредственно, тоже воспользовался. После такой грязной работы руки стали словно сухарик.       Пора зайти к любимым лошадям, потому что завтрака опять не дали. Убрать осталось у двадцати, но он приноровился ещё больше, так что дело пошло быстрее. Лопата, тачка, сено, овёс, вода и навоз, всё осталось прежним.       Солнце встало три с половиной часа назад, и в пяти денниках работа была сделана. Нос хоть и жаловался на неприятный запах, но он не обращал на это внимание. Навоз стал менее противным, да и лошади тоже.       Потихоньку он начал убирать всё не за час, а за полчаса. Это сильно облегчало, и от этого становилось приятнее. Мышцы болели, но он не обращал на это внимание. Как он понял, пока не выполнит всю работу, еды не получит, так что выбирать не приходилось. Однако, этот вывод оказался не очень правдивым. Тот человек принёс ему консервы. О да, как он был рад. Но не менее интересным было то, что ему вообще что-то принесли. Видимо, над ним сжалились. Но он и не был против. Вместе с обедом он ещё и получил просьбу (вот именно что, а не приказ), что бы он всë-таки закончил работу. И, он сам не понимал почему решил это сделать. Скорее всего в нём разыгралось чувство совести и тому подобное. Так что через одиннадцать часов наконец все лошади стояли в чистых денниках. И опять он слышал эти противные резкие звуки, и опять там вдали кричали бедные люди. Время близилось к ночи (солнце опустилось три часа назад), и кто-то начал возвращаться, не все, конечно, многие так и остались там, но сути это не меняло. Тот человек, который должен был за ним следить, кстати, так и не появился больше в поле зрения. Но это не важно, ведь так он смог лучше погрузиться в ненавистную работу. Он был весь потный, с мозолями, с грязными волосами, с запахом говна, невыносимо уставший, но он был искренне рад предстоящему отдыху. Посидеть на том же поле и напевать под нос какие-нибудь незамысловатые песенки сейчас казалось самым блаженным занятием в мире.       Однако он быстро разочаровался. Рядом с амбарами животные тоже оставляли отходы, поэтому и их необходимо было убрать. Так ему сказал человек, контролирующий его, и пригрозил кулаком, чтобы он точно выполнил поручение. Язык цыкнул, а глаза закатились, ругань в чужую сторону прошлась тихим шёпотом. Он выполнит только на половину, и скажет, мол лошади уже навалили дерьма, а так он всё-всё-всë убрал! Так что за полчаса половина двора тоже стала чиста. На него, правда, поглядывали издалека и насмехались (насколько он слышал), но главное, что бы они не настучали на него. А так было всё равно.       Когда весь навоз оказался в тачке, руки с лопатой загрузили его в плотный мешки, которые поедут на поля. Ведь он — это замечательное удобрение, и выкидывать его максимально нерационально. Там у них, у свободных людей, растёт пшеница, рожь, разные овощи и тот самый овёс, которым он кормил лошадей. Мешков получилось семь штук, причём почти полных. Они отправятся уже завтра на рассвете.       Вычëсывать и мыть лошадей ему не сказали, а он только и рад. Меньше работы — меньше заботы. Теперь можно отдохнуть на поле, оно поздним вечером скорее всего особенно прекрасно. Поют цикады, стрекочут кузнечики, вроде даже где-то квакают лягушки. Ну не красота ли? Так умиротворенно и спокойно. Здесь он может забыть про проблемы, про время, за которое он не ел, и про толпы людей, идущих нести одну кровь. Трава мягко ощущалась под бёдрами, хоть и немного холодила. Скоро на неё опустились и собственные руки, держащие волосы. Глаза закрылись, а на лице, за такое долгое время, появилась лёгкая маленькая улыбка.       На два часа забыли уже про него. И эти два счастливых часа он провёл в уютном одиночестве. Живот, конечно, сильно болел, да и одежда прилипала к телу из-за пота и холодной температуры. Совсем без еды прожить день было сложно. Но он это сделал и гордиться этим не хотел. И эти два часа он потратил на сон, беспокойный и чуткий, но столь желанный сон.       Небо давно уже потемнело, и его разбудили, на удивление. Пришёл тот человек, следящий за выполнением работы. Веки нехотя разлипались, а рот зевал, руки потянулись, заставляя кровоток работать лучше. Тот человек принёс еды. Да, это опять противные консервы, но они хотя бы были. Из железной банки начало быстро пропадать содержимое, ведь он был очень голодный. Но вот через минуты две чужой голос сказал, чтобы он уходил с поля, ведь для него есть еще работёнка. Рот сделал выдох, а ноги медленно поплелись за ним. Спасибо, что не побили в очередной раз.       Всё те же неприятные палатки. Он только сейчас задумался, что ему даже не провели экскурсию по их внутреннему содержанию! Это будут делать именно сейчас, когда он пойдёт подметать полы. Да, его лишили драгоценного отдыха только для того, чтобы он помахал соломенным веником по земле. Сейчас в палатках спала часть человек, да и между ними никто не ходил, так что, как ему сказали, это идеальное время для уборки.       Палаток было очень много. Двадцать пять жилых, одна палатка для главных и пять «госпиталей». Ничего лишнего. Он увидел это всё собственными глазами за пять минут. В каждой жилой палатке было по сорок спальных мест, в той, что для главных — по пять, однако в ней помимо отдыха занимались и другими делами, и в «госпиталях» могли расположиться до двухсот человек. Палаток, выделенных под столовые и оружейные, не было, ведь люди могли всё это сделать и у себя на койке. Всё это ему рассказали для того, чтобы он понимал масштабы всей работы. И от этих масштабов у него уже кружилась голова, а ведь он до сих пор от лошадей не отошёл! Но для себя он подметил, что, в принципе, сделано тут всё неплохо. Крепко и надёжно, хотя если сюда выстрельнуть из противной техники, от этого места ничего не останется.       От него требовалось подмести пол, то есть землю, от листьев, принесённых осенним ветром и от прочей грязи. Руки получили не очень большой веник из стеблей неизвестного ему растения. А вместе с ним и пластиковый совок, кое-где отломанный и потресканный. Это было лучше, чем убирать за лошадьми, так что он не жаловался.       В некоторых палатках и правда лежали люди, но они спали. Что же, у них хотя бы есть такая возможность. Даже если на него и обращали внимание, то он реагировал на это своим презрительным взглядом. Ему ещё спасибо сказать должны за эту уборку. Как оказалось, работы здесь было намного меньше, чем он представлял. Это не могло не радовать. За полчаса всё «сверкало» так, насколько это было возможно. Но и для него это было довольно полезно. Помимо знаний, что для него просто так не предоставили нормально места для сна из-за, скорее всего, неприязни к нему, он в палатке для главных заметил какие-то знакомые вещи. Да вот только вспомнить не смог, чьи же они были. А ведь эта информация могла ему здорово помочь... Впрочем, как-нибудь на досуге он подумает над этим.       А сейчас, в кои-то веке, ему разрешили пойти на отбой. Можно подумать, что чьё-то несогласие его остановило бы. Солнца и звёзд давно не видно, глубокая ночь была пасмурной. Спина всё так же лежит на снопе сена, а грудь всё так же не укрыта какой-либо тканью. Опять холодно и неприятно. Опять хочется всё здесь сжечь, включая себя. Но этого сделать нельзя, по крайней мере потому, что своей жизнью он дорожит. В этот раз на таком неудобном месте и в мокрой одежде ворочался он меньше, всего 30 минут. А потом пошли «искорки» в глазах и чёрный фон. Снов ему не снилось никогда, а в такой напряжённой обстановке тем более.       Четыре.       Этой ночью влажность сильно поднялась, хоть тумана и не было. Листья растений покрылись каплями воды, а собственная кожа начала казаться липкой. Воздух стал особенно плотным. Холодный ветер трепал ветви деревьев, создавая сильный шум. Солнце ещё даже не думало вставать, зато растущий месяц показывал всю свою красоту. Да, он совсем ещё маленький и тоненький, но он отлично отражает свет.       Он проснулся сам из-за, как его ушам казалось, очень близкого шума. Однако противные звуки, пусть и раздавались уже ближе, чем раньше, не были в трёх метрах от тела. Неужели за такое короткое время у него уже успела развиться паранойя, что он не может больше трёх часов поспать? Рот издал нервный смешок. Такое было бы как раз не кстати, однако с этими проблемами необходимо обратиться к психологу, но такой возможности, понятное дело, у него не было. Осталось только смириться и остаться лежать на стоге сена, лениво потянувшись перед этим.       Спустя час мутных размышлений он всё же встал для того, чтобы умыться. Пусть грязь с тела он смыть не в состоянии, хотя бы потому, что ему не дают чистую одежду (эти жмоты даже трусы ему не предоставят), то за своим лицом он будет следить ещё тщательнее.       За десять минут он и зубы почистил, и лицо умыл, и попил воды из этого же шланга. В какой-то степени удобно, но неприятно. С детства его приучили пить самую лучшую фильтрованную воду без каких-либо микробов, а здесь вот это. Да и использовать вместо кружки банку из-под съеденных консервов — не самое хорошее, что у него было. А наклоняться к этому резиновому шлангу, когда тот располагался на уровне колен, совсем не удобно.       Тело вернулось опять на стог сена. Неприятная влажность напрягала, он будто вдыхал воду. Похоже, скоро начнётся дождь. Одежда, вся пропитанная потом, неприятно липла к рукам. До ушей дошёл раздражённый стон. Существовать в этом было невыносимо, до него до сих пор не дошло, что ему в этом деле не помогут. Он ещё рассчитывает на этих людей, он ещё не до конца в них разочаровался. Но про него как будто забыли. Никто не зовёт его для приказа и никто над ним не прикалывается. Он этому рад, но с другой стороны это было странно. Пока он шёл до «умывальника» ничего столь выбивающегося в окружающей среде он не заметил.       И стоило об этом вспомнить, как собственное имя послышалось из чужих уст. Как там говориться, «вспомнишь говно — вот и оно»? Определëнно, да. Но этот противный голос лишь приближался. Над ним проклятие нависло, не иначе. И началась противная речь с оскорблений и замечаний, хотя казалось бы, куда уже. Он злился на это, а когда узнал его работу, то он готов был разлететься. Чистить чужую обувь? Нет, спасибо, он пошлёт их всех куда подальше! Немыслимо, просто ужасно! Он не собирался так унижаться, и высказал всё, что думает (будто до этого он прям сдерживался). Однако по уху прошлась резкая боль, заставляя его покраснеть и немного увеличиться в размере, а потом и ещё. Голова старалась увернуться, однако чужая мозолистая рука удерживала её. Собственные брови чуть не превратились в одну, а кончик носа побелел. Никто не имел права с ним так обращаться. Так что тело просто встало и захотело уйти. Он, конечно, ударил в ответ, но потом быстро побежал на поле, чтобы его не догнали. Этот противный человек пытался, но не смог, так как не видел его направления, что было просто замечательно. Он не чистильщик обуви. И его тоже нужно принимать за человека, необразованные обезьяны. Он уверен, что они даже не знают значения термина «антитезы».       После получаса лежания на влажной траве, он пошёл в лес. Не собираясь уходить далеко, ноги бродили между деревьев в темноте. Солнце ещё не встало. Однако к нему вернулись. Та мартышка, громко крича, грубо схватила его руку и потянула на себя. Пусть он и разбирал слова из этого потока, для него всё равно эта речь звучала как лепет обезьяны. Про себя он усмехнулся этому сравнению. Но у этого человека, понявшего, что его не слушают, начала вздуваться венка на лбу. Если бы это был какая-нибудь машина, то она бы непременно загорелся. А так чужие руки просто сомкнулись на собственной шее, создавая кольцо. Стало ещё противней. Кольцо пока не сжималось в диаметре, но предчувствие у него было плохое. Но даже так он не собирается выполнять эту унизительную работу. Рот, собственно, так прямо и сказал, язвя.       На что у мартышки совсем отшибло голову. Кольцо уменьшилось. Она не стремилась перекрыть ему доступ к кислороду, она лишь хотела показать свой статус. Но это всё равно приносило боль. Перед глазами появилась стеклянная пелена, а лицо чувствовало, что слегка поменяло свой цвет. А может что-то на лбу стало виднее. Тело старалось сопротивляться, размывать кольцо. Да только он был слабее, и от этого становилось ещё хуже. Кольцо не давило слишком сильно, но уж лучше бы он лишился чувств, чем просто наблюдать за руками и хоть как-то пытаться выбраться. Больно. Было очень больно. В голове пронеслось тысячи мыслей, в том числе которые совсем не относились к этому. Спустя полминуты шея почувствовала свободу, а само тело упало на землю. Грудь почувствовала чужую подошву. Перед глазами было мутно, а мозг не мог до конца осознать, что сейчас произошло. Чужой носок обуви упёрся в ребро и надавил, а потом чужое тело совсем затихло. Видимо, ушло. Он не слышал что оно говорило ранее, когда было кольцо, когда на нём стояла нога. Ему необходимо было отдохнуть. Он больше ничего не ощущал.       Он не знал, сколько провёл времени так. Казалось, что он даже уснул. Но это не так. Пусть он и не запомнил это хорошо, он всё ещё видел происходящее. Он даже не заметил, как по его лицу и телу начали течь капли, впитываясь в одежду. Они охлаждали и так холодные руки. Сквозь пелену было видно посветлевшее небо, но оно никак не согревало. Холодная земля давила снизу, тело легло на неё, не задумываясь. Под ним не было даже листьев, под ним было влажно и мокро. Но разуму на это плевать, он чуть не лишился всего. Вряд ли кто-нибудь пришёл бы сюда и привёл в чувства обмякшее тело. Вот именно то, что нет. На него всем плевать, и ему на всё плевать. В ушах иногда звенело, и он совсем не слышал тех резких звуков. Он не был в состоянии думать о том, что это могло привести к чему-то пострашнее.       Спустя ещё какое-то время, его ребра опять резко коснулся ботинок. Отвратительно и противно. И чего к нему так пристали? Они, вероятно, совсем ослепли, раз не видят состояние, в котором он валяется на земле. За это время он не двинулся. Он ещё не отошёл до конца, но всë это едко впивалось в самую корку сознания. Он хорошо не видел, но чувствовал тепло чужого лица, понявшего, что он не слышит и после наклонившегося к его уху. Для него это было слегка неожиданно, когда чужой рот начал чуть-ли не кричать и плеваться слюнями. А приказ остался тем же, почистить обувь, только теперь к нему ещё прибавились насмешки, более сильные оскорбления и угрозы.       Потом тело подняли противные чужие руки, пачкая и так грязную одежду, а по лицу они же дали пощёчину. Какая-то его часть пришла в себя. Тело не хотело больше сопротивляться, чтобы не получить сильнее, а вот мозг хотел. Он не позволит, чтобы его так унижали. Как появится возможность, он обязательно сделает что-нибудь. Пока пелена перед глазами ушла, а уши начали различать речь лучше, брови тут же нахмурились, а губы поджались. Он не спешил как-либо разговаривать, от него и не просят. Лишь схватили за руку и повели в сторону. Ходить всё ещё было тяжело, голова немного кружилась. Для него было всё мутно, не смотря на то, что пелена ушла. Но чужие руки держали крепко, он пытался выбраться, но тогда ему делали больней. И уже в эти моменты он раскрывал рот и высказывал своё недовольство. За что щека опять получала удар.       Где-то рядом с палатками валялись много пар обуви, омываемой под дождём. В основном это были высокие сапоги. И все были в каком-то говне... Прилипшая земля, засохшие жидкости (которые теперь размачивались), навоз и много чего ещё. Противная мартышка сказала, что эта обувь от тех, кто, по еë сожалению, не смог вернуться. А ему на это было с высокой колокольни. Немного трясущиеся руки получили хлипенькую щётку и ведро для воды. Хотя он не собирался чистить противные сапоги других людей. Однако одна фраза о том, что одну пору он может забрать себе поменяла его мнение. Потом обезьянка ушла по своим громким делам, а он остался здесь. Хорошо, так уж и быть, одну пару он очистит от грязи. Главное себе выбрать получше, и что бы работы было поменьше. Так что он с меньшим препиранием пошёл к шлангу с водой. Набрав прозрачной жидкости в железное ведро, ноги понесли его обратно к куче.       Уже не столь страшно было запачкать и так нечистую, провонявшую потом одежду. Поэтому он сел на эту грязь, предварительно постелив небольшой кусок какой-то ткани, лежавшей рядом. Глаза стали осматривать эти пары сапог на испорченность. А рукам было всё ещё противно к ним прикасаться, ведь дождь только усиливался. Некоторые пары были где-то порезаны, слишком сильно смяты, очень тонкие, порваны, или ну уж в большом количестве грязи. На ногах сейчас были не очень высокие ботинки, и в них было неудобно. Так что среди кучи он выделил для себя несколько пар, подходящих ему по размеру (он кое-как сравнивал подошвы обуви), не слишком грязных, целых и, насколько это было возможно, красивых. Все они были тёмные, но некоторые больше уходили в серый, коричневый и тёмно-синий, а некоторые были просто чёрные. Он давно знал, что его типу внешности подходят больше коричневые цвета из всех предложенных здесь, так что он выбирал преимущественно из пар такого цвета. И спустя несколько минут одни из них стояли в стороне ото всех. Это были коричневые кожанные ботинки с шнуровкой светлее основной части, а сзади красовались застёжки, чтобы лучше фиксировать ногу. Они были не слишком испачканы: только обычная прилипшая земля и листья, никакого навоза или ещё чего похуже. Они, скорее всего пачкаться будут сильнее, чем те же чёрные, однако эти приглянулись ему больше. И вот в руках появилась намоченная щётка. Пока он мыл эту пару, мимо него прошли люди, что начали опять над ним насмехаться. И на это он лишь послал их на четыре стороны. За минут десять он идеально удалил все загрязнения, ещё раз сверил их со своей подошвой и отнёс эти ботинки под конструкцию с сеном, чтобы они не промокли, и спрятал их под сушёную траву. Ведь он не хотел одевать на грязные ноги чистую обувь, а также что бы кто-то другой нашёл их. А потом он спрятал остальные пары, чтобы все подумали, что он выполнил работу. Так эти нечто оказались в лесу засыпанные землёй. А тем временем солнце встало полтора часа назад, но было закрыто облаком.       Он лежал на стоге сена и всё ещё отходил от кольца. В голову лезли всякие разные противные мысли. А если бы чужие руки не разомкнулись? Он бы и остался там так лежать? Или за ним бы пришли? Иногда мозг рисовал и представлял эти не самые лучшие события во всех красках. Он, отчасти, понимал, почему у него в черепе таких картинок навалом, но всё равно было не по себе. А иногда проскакивали и другие, в каком-то смысле противоположные этим, представления...       Занятий у него совсем не было. Работать сапожникам он не нанимался, уборщиком у лошадей — тем более. Но чего-то другого у него не было. Просто лежишь себе под крышей, и размышляешь про что-либо. И ты не почитаешь газету или книгу, не посмотришь на журналы, не, в конце-концов, придумаешь что-то новое. Невыносимо.       Вдали уже было относительно спокойно, дождь перестал разливать воду на растения и дороги, он даже удивился такому развороту событий. Конечно, не слышать уже привычные резкие звуки странно. Впрочем, он только рад этому. Однако его внимание теперь привлекло неизвестное сборище людей. При том там были и те люди, с которыми он сюда приехал, и другие молодые со снятым верхом. А отдельно от этой кучки стояла та мартышка, что-то объясняя им. На неё какой-то участок разума отреагировал триггером, но оно и понятно. Только он старался это заглушить. Он в себе эти черты ненавидит. С такого расстояния он не смог разобрать слова, поэтому подошёл ближе. Он не боялся, что его тоже привлекут, потому что это было запрещено. Обезьяна активно жестикулировала руками, и от таких движений хотелось закрыть глаза.       Уши, начав вслушиваться в эту прекрасную речь, поняли, что это была подготовка к тренировке. Видимо, у них у всех появилось свободное время. С этой стороны ему повезло, что он может просто наблюдать за процессом и этими лицами, негативно смотрящими в его сторону. Мартышка, может, его и не заметила, зато некоторые чужие рожи так и метали в него молнии. А он в открытую усмехался. Они ему ничего не сделают, даже если расскажут про его присутствие. Пускай хоть подавятся своей завистью.       Очевидно, здесь присутствовали не все, но людей было всё равно много. После объяснения задач, обезьяна следила, чтобы их выполняли исправно. Все разом опустились к земле, встали в планку. Под счёт полуголые начали отжиматься. Наверняка им было холодно при такой погоде, даже ладони пачкались в земле, но на собственном лице лишь пробежала усмешка от этого. Пусть тренируются, им полезно будет. Всё это время он стоял, но теперь ноги опустились на землю, а спина облокотилась на рядом стоящее дерево. Он планировал понаблюдать за этим сборищем. Хоть какое-то разнообразие.       Множество чужих тел то опускалось, то поднималось от земли. А твёрдый голос ровно считал. Уже из этих противных уст прозвучало «пятьдесят два». Холодный пот струйкой тëк по коже. Теперь уже он может их подкалывать, что он, собственно, и делает. Некоторые уже думали упасть на землю от нагрузки, видно, совсем слабые были. И тогда мартышка повторяла один и тот же девиз и била их по спине. Он эти слова знает давно. Когда он что-то не делал, уши всегда слышали их за спиной. И это были нежеланные воспоминания. От того становилось намного лучше, что сейчас эти слова слышит не он, а другие. Мозг даже забыл про то, что ему могло влететь за сидение здесь, пока обувь стояла неочищенная. Но кто её найдёт?       После того, как от мартышки раздалось громкое «сто», чужие тазы разом значительно поднялись от земли. Поза выходила очень смешная. По их лицам отжиматься так было ещё труднее. Но у себя в голове он чуть ли не заливался хохотом от этих выпирающих поп. А ещё забавней было наблюдать то, как мартышка била его рукой по этому месту, если кто-то неисправно выполнял действия. Он себе позволил немного посмеяться, но так, втихаря. С чужих губ иногда слетали стоны от нагрузки. Как он понял, таких отжиманий им необходимо сделать тоже сто. Но и на те, и на другие у них уходило всего пятнадцать минут. Быстро, однако. Но восхищаться ими он не спешил. Ведь для него замечать дрожащие ноги было удовольствием, но скоро все они встали ровно, а дыхание тел пыталось выровняться.       Спустя минуту они все разделились на группы по пять человек. И, скорее всего, они разделились по своей силе и выносливости. Первой группе дали по трубе. Они положили её горизонтально на свои плечи. Холодный металл наверняка обжёг потное тело. Хруста не было слышно, что довольно неожиданно, но, наверное, они тренировались и раньше. И они начали приседать, пока другие оставались в стороне. Однако он обратил внимание на то, что делали они это ну уж очень медленно, и по их лицам было видно всю эту тяжесть. Наверное, их мышцы намного слабее других. А другие полуголые что-то обговаривали, иногда смотрели в его сторону. Пока не прозвучало «тридцать» и пятёрка сменилась. Но твёрдый голос так же продолжал считать, уже действуя на нервы. Глаза иногда замечали слюни, выпрыгивающие из чужой полости. Рот издал тихое «фу» с неимоверным отвращением. Некоторым они попадали на голову! Главное, что не на его, а так было не слишком важно.       Вдруг в его голове возникла одна мысль. Что, если бы они все разом начали приседать? Чтобы не тратить время, ноги всех сгибались бы и разгибались одновременно. Приседали со штангой от самой слабой группы к самой большой. Как прозвучало бы число «тридцать», то те пятеро отошли бы в кучу, а на их место пришли другие. Спустя ещё тридцать приседаний первая пятёрка ушла в сторону, а вторая вернулась. И был бы этот порядок. Одна пятёрка дожидается своей очереди и после неё ещё один раз приседает со всеми. И с каждым разом для них бы это становилось сложней. Начиная с четвёртой группы все должны были бы после штанги оставаться в куче два раза. Это ещё тяжелее. По тридцать приседаний каждый раз вытерпеть мог бы не всякий (именно поэтому самых сильных бы оставляли в конце). А вот потом можно было девятой группе позволить после труб всего один раз поприседать, а десятую отпустить сразу после штанг. Это было бы логично, ведь такую работу проделать — огромный труд. Так бы и получилось, что первая группа сделала всего шестьдесят, вторая — девяносто, третья — сто двадцать, четвёртая — сто восемьдесят, пятая — двести десять, шестая — двести сорок, седьмая — двести семьдесят, а восьмая, девятая и десятая — триста. На его лице появилась усмешка. Да, они определëнно заслужили сделать триста приседаний. Были бы они всё в поту и грязные, мерзкие такие. Ох, а как он за этим наблюдал бы! Не отрывая глаз!       Однако за все эти его размышления куча закончила приседать. Занятно то, что у них это всё заняло всего час. Если бы он это знал, конечно. Как оказалось, гоняют (пусть и не так сильно) здесь не только его, но это всё рано не оправдывает их поведение в его сторону. В голове зародилась одна мысль, о которой он совсем не хотел думать. Он здесь и так находиться насильно, неужели этого не достаточно для того, чтобы из всех ненавидеть?       Потом они пошли куда-то в сторону, и, соответственно, ноги встали и поплелись за этой кучей. Как оказалось, около дороги стояли турники и брусья тёмно-зелёного цвета с кое-где выступающей ржавчиной. Странно, что он раньше их не заметил. Вроде же осматривал территорию... Неужели память уже в этом возрасте начала подводить? Плохо, плохо. Сейчас куча опять разделилась. Чтобы не тратить время они одновременно будут заниматься обоими тренировками. Он присел уже около другого дерева, всё так же наблюдая. Первая группа была меньше, ведь в отличие от обычных перекладин брусья были только одни. Подтягиваться могли сразу два человека, а отжиматься только один (в своей голове он подумал, что разница была не слишком-то и велика). Двое полуголых прыгнули и зацепились за турник. В это же время один человек поднялся на брусьях. Под счёт мартышки они одновременно начали работу. Один начал подниматься и опускаться на руках, а другие сжимали ржавую железную перекладину. По их лицам тëк пот, им было тяжело поднимать собственный вес, но они это делали. Никто не хотел получить наказания. Как с чужих уст вместе со слюной слетело «двадцать», то пара на турнике сменилась и пошла в другую очередь. Зазвучало «сорок», пара сменилась опять. И только на «пятьдесят» к брусьями подошёл другой человек. Им явно приходилось тяжело. Но даже ему хотелось заткнуть обезьяну, что уж больно резко считала вслух. Он было уверен, что и полуголым это не нравилось. По их лицам можно было понять, что единственная мысль, возникавшая у них, была не о радужных цветочках. Неудивительно. Но для себя он отметил, что уж пусть так страдают, чем будут задирать его. Так продолжалось ещё час.       Потом их повели по территории, показывая дорогу. Это означало только одно: сейчас они будут бежать. Ох, как он его ненавидел! Даже смотреть на это было невесело, что уж говорить про участие. Под тот же голос они оттолкнулись от земли и побежали по показанному маршруту. Некоторые тела вырывались вперёд, расталкивая остальные. За что их присягали. Обезьяна скорее всего хотела выработать дух товарищества. А он просто сидел под деревом и иногда видел пробегающих мимо. Наблюдать за другими страдающими для него оказалось удовольствием.       А чужие лица корчились при виде него. Ну а что? Так хотелось им в лицо сказать разные оскорбления. Прям как они ему. Всë-таки в его этом положении был хотя бы один плюс. Сидеть под деревом и смотреть на них было блаженством. Полуголые добегали одиннадцатый импровизированный круг, пока он сидел под деревом уже полчаса. А когда мимо него проходила обезьянка, глаза становились пустыми. Если бы его тут не было, очевидно времяпровождение стало бы намного лучше для него. Мозг бы отдохнул от всей этой суеты. Но кто его мнение учитывает?       Прошла половина дня, солнце светило довольно ярко. После простых кругов куча начала бегать стометровку, а обезьянка засекала время. И все полуголые, даже самые хилые, пробегали меньше, чем за тринадцать секунд. Нормативы такие. В голове возникла мысль, что если бы за ними погнались животные, они бы убежали быстро. Она была очень бессмысленна, он не до конца понимал её появления. И что бы изменилось? Совсем голова от скуки раскалывается! А ещё у него ныл живот без еды. Так что он встал с земли и пошёл в палатки. С этой мартышкой и её агрессией он совсем забыл про то, что и питаться должен. Удивительно, правда? Так что придя уже к знакомому голосу и попросив еды, он стал ждать. Консервы уже были привычными, хоть и противными. И он лишь коротко кивнул (благодарить кого-либо ещё ну уж очень рано, по крайней мере он так считал). Потом он опять уселся и начал обедать, пока они бежали три километра за двенадцать минут. И всякий раз, когда полуголые думали лечь пластом на землю, мартышка повторяла слова и била их по спине. У некоторых там уже сильный красный след образовался. Над некоторыми он, сквозь еду, усмехался. Чуть не подавился, ну и ничего страшного. После руки выбросили банку, а приборы помыли. Вот потом было опять невероятно скучно. За эти два часа он уже сто раз успел сменить позу, попытался размять руки и ноги, и напридумывал в своей голове множество сюжетов. Да, в такой ситуации он мог не только всех обзывать. Чаще всего он именно делал то, что запирался в своём внутреннем уютном мирке и абстрагировался от внешнего. И на него лишнего внимания не обращали, за что он был действительно рад.       Он уже чуть ли не по земле валялся,как прозвучали слова об окончании тренировки. Интересно, кто больше этого ждал, полуголые или он? Для него определённо складывалось мнение, что некоторые из них могли ещё десять таких тренировок провести. Нелюди, не иначе. Зато потом на еду набросились как бегемоты.       А он лишь вернулся к себе на сено. Что ещё ему делать, как не валяться на сушёной траве? Ничего. Поэтому он на неё лёг и закрыл глаза. В его голове предстояли разные образы. Спокойствие, чтение книг, исследование разных заброшенных зданий. Всё что угодно, кроме окружающих его событий. Как бы он не старался это принять, у него не получалось. Он до сих пор помнит кольцо из рук мартышки, помнит ту боль. Помнит, как было неприятно и как холодно лежать на осенней земле. Старается отвлечься, правда, и у него даже немного получается. В своих местах он будет сидеть в уютном домике, пить чай, и ощущать под своими ладонями шероховатую бумагу. С оттенком слоновой кости, такую приятную и вкусно пахнущую. Смотреть на свою коллекцию и восхищаться ей. Он до сих пор не понимает, как ему могут нравиться такие вещи. Их вид его завораживает, а вот суть и использование... Нет, совсем нет. Однако, к сожалению, ему не разрешили взять то, что ему любимо. Поставили перед противным фактом, забрали и, в конце концов, просто ударили. Но он уверен, он ещё получит её обратно, так же, как и многие другие его вещи. Уголки его губ поднялись. А потом уши насторожились, ведь вдали опять начали слышаться русские звуки.       Но, несмотря на это, мечтания о счастливом будущем помогли окунуться телу в дневной сон. Он был очень чуткий, выжидающий противного подвоха, не дающий полностью расслабиться, но он его всё равно ждал. Нос немного сопел, иногда дёргаясь. Хотелось быть в тепле, быть укрытым одеялом. Пальцы иногда сгибались, желая взять в руки что-то, но, как нащупывали сено, расслаблялись. Может, губы причмокивали и сглатывали слюну. Может, он менял позы, и мог лежать, свернувшись калачиком, или раскинув руки и ноги в звезду (хотя место на стоге было ограничено). Но он сейчас смог уснуть, и это было хорошо. Опять пошёл дождь, что настойчиво стучал по крыше конструкции. Однако он был моросящий, в отличие от утреннего, что хотел залить осадками всё, что было видно.       Глаза медленно разлиплись спустя два часа. Если так подумать и сложить, то за этот день он поспал всего пять часов, что отдалённо, но напоминало норму. Его никто не искал, и звуки громкими не были. А дождик успокаивал. Вот таким его он любил. А ещё он любил грозу, когда сидишь у окна и наблюдаешь за молнией и слышишь гром. Но вот если гроза решила бы объявиться сейчас, то ему бы это не понравилось. У него нет возможности укрыться. Что, несомненно, расстраивало. Брови свелись к переносице, а с губ слетел разочарованный выдох. В голове послышались ругательства и посылы всех куда подальше.       Тело не спешило вставать с сена, ведь дел-то у него не было, голода он не ощущал и его не звали выполнять унизительную работу. Он спокойно лежал под крышей и слушал дождь. В голову, помимо всевозможных оскорблений, лезли разные приставучие мысли. Вот на кой черт ему думать о том, что все вокруг маньяки? И что они избавляются от своих жертв, привязывая их к кузову машины? Незачем, но он думает. Иногда ещё более странное озаряет его голову...       За час он снова захотел кушать, поэтому ноги с хрустом встали со стога и направились в палатки. Что ж, он пытался глазами найти знакомый голос, но этого не случилось. Видимо, он куда-то ушёл. Придётся просить у кого-то другого, и ведь это может стать проблемой. Впрочем, для него это не столь важно. Ну а если что, можно будет воспользоваться планом «Б». Так как его здесь всё презирали, никто не собирался давать консервы. Рот плюнул на землю, показывая явное недовольство. Он не понимал, почему так трудно дать простой еды? Они обленились или что? Всё-таки пора вводить систему с тремястами приседаниями.       Но он и не думал сидеть и обижаться на что-то. Он прекрасно видел, откуда ему эти консервы дают. В одной из жилых палаток, которую использовали как столовую, был своеобразный пищеблок. Раз в прошлые разы у него не получалось своровать, то пора действовать сейчас. Там хранилась абсолютная вся еда. И его консервы тоже. Однако, если у него так развязаны руки, то можно попробовать ухватить что повкуснее. Быстро осмотрев территорию, он тихо пошёл к этой палатке. Уши были напряжены, ноги передвигались почти бесшумно. Что-что, но он здесь ещё не воровал. Когда он уже пришёл к цели, глаза начали осматривать запасы. Его не интересовали ни места, ни импровизированный холодильник, ни что-либо, кроме самой еды. Пшеница, морковь, сух пайки, те консервы и, если бы он смотрел бы вглубь, много чего ещё. Брать нужно было быстро, чтобы сюда никто не сунулся и не заметил его, так что руки молниеносно схватили один из сух пайков, лежащий сзади (чтобы не сильно видно было). И ноги начали уноситься. Адреналин опять разыгрался. После того, как он оказался на улице, он побежал к полю. Не дай бог, его ещё заметит кто. В ушах дул ветер, а тело совсем забыло про какую-то усталость. Для него сейчас существовала лишь нормальная еда.       Он присел на поле и попытался отдышаться. Через минуту у него это получилось. Послышался небольшой смех, и его лицо озарила радость. Давно он не воровал. Руки держали еду как сокровище. После противных консерв так хотелось чего-то хорошего. Сейчас он насытиться по полной, это уже точно. И всё было так спокойно и хорошо, что дуже дальше можно было игнорировать.       Жадные глаза смотрели на еду. На большую консервную банку с хорошим мясом, сильно отличавшуюся от той, что он видел, на овощи, на маленькое количество кофе, на четыре пачки галет, на сухой лимонад, на маленькие шоколадки, на пакетик с вишнёвым вареньем, на соль и сахар, на нормальные алюминиевые приборы, на удобную прочную кружку и на коробок спичек. Казалось вот-вот, и у него потекут слюни. Столько всего! Да, пускай раньше он и питался намного лучше, но сейчас, после собачьего корма, он был рад. Однако несмотря на это он всё ещё оглядывался по сторонам, следя за тем, чтобы к нему никто не подошёл.       Ловкие пальцы быстро открыли мясо с овощами. Как оказалось, в первой банке находилась говядина (хотя он бы предпочёл покушать курицу, но выбор ему особо не предоставляли), а во второй — смесь из картошки, морковки, горошка и цветной капусты. И выглядело всё ну уж очень аппетитно. Сначала на язык вилка положила часть рубленного мяса. Оно оказалось не слишком жёстким, не застревавшим в зубах, в меру солёным, пряным и сочным. Он не сказал бы, что это самое прекрасное, что он ел в жизни, но в этом месте казалось именно так. Потом он попробовал картошку, что тоже была вкусно приготовлена. Морковь хрустела, когда он раскусывал её, да и капуста делала то же самое. Ему потребовалось десять минут, чтобы всё это съесть, ведь он старался кушать медленно, чтобы подольше насытиться процессом (да и мяса было много, как он посмотрел, восемьсот пятьдесят грамм).       Дальше он не мог устоять перед галетами с вареньем. Руки почти до конца сняли обёртку с одной пачки плоских галет. На вид они казались твёрдыми и светлыми. На упаковке было написано, что они сделаны с ванилином. Потом пальцы аккуратно открыли варенье, и выдавили небольшую его часть на галету. Потом она сразу оказалась перемолотой во рту. Вкус был потрясающий. Ваниль хорошо сочеталась с вишней. Желудок благодарен, что его начали нормально кормить. Спустя ещё пять минут от галет и вишнёвой массы ничего не осталось. Он совсем забыл, как питаться чем-то сладким и вкусным.       Потом он всё же решил попробовать сухой лимонад. Горячей воды у него не было, но он надеялся, что и в холодной порошок растворится. Оставив вещи и накрыв их травой, он взял кружку и аккуратно пошёл к шлангу, стараясь не попасться кому-либо (а особенно мартышке) на глаза. Цель выполнена, и он стоит и набирает воды в тёмную железную ёмкость. Много времени это не заняло, так что он уже возвращался обратно. А уже на поле пальцы рассыпали в жидкость белый порошок. Упаковка заявляла, что лимонад будет со вкусом лимона. Спустя минуту, вода полностью смешалась с ним. Язык попробовал, и действительно, присутствовал отдушки лимона. Маленькие пузырём газа заметно ощущались во рту. Они, как бы делали своеобразный массаж, что было довольно приятно. Так ещё и там был жёлтый краситель, так что теперь его полость рта соответствующего цвета.       В ход пошли шоколадки. Он их тоже давно не употреблял в пищу. Они оказались твёрдыми, но сладким с небольшой горчинкой. Как и должно быть. Через ещё минуту он съел все шоколадки и выпил лимонад. Он себя даже чувствовать лучше стал! Если раньше у него была какая-то слабость, то сейчас такого не было. И только что появившийся дождь тоже не портит настроение. Но всë-таки лучше убрать пакетики с кофе, сахаром и солью, а так же спички себе по карманам. Это ему ещё пригодится. А пока все остатки пора закопать в лесу, что бы никто их не увидел, и не начал допытываться до него. Ему было абсолютно плевать на то, что кому-то может не достаться. Руки собрали все это в кучу и понесли в лес. Ногой он разрыл ямку неподалёку от заказанной обуви и положил банки и пакетики туда. Земля и листья не заставили себя долго ждать. Только вот кружку, что пока ещё мирно лежала на траве, придётся донести до своей сумки, помыв её перед этим. Что, собственно, он и пошёл делать.       А пока начало темнеть. Он не знал во сколько это происходит, но догадывался, что рано. Дождь не прекращал своё действие, стуча по «крышам» палаток. Кружка уже лежала в сумке рядом с зубной щёткой и пастой. А сам он опять был на сене и о чём-то размышлял. Строение вселенной его отнюдь не пугало. Может быть, на эту планету сейчас летит какой-нибудь метеорит? И пока он не упал, у людей будут чесаться руки от его воздействия. Стоп, чесаться? Он быстро посмотрел на свою правую руку, на которой он не слишком отчётливо ощущал чьё-то перебирание маленькими ножками. Они были противными, мерзко двигались со своими присосками, не давая спокойно размышлять. Какая-то дрянь пристроилась у него на запястье! Он быстро скинул насекомое с огромным количеством ножек. Это было невероятно противно, и из его рта начало лететь огромное количество ругательств. А резкий звук от противной техники, который казалось был совсем рядом, заставил тело вздрогнуть. Раздражённый выдох не заставил себя ждать.       А пока природа жила своим чередом. Где-то валялись перевёрнутые жуки, где-то стояли одинокие потускневшие кусты, где-то срывались руками тонкие ветки, где-то быстро рубились высокие деревья, где-то рылась глубоко земля, где-то мялись влажные листья под подошвой, где-то отравленные муравьи бегали по земле, где-то сжигались сломанные цветы, где-то оставшихся гусениц давили гусеницы, где-то виднелись оторванные лапки. И никто этого не видел и не знал. Даже он, будучи сильно увлечённым живописными видами, никогда не обращал на это внимание. Это было ниже его глаз. Этого было совсем не видно. Природа была даже в той маленькой многоножке, которую привлекла его одежда. Природа была в маленьком паучке, поселившимся среди большого количества сух пайков, в черве, ползающем в сухой траве, в слабой лошади, отбившейся от стада и оставшийся среди незнакомых мест, в борщевике, поглощающем всю территорию вокруг себя, в жуке, отложившем яйца в чьём-то спальном мешке и в опадающих и гниющих листьях. И этого тоже никто не видел. Пока это кого-то не коснулось.       Уши уловили крики. Телу хотелось узнать причину этого. Ноги поднялись с сена и пошли в сторону звука, наступая на размокшую землю. А волосы ощутили капли воды. Из палатки-столовой-пищеблока голос противной мартышки отчитывал кого-то. Там уже была толпа, когда он подошёл и начал осматривать помещение. Сух пайки были раскиданы по столам. Глаза заметили то, что в пустом месте красовалось огромное количество паутины от множества маленьких паучков. Обезьяна требовала объяснений такого разворота событий. Кто-то явно не уследил за едой и там завелась семья пауков. Хорошо, что не тараканов. Губы опять растянулись в еле видной усмешке. Глаза видели ещё и отложенные яйца. Это сколько надо не разбирать эту кучу? Он не знал, так как попал сюда в первый раз буквально несколько часов назад.       Пока мартышка всех отчитывала, кто-то из этой толпы сказал, что в одной из палаток тоже поселились пауки. И у обезьяны опять что-то коротнуло. Он стал уже кричать, размахивая руками и требуя найти того недоумка, который позволил этому случиться. Разум понял, что пора сматываться. Он мог попасть под подозрения просто потому, что никому он особо здесь не нравился. Так что ноги поспешили вернуться к сену.       Вдруг тело столкнулось с чьим-то другим. Но его не обматерили. Он всмотрелся в черты лица и узнал его. Тот самый человек, который следил за его уборкой у лошадей. Он был в какой-то грязи, уставший, с покрасневшим лицом и мокрый от дождя. Но из чужого рта лишь вылетел вопрос о том, что здесь происходит. А язык поспешил ответить про эту ситуацию. И ещё добавил про то, что он здесь ни при чём. Глаза заметили быстрый кивок, и чужое тело двинулось в сторону места происшествия. Рот сделал облегчённый выдох, и ноги пошли дальше.       Эти крики и разборки длились ещё час, пока он лежал на стоге, напевая под нос песенки. Небо погрузилось в темноту ещё давно. Но звезды не мелькали и не светили. Лишь холодный и быстрый ветер, обволакивающий облака, вместе с усилившимся дождём оставались здесь. Вода барабанила по всему, что не было защищено, лошади в денниках странно шумели. Он не собирался к ним подходить, ведь ливень просто стеной запрещал всём двигаться на территории под небом.       Поэтому из его развлечений были красочные сюжеты в голове. Что заняли довольно много времени. Если бы он его засекал, то в своей крепости он провёл целых три часа. Ему не нужна была еда (спасибо плотному сух пайку), не нужно было ходить куда-либо ещё. Так что он просто менял позы и фантазировал про спокойное будущие, не обращая внимания на резкие звуки вдали, что стали уж более громкими. Создавать сюжеты у него получалось хорошо, может связать дальнейшую жизнь нужно именно с этим делом? Он не был уверен, что вообще останется. Но разнообразные крики становились тише, люди уже не бегали под дождём, и он решил, что пора отправляться на покой.       Сюжеты отошли на второй план, и от реальности с громкими звуками теперь не убежать. Он закрыл глаза, не обращая внимания на холод от ночи. Чёрный фон, а на нём искры и всевозможные пятна — уже привычная картина. Так же привычны оры и мольбы о помощи вдали. Ну ничего, сейчас он заснёт и больше их не услышит. Что-то капало с крыши, но он старался ни на что не обращать внимание. Спустя час лишних движений и ниоткуда взявшейся тревожности он уснул. Тело ещё было напряжено, а уши пусть сквозь густую пелену, но слушали всё.       Пять.       Эта ночь была намного холоднее, чем предыдущие. С дождём и быстрым ветром, которые прекрасно сочетались бы летом, но никак не осенью. Он не проснулся от этого, однако тело чувствовало холодные капли с крыши.       Зато проснулся от внезапного шума, который был не только с одной стороны. Ночь ещё продолжалась. Чужие крики были не только на привычном языке, а ещё и на иностранном. Тело быстро поднялось и огляделось. Лошади тоже шумели, стучали в денниках, а некоторые даже выбрались из своих амбаров. Они были перепуганы, да это и понятно почему. На жёлтой сухой траве растекалось много неприятно пахнущей красной жидкости. Лежали изуродованные люди, у которых отсутствовали те или иные части тела. Смотреть на всё это было невыносимо и больно. Слышались те резкие звуки, только если раньше они были вдалеке, то сейчас они могли пролететь над ухом. Земля то и дело взлетала в воздух. Адреналин внутри разыгрался не на шутку, и ноги, совсем забыв про нагрузку днями ранее, вскочили с сена. Прятаться в палатках — не вариант: туда все пойдут в первую очередь. Так что лучше отсидеться здесь, зарывшись поглубже в сушëную траву, которая не была собрана в стог. Руки гребли её, чтобы сделать себе незаметное укрытие. Да, он отдохнул во сне всего три часа, но жизнь-то была дороже. Спустя минуту всё тело было под сеном, а уши заметно напряглись, слушая ситуацию на улице.       Засушенная трава, конечно, пахла приятно, но она никак не перебивала стойкий запах пота. Он уже въелся в одежду, и от неё несло за пару километров. И ему от этого становилось сложнее и противнее, ведь он всегда тщательно ухаживал за своим телом и кожей. Нос неприятно морщился, ещё стыднее становилось от того, что и другие люди чувствовали этот запах. Благо, сама одежда было удобная, на размер больше его. Иначе, в тугой и обтягивающей, он бы не смог сделать и движения. Надо бы попросить новую... Но явно не сейчас.       Громкие оры тех противных чужих голосов странно приносили удовольствие ему. Он ухмыльнулся, ведь был уверен, что в отличие от них, его не найдут. По словам и крикам снаружи он понял, что это пролитие оборачивается ничьёй. А это означает, что сие событие ещё продолжится... Ему придётся пролежать здесь неизвестное количество времени и это определённо вырастет в проблему. Ни сходить в туалет, ни пойти покушать.       Вдруг тело вздрагивает от резкого звука большой техники. Она начала стремительно врываться в ситуацию, сильно тревожа его. Он слышит такое в первый раз, и ему это не нравится. Ноги подгибаются под себя, и руки их обхватывают, и становится наплевать на противный запах пота. Видимость защиты срабатывает.       Час, два, три. Наступило раннее утро, когда солнце уже начало вставать. За это время четверть всех человек бездыханно лежала на земле. Его до сих пор не нашли, проверяли только амбары лошадей. Нет, конечно, чужие ботинки рядом с ним тоже ходили, но на него не наступали. Разговоры снаружи помогли понять, куда стоит прятаться в следующий раз. И этим местом был лес неподалёку.       Как оказалось через час, это знание не пригодилось. Началось серьёзное наступление и иностранных голосов становилось всё меньше. Их гнали назад, туда, откуда они пришли. Он, в свою очередь, тоже вышел из укрытия, дабы просто пойти в туалет. Но как только тело показалось для остальных, на него сразу насели с криками.       «Где ты был?», «Почему не помог?», высказанные с явной претензией едко впивались в сознание. И подкрепляли их парочка ударов по лицу. На это губы поджались, а брови нахмурились. Он сам начал кричать, чтобы что-то доказать им. Да только проблема была в том, что им совершенно плевать на это. Для них он мог стать лишь пушечным мясом, а они для него — самыми плохими воспоминаниями об этом месте.       И им, и ему не до бытовых дел, так что отчитывание было лишь способом выплеснуть эмоции. Теперь все люди в этом месте начали суетиться как муравьи, чтобы достичь понятной им цели. Все неприятные голоса быстро метались сквозь палаток, параллельно ругаясь себе под нос. Еда для них улетала тоже очень стремительно. А вот насчёт еды для него никто не волноваться. Все только бегали туда-сюда, нося на руках тела тех, кого ещё можно было спасти. Он пытался напомнить о своём таком «незначительном» существовании, однако закончилось всё это игнорированием и толканием тела. «Уйди с дороги!», «Можешь заткнуться? Мешаешь!» слетало с их грязных уст в его чистую сторону. И вместо порции еды он получил порцию ударов по лицу. Всё оно было в синяках и поте, говорило лишь об одном: «Давайте же, используйте меня как грушу!». Некоторые его части опухли, а некоторые побелели. Но этот плачевный вид никак не мешал закатывать глаза на оскорбления.       И всё же вопрос с одеждой хотел быть решённым. Единственный человек, относившийся к нему без явного негатива это тот, который следил за выполнением уборки у лошадей. Знакомый голос приказывал малым группам людей что-то подготавливать. Ноги неспеша подошли к нему, когда тот закончил тираду. Но, к сожалению, ему новую одежду выдавать не планировали. Другие люди её стирали, однако он и этой возможности был лишён. Да и к тому же, они явно не собирались долго задерживаться здесь. Но этот голос ответил без противной враждебности в его сторону, и это его порадовало. Но потом, конечно, на него опять перестали обращать внимание.       И ведь это было только утро. Впрочем, остальной день ничем не отличался. Единственное, в госпитале стремительно кончались места, и противным людям приходилось лежать на земле. Девушки быстро передвигались со спиртом, бинтами и чем-то ещё. До вечера для него было лишь одно: бессмысленное хождение, оскорбления, удары, капелька еды и воды. А вот ночью половина человек ушла. С громким топотом, с техникой, с орущими индивидуумами. Но так казалось лишь для него, ведь на самом деле была тишина. Мёртвая тишина. Тишина, в которой он лёг на сено, заснул и не больше не двинулся.       Быстрые резкие звуки техники больно били по ушам. Он не мог что-то сделать, а на него, кажется, она уже ехала. Вопли стали ощущаться рядом, для тела они были неприятны до невозможности. Глаза смотрели по сторонам и увидели на траве под ногами растекающуюся жидкость. Разум не смог сообразить, что она текла из него, разум не мог её остановить, мог лишь дать приказ на неё смотреть. Пристально, уже не замечая чего-либо рядом. И вопли перестали быть, и техника перестала двигаться, всё неправильно посерело, всё остановило свой ход. Только жидкость могла течь и течь, преодолевая изменения времени. И так тревожно было на сердце, и так сильно тëк пот, и так было плохо без ноги. Как тело вообще стояло без неё? Это было не важно, ведь нужно было донести до него, чтобы тот остановил жидкость. Странно.       Глаза открылись. Ему не снились кошмары ранее, особенно такого содержания. Он даже не помнил, что ему приснилось, помнил только саму суть. Сейчас ещё ночь, а из звуков можно услышать недовольное фырканье лошадей, возгласы вдалеке и, возможно, шум от ветра. Пора обратно возвращаться в состояние сна. Пусть только с ним будет чёрный фон...       Шесть.       Пробуждение ранним утром настало опять из-за шума. Только в этот раз прятаться нужды не было. В вечной тревожности, даже если поспать всего три часа, уснуть обратно не получиться. Он это знал ещё с детства, так что не удивился. Лишь расстроился из-за количества сна, да ещё и с перерывом...       На месте осталось человек десять, если не считать девушек и лежащих в госпитале, остальные пошли в наступление или на защиту. Оно и понятно, техники-то тоже не наблюдалось на привычных местах. Сейчас за ним не вёлся контроль (можно было сделать вывод по тому, что его не пришли разбудить), а значит, у него была полная свобода действий. Ухмылка проскользнула на побитом лице. Если не заснуть, то поваляться на стоге сена можно.       Невольные мысли про свободу проплыли в огромном потоке. Он здесь как в жестокой тюрьме, в отличие от других противных остальных. Как же ему было бы хорошо там, на родном месте. Купаться в такой привычной реке, видит отражение облаков на её поверхности. Сколько он находится здесь? Меньше недели, а отвращение к этому месту уже намного выросло.       Он пролежал под покровом тёмного неба ещё полтора часа, пока его не позвали. Ругательство пролетело под ноздрями. Для чего он ещё мог понадобиться? Ступни шли по земле, сильно давя на неё. Так мышцы высказывали своё недовольство. Руки сжались в кулаки, вследствие чего ногти впились в мягкие ладони.       Знакомый голос сначала дал поесть, а потом повёл его в палатку для главных. И еды-то дал он много, целых три консервы и чистую воду. По словам она никому не пригодиться сейчас, так что в мыслях промелькнули какое-то подобие благодарности. Но работа остаётся работой: сегодня он побудет служанкой, собирающей всякие разные грязные вещи. Стоит ли говорить, что ему такое совсем не понравилось? Голос ушёл, скорее всего к лежащим в госпитале, перед этим объяснив цель здешнего пребывания. От него необходимо было положить в корзину, только что данную ему, любые вещи, которые нельзя было вторично использовать, а то есть все ненужные (остальные ведь уже давно прибрали к себе). Изорванная в клочья одежда, совсем сломанные бинокли, неработающие фонари. Всё что угодно. Впрочем, работа и не такая сложная, но противная. Чего только стоят грязные ничейные трусы, спрятанные под чьим-то спальным мешком. Вроде взрослые люди здесь находятся...       Но также благодаря этому для него выдалась возможность подольше рассмотреть палатку. Он помнил те знакомые вещи, лежащие не около спального мешка, а около возвышенности. Это довольно странно, если учитывать условия остальных. Как будто он их видел не раз и не так давно. Но вспомнить их владельца никак не удавалось. Возможно, если он увидит его лицо, то всё станет ясно, но пока такой возможности у него не наблюдалось. Остальные же четыре спальных мешка ничем не выделялись, кроме, конечно, внешнего вида. Они выглядели лучше, чем в жилых палатках, но оно и понятно.       В итоге за десять минут сбора в корзинке из плетьев оказались самые разные вещи. Те самые грязные трусы, поеденное молью одеяло (ни пойми откуда взявшееся здесь), разбитое вдребезги зеркало, согнутые заржавевшие гвозди, кусок маленького мыла в земле и в волосах, сгоревший аккумулятор от неизвестно чего, расколовшийся на части каменный топор, раздававшийся под каким-то напором будильник, разбитая камера с иностранной гравировкой, расплавленная свеча и бледная поганка, выросшая рядом со столом с непонятными чертежами. Список действительно странный, он вообще не понимает, как это всё здесь оказалось. К некоторым ему было ну уж очень неприятно прикасаться без перчаток, но он делал, всех посылая на все четыре стороны.       Дальше были жилые палатки. Только вот в них даже передвигаться было тяжело: спальные мешки были настолько сильно близко друг к другу. И на каждую такую палатку он тратил минуты по две или даже меньше из-за малого пространства, так что через двадцать минут к тем странным предметам прибавились ещё страннее. Испачканное перо птицы, согнутый напополам нож, рыболовный крючок, пробка от алкогольного напитка, заплесневелая буханка хлеба, сплюснутая железная банка, засохший фломастер, клубок ниток в птичьем говне, комплект заржавевших скрепок и чьё-то вытекшее главное яблоко. От последнего ему стало очень плохо, брови встали «домиком», а рот захотел выплеснуть желудочный сок наружу. Выглядело это, конечно, ужасно. Руки тогда выронили корзинку, не желая вообще к чему-либо прикасаться. В итоге он с помощью чужого спального мешка положил это бедствие в корзину. Честно говоря, ему было плевать на того, кто в этом спал.       Солнце ещё не встало, но небо постепенно светлело, и звёзд не видно. И вроде у него есть свободное время, да вот только в спокойствии его не проведёшь. То, что происходило буквально в двадцати минутах ходьбы, отвращало похуже отношения остальных к нему. Здесь они все дееспособные люди, так почему нельзя конфликты решить мирно? Его это раздражало, так же, как и собственное пребывание в этом месте. Повезло, что над головами ничего не перемещается, иначе своя жизнь не имела бы значение. У него и так довольно чувствительных слух (несмотря на его же крики), а тут железные махины, гудящие и «пердящие». Ему и чужие вопли удовольствия не приносят, чего говорить про технику. Но глаза радовались хотя бы тому, что не видят это, а нос — тому, что не чувствует противные запахи.       Заслуженный отдых для него предполагал лежание на стоге сена, иногда обращая внимание на внешнюю ситуацию. Впрочем, так и прошли три часа, пока ему не стало скучно. Да, удивительно, но и от этого можно устать. Так что что весь оставшийся день был наполнен хождением по территории, слушанием ругательств в его сторону, различными размышлениями о свободе и кушаньем консервами. Людей в госпитале не прибавлялось, только уходили. Любо их не успевали приносить, либо никому не требовалась помощь. Конечно, в такой среде второй вариант казался нереальным. Так что там, скорее всего, просто куча тел.       Но вот под вечер все без исключения начали суетиться. Собирать основную часть палаток, выпускать из денников лошадей, готовить к чему-то собственные вещи. А он на это смотрел и не понимал, пока и ему не сказали упаковывать своё. Видимо, они продвигаются дальше после одержания победы. Некоторых будут везти на машинах, некоторых на лошадях. Но всё это они будут делать ночью.       А у него из вещей-то только сумка с рыльно-мыльными принадлежностям. Так что через минуту он стоял в очередь на подъём в машину. Но его не пустили, ведь он был «менее важным» по отношению к остальным вдалеке. Что ж, опять закатывание глаз, опять посылание всех на стороны. Ноги попытались всё же забраться, за что лицо сильно-таки получило.       Знакомый голос начал что-то говорить ему, пока не прогремел резкий звук. Маленькая убийственная железка пронзила его голову. Красная жидкость начала стремительно растекаться по его одежде, глаза закатились уже навсегда, а само тело упало на землю. Он так и не успел произнести предложение, ведь теперь в его лбу красовалась небольшая дыра.Те, кто находился рядом, наставили свои орудия на кусты, из которых и вылетела железка. Но там похоже, кто-то с серьёзным повреждением тела сделал своё последнее действие.       Глаза не верили происходящему. Он даже не узнал его имя, как тот уже бездыханно лежал на холодной земле. На это смотреть было невыносимо. Руки сжались в кулаки. А потом зрачки судорожно забегали, наблюдая, не шевелятся ли кусты рядом. За свою жизнь страх был выше чего либо. Да и остальные делали то же самое. Через несколько секунд пятеро человек проверили эти самые кусты и нашли там только лежачего парня. По виду его подорвали где-то недалеко, он дополз сюда и сделал свои последние успешные движения в жизни. Больше ничего странного те не обнаружили.       Потихоньку под хмурую не очень холодную ночь люди с техникой, которые были вдалеке, начали возвращаться. И с ними ему пришло известие что его переводят. Куда, а самое главное, почему, ему объяснить не удосужились. Ну, не царское это дело, общаться с противным плебеем! Впрочем, на это уже было наплевать. Лишь обида сковывала внутренности, постепенно ломая кости и режа органы. Неизвестный человек, с которым ему придётся ехать в одной машине, наконец собрал все свои вещи. Чужого лица он не увидел, ему попросту не дали этого сделать. Это было не так важно, ведь, скорее всего, он будет сидеть опять в кузове, а этот в уютной кабинке.       После того, как ему дали три консервы для всей еды далее, ноги забрались на возвышенность, а вещи остальных загрузили туда же, машина сразу тронулась с места. И начали показываться опять новые пейзажи рек и озёр. А пока он пребывал на холодной металлической платформе с одними лишь мешками провизией и чужими вещами, то тело расположилось на пассажирском сидении. Его здесь некому задирать, так что поездка обещает быть удачной. Только скучно и тревожно становиться на душе, если вспомнить недавнюю сцену с падающим телом. После такого никакая еда в рот, к сожалению, не полезет. Счастливое одиночество, перемешанное с завистью к человеку в кабинке, не красиво эту немного тёплую ночь. За всё это время, проведённое в этом месте, он понял, что никто не собирается его жалеть. Одно его неверное движение, и он будет лежать на земле. Никто не поможет, никто не покормит больше, чем выделено. Совершенно никто. Реальность жестока, он это и узнал ещё давно, однако именно здесь... Губы неприятно поддались. Звëзды не укрывали своей пеленой небо, даже луны не было видно. Пока он один, он может ругаться на всех, на кого только хочет, и никто не узнаёт об этом. И это было блаженно после того, как над ним издевались. Прокручивая более успешные варианты ответа на тот или иной диалог, можно было неплохо так отвлечься. Но усталость берёт своё, особенно когда произошло такое событие. Удивительно, как он быстро засыпает. Ведь мозг желает уйти от реальности, побыть в прекрасном чёрном пространстве, он хочет просто забыться. И у него это получается.       Семь.       Его никто не будил, он проснулся сам спустя семь часов. Мало, безумно мало. Но он не мог спать дальше, пока машина тряслась, пока погода становилась холодней, пока он ворочался и пыхтел.       Позавтракал он опять же этим собачьим кормом. Кушать было горько, не от самой еды, ведь он к ней уже привык, а от чего-то другого. Ещё немного и всё его тело закипит, ещё немного и он взорвётся без чьей-либо помощи. Медленно, но верно он себя уже закопал под толстую прохладную землю. Ему определённо не хватало каких-то действий, причём он сам не понимал каких. Таких тёпленьких в его сторону, таких... Хороших? Казалось, они должны напомнить о таком лёгком детстве, о солнце, о приятной бумаге, о фотографиях, обо всём таком приятном. Однако он понимал, что не будет этого даже через год или два. И осознание это заставляло тысячи осколков впиваться в нежную кожу на груди.       Спина лежала на мешке с какой-то культурой. А руки расположились под головой, чтобы было помягче здесь. И несмотря на то, что холодно, было намного лучше, чем там на сене и в «тепле». За этот час после пробуждения он, казалось, успел сделать абсолютно все доступные дела. Посчитал сколько всего здесь мешков, как мог рассмотрел детали машины, понаблюдал за быстрыми пейзажами, обратил внимание на двухместную кабинку, подметил, каким цветом здесь всё сделано. Было невыносимо тягостно и уныло.       Даже поспать возможности не было. Он пытался несколько раз уснуть, но как только глаза закрывались, в полной темноте разум начал вырисовывать всё те же сцены с разных сторон про безымянного человека. На вид он было не на много страше него, а уже закончил вот так. Но в те моменты, когда его не было видно, он всё равно не мог расслабиться, будто уже что-то другое мешало его сну. И от этого начинала болеть голова, и от этого что-то давило на виски.       Удивительно, что он встретил рассвет в таком относительном спокойствии. В сплошном одиночестве смотреть на встающее солнце было непривычно. Оно лишь освещало путь, конечно, совсем не грело. Но почему-то от его длинных лучей становилось хорошо. Улыбка не появилась на лице, но голова хотя бы перестала быть такой загруженной. Да и в течение следующего часа пейзажи были привлекательны. Где-то виднелись животные: будь то маленький заяц или рыжая белка. Реки быстро текли между разных деревьев. Берёзки, дубы, клёны, все они уже разукрасились по полной в тёплые оттенки. Некоторые листочки валялись на земле, тогда в глазах проскакивали лишь цветные пятна. Пальцы рук, иногда поднявшись вверх, ощущали быстрый ветер. А он, в свою очередь, менял своё направление и температуру, становясь прохладным. Ночью он не особо проявлял себя, что было замечательно, а вот сейчас решил разгуляться.       Иногда он видел те неприятные постройки и бедных людей в них, но они настолько мелькали, что разглядеть что-нибудь не представляло возможности. Ему становилось скучно. Он опять поел и лежал на мешках. Облака разных форм проплывали по бескрайнему небу. Иногда в них можно было заметить очень непривычных животных. Вот летит дракон, а через несколько секунд он уже черепаха, где-то красовался башмачок, а где-то крепость. На удивление, небо было почти лазурное, не такое как днями ранее, блеклое и тусклое. За этот час уровень скуки дошёл до того, что он начал читать состав зубной пасты из сумки. Большинство слов он не понимал, но делать было совсем нечего. Даже вспоминание тех или иных событий не красило времяпровождение.       И вот через три часа машина начала часто заворачивать по каким-то дворам, а это означало одно: они почти приехали. Так и случилось, двигатель заглох, а земля под колёсами перестала сливаться в одно пятно.       Ноги уверенно спрыгнули с железной платформы. Слегка испачканная сумка покоилась в руках. Но только он хотел пойти осматривать такие же палатки, ему сказали разгрузить кузов. Ему это не понравилось, и он, естественно, возразил. Однако после быстрого и сильного шлепка по лицу, все возгласы остались на ветру. Нет, он мог бы начать спор, да вот только щека опять получила бы. Так что, как ему и велели, он взял чужие вещи, и его повели по этим палаткам к нужной. Их было намного больше, поэтому запутаться среди них легче. Его отвели туда, где собирались «главные». Удивительно, она почти не отличается от той, что он видел ранее, разве только размером. На земле лежали всего девять спальных мешков. Есть место только под десятый, собственно, он и положил туда эти вещи, не вникая, чего же там такого лежит. Скорее всего, простой стандартный набор. И сюда же необходимо донести те десять мешков с провизией. Они весили около пяти килограмм, и уже за десять минут вся работа была выполнена. Удивительно, но рядом с палатками находились знакомые железные «ежы», только их было в разы меньше.       Только вот сразу, как он приехал, его глаза заметили необычную оживленность людей, которые находились здесь. Они куда-то бегали и что-то искали. Но большинство из них, даже почти все, они подбежали к тому человеку, сидевшиму в кабинке, и начали его приветствовать и делать что-то ещё. Он не понимал, чем вызвана такая реакция, хотя догадывался, что этот мужчина важная шишка. А потом люди разбежались по делам.       Тут его не просили что-либо делать, так что он сделал то же самое, что днями ранее: решил осмотреть здешнюю флору и фауну. Палаток было в два раза меньше, большой техники не стояло совсем. Ох, как же это было хорошо для ушей, которые больше не будут просыпаться от противных звуков.       Только вот поля радом не было, сплошной лес да дорога окружали это место. Даже река нигде не протекала! Птицы, конечно, пели задорно и весело, но с шумом воды это для него не сравнится. На одну из многочисленных веток была повешена его сумка, а он не спешил садиться рядом. И здесь уже листьев с деревьев опало намного больше, чем там. Но ничего удивительного больше не было. Из-за этого, действительно, можно было расстроиться. Ведь атмосфера что тут, что там, была гнусная, а природа помогала отвлечься. Наверное, единственное «не такое», что находилось в этом месте, — полностью белый высокий столб. Причём широкий, что на него можно было бы запихать не большой макет города. Интересные мысли, правда?       Он зацепился за эту, и начал её развивать. Это дошло вплоть до того, что он продумал, из чего мог бы быть сделан этот самый макет. Пробки от разных напитков, железки, точилки, лампочки, деревяшки и прочее. Может, через несколько лет он и сделает такой макет. А сейчас, пока его никто не ищет, можно и походить по лесу этим ясным осенним днём. Вдруг он встретит какую-нибудь белку?       И за два часа ему так никто и не прказал что-либо делать. А ему было в радость просто сидеть около деревьев и наблюдать за происходящим издалека. Здесь же и была открыта последняя консерва. Больше у него еды нет, а это значит, что всё же придётся возвращаться к палаткам.       Ноги встали с разноцветных листьев и поплелись в нужную сторону. От туда уже некоторые люди ушли, что не удивительно. Пусть поменьше бегают и поменьше рябят в глазах. Они достовляли ему лишь отвращение и противную активность. Но как бы не сильна была неприязнь, без еды и воды он долго не протянет, так что все чувства были отодвинуты в сторону.       На месте шатров люди не спешили обращать на него внимание. И это, действительно, «ударило» его по голове. Неужели его так ненавидят? Собственный голос пытался попросить одного из людей хоть о чём-нибудь, однако чужие глаза лишь закатывались и хмурились. На это он пустил возражения и, возможно даже, ругательства. А потом светлая щека почувствовала боль и начала краснеть. Слова про его никчёмность и доставучесть со стремительной скоростью вылетали из чужого противного рта, иногда плюющегося в его сторону. И слушать это ушам было невыносимо, они явно высказывали свой протест. Пока чужой палец унижающе тыкал в его грудь, он лишь просто развернулся и ушёл. Собственное достоинство для него было выше, чем еда. И в свой след он слышал не слишком приятные выражения.       Он с опущенной головой и с сжатыми в кулаки ладонями шёл по пространству между палаток, почти ничего не видя и не слыша. Иногда плечи сталкивались с чужими, тогда его толкали и поливали разными словами. До его слуха доходили и «Неудачник!», и «Кретин, совсем ходить разучился!», и «Ты можешь не мешаться, болван? Отойди!», и много чего ещё, на чем он точно не хотел акцентировать внимание.       Сделав выводы о том, что никто его кормить не собирается, он пошёл в ото же самый лес за железной кружкой из того пайка. Если найти шланг, подобный тому, что он видел ранее, можно напиться воды. И ему совсем наплевать, то что она не очищенная. Спустя минуты три поиска заветный предмет был обнаружен. Он тоже ничем не отличался кроме цвета: если в прошлом месте он был зелёным, то тут он лазурно-голубой. Вода, между прочим, отличалась. Эта была по непонятным причинам вкуснее, как будто добавок в ней было больше.       А потом, после сия чаепития, он вернулся к приятным деревьям. Потихоньку начинало темнеть. От ясного неба не осталось и следа, ветер разбушевался, а влажность повысилась. Скорее всего, начнётся дождь, и тогда придётся понадеяться на лиственную крону. Спустя ещё час птицы позалетали в свои укрытия. Всё с точностью до ста процентов указывало на дождливую погоду. Ох, а если учитывать и его лёгкую одежду... Становилось еще холодней. Его не пустят в палатку, даже когда там не останется людей. Просто потому, что он не такой. Почему он должен страдать, когда другие, подобные ему, одыхают? Если они думают, что им не повезло, то они ошибаются. Голову пронзила боль, показывающая всё его отношение к этому событию. Он его просто ненавидит. И если бы мог, он бы в открытую об этом говорил. Жаль, что такого не будет, по крайней мере, здесь. Глаза закрылись, а лицо начало чувствовать капли воды.       Уже час дождь моросил и моросил. Было невероятно скучно, но к палаткам не хотелось: его там опять будут поливать невесть чем. Так что его разум принял решение пойти в противоположную сторону, — глубже в лес. Там одна лишь природа, никто не будет мешать или отвлекать, главное дорогу обратно не забыть. И вот ступни идут по мокрой земле с опавшей листовой, а глаза смотрям по сторонам в поисках чего-то необычного. На высоких ветках кто-то пробегал или пролетал, только вот снизу совсем ничего видно. Земля иногда выступала из-за корней деревьев, и можно было легко споткнуться и упасть. Поэтому и под ноги себе тоже следовало посматривать, ведь одежду потом не постирать: реки опять не было рядом. Прошло пятнадцать минут, и глаза заметили небольшие грибы. Ох, как это было хорошо! Он не ел, и вот, бесплатная еда росла прям здесь. Однако, не все они были съедобны без механической обработки.Но ему было наплевать на это. Пока в руках не был ядовитый гриб, то его можно было принять в пищу без летальных последствий. Да, поболит живот или голова. Да, он не хотел, чтобы части его тела болели. Но голод побеждал эти чувства в схватке. Поэтому рука сорвала гриб с довольно тёмной шляпкой и с посеревшей ножкой. Потом пальцы варварски разломали его на части, что-то даже превратилось в кашицу, чтобы проверить его на наличие червей. И их там не оказалось, так что все эти части отправились в рот. Это было первое, что он ел здесь кроме консервов. Язык почувствовал приятный грибной вкус. Да, он был не помытый, и явно с бактериями. Но это было лучше, чем ничего. Через минут пять но нашёл ещё два гриба. И как эти можно было съесть просто так. У одного из них была тёмно-фиолетовая шапочка, а у другого — красная, а ножки у обоих стройные гладкие и белые. Проверив и их на противных червей, они быстро оказались пережëваны на зубах. Вот это был ужин! Он не сомневался, что если пойдёт дальше, то найдёт ещё больше грибов, однако лучше возвращаться назад. В итоге на прогулку по лесу (и дорогу туда-обратно) он потратил час.       А палатки за это время сильно изменились... Произошедшее было сильно похоже на то, что он видел ранее. Где-то валялись люди, по непонятной причине всё ещё способные говорить. Растекалась по дороге тягучая жидкость. Опять слышались крики. Но иностранных голосов здесь не было, а значит, они лежали вместе с другими на траве. Казалось, он уже даже привык к этому. Или же это была просто защитная реакция. Крутились девушки с белыми повязками, командовали строгие голоса, приказывая всем стоящим что-либо делать, другие загружали что-то на машины, а на него опять не обращали внимания. Ему же лучше, он не хочет делать грязную работу. Тело приземлилось около сумки, а глаза стали внимательно наблюдать за теми людьми.       Небо потемнело. А те другие до сих пор бегали как муравьи. Как же это раздражало! Перебирают своими ножками, кричат грубыми голосами, воспроизводят резкие звуки. Идти снова в лес за едой очень затратно, особенно когда солнце уже село. А значит, волей не волей, ему всë-таки придётся пойти к ним за попыткой попросить консервы. Колени неприятно захрустели, когда он встал с земли.       На месте его любыми способами игнорировали: толкали, чтобы тот ушёл с дороги, молчали на любые попытки заговорить, иногда давали по лицу. Однако он по своей природе был до невозможности приставуч. Так что с горем пополам через двадцать минут уговоров и игнорирования ему в нос прилетела железная банка. А потом со стороны послышались оскорбления. То, что ему дали еду таким образом, было не приятно. Соответственно, с его сухих губ слетали самые разные слова. Но никому до этого дела не было. Он увидел, откуда ему дали еды. Это было очень хорошо, ведь теперь можно не только просить еду. Кстати, если здесь нет собак, то зачем здесь такие консервы? Он как-нибудь об этом спросит.       Он спокойно ел эту еду, пока там были лишь Садом и Гамора. Кто-то проверял «ежей», кто-то — машины, а кто-то просто желал быть спасённым. И в момент, они все будто пошли затыкать иностранные голоса. Быстро-быстро, так, что в палатках почти никого не осталось. Уходили тихо, но не незаметно. По крайней мере, для него.       Час, два, три он пробыл там почти совсем один. Он не считал тех, которые сумели выжить, и тех, которые находились рядом с ними. Невероятная скука медленно съедала его конечности, а виски опять начали болеть. Неприятные чувства и редкие запахи сводили с ума, так что он принял решение отправиться спать. Ноги плелись под дерево, ведь других мест здесь совсем не было.       Собственное тело опустилось на холодную и влажную землю. Было мокро, но ничего сделать с этим нельзя. Сумка была использована как подушка. Ведь класть голову на грязь для него ну уж очень противно. Конечно, твёрдо лежать на своей зубной щетке. Для себя он отметил, что на сене распрощаться было поприятнее, чем под деревом.       В голову полезли мысли о тех, кто, по идее должен был стать ему опорой, а получилось всё с точностью до наоборот. Здесь его ненавидели просто за его существование, за его руки, ноги, стопы, колени, фаланги, лицо и за много чего ещё. Он не может высказывать всё в открытую, хотя, так только должно быть. Он говорит всё, что хочет, и никто заткнуть его не сможет. Они все ещё пожалеют, когда столкнуться с реальными проблемами от него. Уж он постарается. А пока тело расслабляется, и он полностью окунается в неспокойный сон.       Сегодня ветер дует быстрее, а ночь намного влажнее и холоднее. По предплечьям и бедром начинают расплывался тонны маленьких противных мурашек, но разум не спешить вырываться из пелены чёрного фона.       Восемь.       Вой цикад мягко распластался по траве. На небе только-только выглянули звëзды из-за облаков. Как странно то, что его сознание не подумало о безопасности в лесу. Во сне тело всегда в самом уязвимом состоянии, и диким зверям легко будет расправиться с кожей в минуты. Однако, когда оно уже спит, думать и размышлять об этом смысла нет.       Но не долго оно смирно лежало, иногда переворачиваясь и содрогаясь. Вскоре глаза нехотя разлепились. Разум не давал больше сна, хотя понимал, что тому это необходимо. Он, будто проклятый, не может поспать больше пяти часов, независимо от того, шумно ли неподалёку. Он пытался обратно возвратиться в то состояние, но все было напрасно. Что-то до боли непонятное и неизвестное удушало в своих объятьях, не давая из них выбраться. Раз уснуть обратно он не может, то пускай хотя бы полежит на земле с закрытыми глазами.       Совсем в дали не прекращали крики и редкие звуки, но на это уже было плевать. На чёрном фоне начали появляться искорки разных цветов, а потом сознание ухватилось за мысль и стало её развивать. Будто тянущиеся нити она заполонила весь череп, стремительно растекаясь по его стенкам. Что бы было, если бы он был сомом? Чешуя такая гладкая и переливающаяся, жабры позволяют дышать под водой, длинные усики торчат прям из щёк, а маленькие глазки совсем выпуклы. Плыть по течению реки, кушать водоросли и не от кого не зависеть. Можно даже в пищу употреблять других рыб. А тогда сочли бы его за каннибала? Наверно, да, но спрашивать подобное он, естественно, не собирается. А самое главное: был бы он полезней и счастливей для себя в этой форме жизни? Он не узнает.       Из этой мысли вытекла другая. Откуда взялась вода? Как создалась вселенная? Что было до даже микроскопической жизни? А что могло бы быть? Он не увлекался историей так обширно, чтобы ответить на эти вопросы. И, скорее всего, не стоило. В своём детстве у него было много других занятий, которые сейчас пригодились ему намного больше, чем история.       Время тянулось медленно. Иногда ему казалось, что вот-вот встанет солнце, однако ничего такого не произошло. В какие-то моменты сознание будто бы засыпало на несколько минут, но часов рядом не наблюдалось, так что он не мог это проверить. Его уши уже не обращали внимания на ругательства в дали, он словно находился вне времени, не имея отношения ко всему происходящему. Он лишь невольный наблюдатель и слушатель.       Когда солнце встало, он уже и не помнил что делал за эти четыре часа. Воспоминания окутаны непроглядным туманом, не способным развеяться даже за несколько лет. Вот вроде он лежал, может, ходил, опять размышлял или старался не обращать внимание на запах пота и боль. Однако смысл собственных действий остался за мутной пеленой.       Мнимое спокойствие прервали противные действия около дорог. Внезапно чужие тела начали разлетаться в части от тех или иных предметов. Кто-то отчаянно пытался спастись, убегая в противоположную сторону, а кто-то давал отпор, издавая резкие звуки. Его могли заметить и перекрыть в горле доступ к кислороду. Там во всю шло противостояние, ругались люди, а внутренности растеклись по жёлтой траве. Ноги поднялись и быстро побежали в лес. Его там не найдут и даже искать не станут! Только пусть дорога обратно останется в памяти... А если нет, то он, скорее всего, найдет какое-либо другое место.       Хотя можно было и не уходить далеко. Чтобы следить за ситуацией, и, если что, рвануть куда-то в чащу. Так что спустя пять минут бега он остановился. Тело приземлилось на землю и постаралось отдышаться. В ушах ещё неприятно звенело, но новые звуки не давали им полностью расслабится. Он это ненавидит. Руки обхватили дрожащие от бега ноги. Резкие звуки не приближались к лесу, а значит, пока можно посидеть под деревом. Ветер начинал набирать обороты, обдувая раскрасневшееся лицо. Становилось холоднее, несмотря на солнце. Пусть они все уйдут, пусть всё будет спокойно, а не так. Он не хочет быть пойманным. Он не хочет напрягать уставшие уши.       Скоро голоса утихают. Все до единого. Тело решает проверить, поднимается с земли и бежит в нужное направление. За пять минут стали слышны лишь малые звуки. В основном все перешëптывались, а иногда и чуть повышали голос. Вероятно, это всё ещё не закончилось, и где-то в листе люди ещё сидят. Но, в целом, его жизни ничего не угрожает, так что можно было опять присесть рядом с сумкой. Кто-то там, может, и искал его, в чëм он сомневался, однако ему на это было наплевать. Когда собственное имя слетает с чужих уст для того, чтобы поручить приказ, ему не нравится.       За час просто сидеть и лежать для него перестало быть хоть какой-то нормальной перспективой. Ничего больше не происходило. Еды не давали, новых вещей не давали, противных событий тоже не давали. И если последнему пункту он было очень даже рад, то вот остальным двум — определённо нет. После грибов, конечно, живот болел, но это было лучше, чем пустая желчь. Воровать сейчас совсем не вовремя. Всё же он опять пойдёт в лес и будет искать разные шляпки. Может быть, он и какой-либо водоём найдёт! Он знал, что все остальные стирали в ещё в реках или им просто выдавали новые. Но у него, к сожалению, не было такой привилегии.       О нём так никто и не вспомнил, так что он встал и пошёл в глубь леса. Дорога та же, где-то даже остались следы от собственной подошвы. Листьев на ветках оставалось всё меньше, но, если смотреть на всю композицию, то деревья ещё пестрили разными цветами. Ноги уверенно шли по земле, а глаза искали деформированные шляпки. За час он ушёл довольно далеко, но нашёл лишь четыре гриба.       Но зато в какой-то момент глаза зацепились за канаву. Протяжённая яма с небольшим количеством воды манила к себе, и ноги пошли по её стороне. Мох мягко прогибался пол его весом, ходить по нему было приятно. Спустя минут пять он вышел к болоту. Мутная вода стояла неподвижная, виднелись разные бульканья от лягушек или жаб. У деревьев рядом отвалились несколько веток, поросших мхом. Нос сразу почувствовал запах водорослей от множества тины и свежий запах мха. Казалось, рядом с ним кто-то пробегал, но сейчас ему было на это наплевать. Ведь он нашёл место, где можно расслабиться и отдохнуть. Пусть одежду в этой воде не постирать, зато можно в своей голове развернуть историю о чём-либо именно в этом месте. Здесь земля была влажнее, а значит, она могла сильнее испачкать его одежду. Соответственно, он не решился сесть, а просто облокотился на более-менее сухой ствол дерева. Ягод он здесь не заметил, что его опечалило. Живот напомнил о своём существовании. По возвращении он опять будет допытываться, чтобы ему дали еды. Пусть знают, что он добьётся абсолютно всего, если захочет. Он усмехнулся. Не раз задумываясь о причине, которая обязывает его находиться здесь, он всегда хмурит брови, а сейчас его усмешка полна отчаяния, даже если и такого.       Впрочем, через ещё один час нахождения в топи никакое животное его не навестило (что было действительно хорошо), и он пошёл обратно к своей сумке. Солнце в небе светило ярко, пускай и было холодно. Он пошёл обратно около канавы, а вот потом его память решила выкинуть не нужную информацию о дороге к местонахождению палаток. Он заблудился. Из собственного рта послышался нервный смешок. Вроде вот, его следы есть на земле, но через пару метров они пропадают. И, похоже, он здесь на месте крутился, потому что они лишь путают. В деревья выглядят ну абсолютно одинакого! Да даже если бы и не выглядели, он не запомнил отличительные знаки. И что в такой ситуации делать? От сборища людей он отошёл достаточно далеко, чтобы не слышать каких-либо звуков. И дорога, по которой ехали машины, судя по всему, находилась тоже довольно далеко.       Он постарался погрузится в воспоминания и откопать нужное направление. Он старался не паниковать, как это и следовало делать. Однако вспомнить дорогу обратно он так и не смог. Тогда помять был напряжена для другого: какие ориентиры он хотя бы смутно видел. Да уж, он не думал, что потеряется в лесу, и поэтому, совсем не обращал внимания на окружающую среду. Вот если бы его попросили её описать, то да. А вот так искать путь к палаткам он ранее не пробовал. Что ж, всё бывает в первый раз. Казалось, в памяти была запечатлена единственная сосна среди елей, клёнов и берёз. Глаза, спустя минуту поиска, нашли её, такую высокую с тёмным стволом и иголками. Ноги быстро пошагали в сторону этого дерева. Но вот уже около её корней всё выглядело точь-в-точь как и пейзаж до этого. Необходимо дальше искать дорогу.       Он внимательно смотрел на деревья и кусты, совсем не обращая внимания на окружающие звуки. А зря, ведь сзади него ветки начали подрагивать. Кто-то пытался выбраться из из множества и у него это получалось. Когда уши услышали это копошение и похрюкивание, он понял, что пора бы хоть куда-нибудь отходить. Только вот, было уже поздно, из кусков на него вышел дикий кабан.       Чёрная короткая шерсть была в какой-то грязи, уши, так похожие на ушки кота, начали двигаться, а его пятачок что-то вынюхивать. По виду он был упитанный, кто знает, что он ел недавно. Собственно тело начало медленно отходить назад, стараясь не издавать громких звуков. Но маленькие чёрные глазки всё равно устремились прямо на него, и из волосатой хари послышались фырканья, а обвисший хвост завилял. Вдруг маленькие копыта начали бежать в его сторону. Тогда стало понятно, что пора уносить свои ноги, пока он их не лишился совсем. Он быстро схватил лежащую на земли ветку, чтобы защититься от кабана, если потребует. Он потерялся в лесу, так и его нашло дикое животное! Он бежал быстро, насколько мог, а кабан не отставал. Чем же ему пригляделось такое тело? Инстинкты уже сработали, и оставалось надеяться, что он успеет убежать и не заблудится в этом чëртовом лесу ещё сильнее. Двадцать минут бега без подготовки оставляют сильную отдышку. Однако, кабан и не собирался отстать от человека. Бежал быстро, и хрюкал, чем доставлял ушам противное состояние. Удивительно то, что сейчас тело волнуется сильнее, чем сегодня ранним утром. В мыслях произошла полная неразбериха, но рефлексы действовали сами. Они на пару с адреналином в крови не позволяли этому телу остановиться. Спустя ещё двадцать минут кабана что-то привлекло, так похожее на корни дерева, и его копыта остановились. Это позволило ему вырваться и спрятаться. Хотя, если бы животное захотело, оно было наверняка нашло бы его по запаху. Впрочем, руки выбросили палку, а глаза заметили уже знакомые платки в далеке. Ох, как же он выдохнул. Выходит, этот хряк ему даже помог? Что ж, про он знал, что в лесу не останется. Будет потом перед другими хвастаться, как героически нашёл выход из леса и чуть не поборолся с кабаном.       Он больше чем уверен, что его пропажу аж на три часа так никто и не заметил. А ведь уже прошла половина дня... Что делать оставшуюся, если в лес больше он не собирается? Ах да, он планировал пойти выпытывать порцию невкусной еды. Или, если подвернется случай, своровать вкусной. Что ж, через десять минут отдыха ноги встали и двинулись в сторону людей, которые опять бегали по своим, как он считал, «ненужным» целям. Он подошёл, а его так и не окликнули для чего-либо. Он прошёл дальше в палатки за тем же человеком, который кинул в него банку. Но, как оказалось, его здесь не было, так что глаза навали искать нового. Впрочем, их тут была куча, так что он подошёл к ближайшему. И из своего рта полились требования еды, а из чужого — оскорбления и приказы отстать. Нет, он уже говорил, что просто так не отстанет. Так что, минут десять они спорили, кто кому чего должен или не должен. В конце концов, после удара в бедный нос, ему всё же дали поесть. А если бы даже и не соизволили это сделать, то он всё равно отвлёк этого недалекого от работы и пошёл бы в палатку-пищеблок. Ухмылка получилась смазанная, а на языке почувствовался металлический вкус, но он всё равно пошёл довольный к своему дереву.       Однако, у людей здесь что-то ясно не получалось, и они были довольно злы. Если не учитывать то, с какими усилиями он добывает себе еду, то к нему отношение здесь намного хуже. Он находился в этих палатках мало времени, но его уже ненавидели. Пока ноги шли обратно на окраину леса, тело успело столкнуться с двумя людьми. Они были выше его, и рожи у них скорчились совсем отвратно. Казалось, они готовы были приложить его к полу просто за то, что он посмотрел на них. Собственный рот не спешил произносить слова извинений, ведь эти двое сами встали на проходе и что-то яро обсуждали. А вот чужие принялись его покрывать тремя слоями. Будто это он виноват во всех их несчастьях, что половина сюда так и не вернулась, а они не могут что-то сделать. Скоро на него начали орать, говоря, где же находиться его место. Однако, он не собирался это всё молча терпеть. Поэтому собственная ладонь собралась в кулак и ударила по чужому смуглому носу. На минуту его обладатель заткнулся, а потом и он, и его дружок, скорчились в лице и уже полезли на него, обзывая всех его родственников. Он не сможет им противостоять в любом случае. Так что ноги навали быстро перебираться, и тело побежало на улицу. Он растолкал всех стоящих на пути, и они тоже не скупились на оскорбления. Но он весил намного меньше этих двух, так что через полторы минуты он добежал до дерева, а те уроды с одним распухшим носом не видели его направления. Вот это, конечно, перепалка... Так его ничто ещё не покрывал. А потом в голову пришло осознание, что если они нажалуются, то он может совсем лишиться еды. Но уверенность его покидает самой последней.       Он решил оставить консервы и заварить кофе. Здесь никто не знал, откуда у него эта кружка, и никто не мог бы ему за это предъявить так что он высыпал порошок из пакетика и пошёл к шлангу. Чтобы раствориться в холодной воде необходимо около полторы минуты. Что ж, он сидел, ел вилкой консервы и пил довольно вкусный кофе. Здесь и правда дают довольно хорошую еду, жаль, что не ему.       Потом он с помощью шланга помыл и кружку, и банку. А как собрался идти к себе на место, то опять встретился с кем-то. Этот парень чуть ли не начал ему ныть про что-то отдалённое. А потом перешёл и на удары. А он ощущал себя какой-то подушкой, что принимает на себя вот это всё. И, конечно, ему это не понравилось. Сначала из рта слышались простые объяснения, что его лучше отпустить, а потом снова ругательство, и вот завязывается ещё одна драка. Его били, и он в ответ тоже бил. Но для него это было как в мути... Он вроде что-то делает, а вроде и нет. Даже боли не ощущает. Всё в тумане, а виски давят на сознание. Голова просто раскалывалась. Он не помнит, как встал от поваленного тела, не помнит, как дошёл до леса, не помнит, как сел, закрыл глаза и в конце концов уснул.       Да. Просто какие-то не нужные воспоминания. Они занимают слишком много места, и от них пора избавиться. Он не ощущал мокрой земли под собой. Ведь это тоже надо забыть. Забыть пять часов сна, и что они когда-либо существовали. Всё это время он смирно лежал, совсем не двигаясь. Он разлепил глаза и застал прекрасный малиновый закат. Он огненно горел, уничтожая все звуки этого бренного мира. И уже всё уходит на второй план. Даже приближающийся тёмный силуэт с чем-то длиным в руках не кажется убедительным, чтобы встать на ноги. Он чувствует, как к его волосам прикасается что-то округлое, но всё равно не спешит вставать с земли. Ещё чуть-чуть и растеклось бы тепло, но силуэт просто падает рядом с ним. А чужие руки трясутся его тело, что-то крича ему на ухо...       Тут он резко вздрагивает и начинает понимать, что сейчас чуть не произошло. Доносятся какие обрывки фраз, и он смотрит на палатки. Большинство из них испачканы в тягучей жидкости, а на земле опять валяются неполноценные тела. До сознания до конца доходит, что и он мог быть с ними в одной куче. Сердце начинает биться в бешенном темпе, а дыхание заметно учащаться, тело вырвалось из чужих рук и хотели убежать куда подальше. Но чужая рука не позволила это сделать. Он старался больше не переходить на крик, и спокойно объяснить, что здесь происходит. Но у него это не вышло, и громкий голос всё равно впивался в уши. Однако даже так тело поняло, чего от него хотят.       Сон рукой сняло. Руки потерли глаза, а потом собрались в кулаки. Он ждал дальнейших слов, не собирался убегать, как в прошлые разы, от чего знал, что это не поможет. На него ругались, да. За его оплошность. Но увы, он ничего не мог поделать с ниоткуда взявшейся усталостью. Зато сейчас он был готов хоть горы свернуть! До ушей донеслось, что это был последний. Пока иностранные голоса старались обезвредить всех, один из них направился прям к нему. И он остался последним, кто мог двигаться. Однако его быстро устранили. Чужой голос попросил помочь прибраться на территории, а он даже не стал возражать. Что было довольно удивительно, ведь прикасаться к холодным заляпанным телам он не любил. Видимо, так на него действовал этот непонятный эффект. Две пары ног (одна из которых чуть не упала на землю, но её успели подхватить) направились в центр закончившихся событий.       Ох, противные чужие тела. Они уже начали вонять. От них опять разболелась голова. Он обещал себе помочь им, пусть они и не торопились помогать ему. Неизвестное чувство им двигало, когда разум вспоминал о человеке, спасшем его. Поэтому он, орудуя выданной лопатой, сгребал их всех в яму. За несколько минут весь участок стал чистым, а тела — закопанными под влажной землёй. Иногда во время этой уборки на него кричали и усмехались. Нет, делали они все вместе, просто, может он выглядел как-то странно. Он ничего не отвечал. Он опять не обращал внимания. Ему сильно хотелось умыться. Будто он был в несмываемой грязи, что неприятно липла к телу. Что он и сделал. Набирал в сложенные ладони воды и расплëскивал её на лицо. Сразу стало легче дышать.       Ноги вернулись обратно к дереву. Ни есть, ни спать больше не хотелось. Просто посидеть и посмотреть на пятно, что осталось от силуэта. Как он будет здесь сидеть дальше? Ведь это было самое нормально место... Впрочем, уже и не важно. Он опять погрузился в свой выдуманный мир. Опять ушёл от внешнего. Ему так было проще. Снова перед глазами были чай и книга, снова он читал свои любимые страницы. Иногда всё было в ярких пятнах. Иногда вообще ничего не было.       Он выпал из мира на большое количество времени. За три с половиной часа ночь окутала всю округу, никто не высовывался из палаток. Только лишь в дали были слышны какие-то звуки. Ещё получала он возился по земле, стараясь не вспоминать о случившемся, пока усталость не сморила его до конца. Сегодня он уснул быстро. Сегодня во сне были пятна. Казалось, его кто-то фантомно укусил.       Девять.       Хмурая ночь ещё не ушла. Глаза разлепились от непонятного чувства внутри. Уши слышали уханье сов. Он уже совсем не ощущал холод что снаружи, что внутри, поэтому и вставать он не торопился. Иногда сознание играло с ним в злую шутку, оно представляло картины разного содержания, где на него не только ругаются, но и сильно бьют. А он не хотел себе такого, и он себя в такие моменты бил. Казалось, у него развилась паранойя, но он-то знал, что это не так. Всё не настоящее, всё — подделка. Он это хорошо ощущал. Но пора думать уде о другом. Например, о том, что у него появились заметные круги под глазами. Маленький он непременно бы сказал, что сейчас он похож на милую панду. У него потрескались губы, и вылезли прыщи на носу. Всё это было от грязи этого места. А ещё и собственной грязи, которую он никак не хотел признавать. Но и об этом думать для него стало тяжело, поэтому для него встал очень важный вопрос: «Как живут бешенные кошки?». Впрочем, он ещё долго размышлял над ответом. Лично для него у них иногда дергался глаз, они гонялись за людьми, были чёрными, как ночь, и воняли, как сыр с плесенью. Как и всегда, обычные безумные мысли. Он их и любил, и не любил. Но всё же, они иногда и правда помогали отвлечься.       Он хотел застать рассвет. Желание отчётливо посмотреть на него было велико. Так что он оставался на земле ещё три часа, чтобы получить прекрасное удовольствие от пейзажа. Повернув голову направо, он увидел восходящее солнце. Мягкий светло-жёлтый цвет распластался по небу, и облака его не закрывали. Были где-то и синие, и голубые пятна. Такую картину хотелось нарисовать, жаль только, что у него ни красок с холстом, ни умения. Поэтому пришлась молча наслаждаться прекрасным видом и слушать песни птиц. На фоне всё ещё были резкие звуки, но они не так сильно мешали. На лице появилась улыбка.       Но уже через несколько минут всё стало мрачным. Облака полностью заслонили небо и солнце, холодный ветер быстро поднимал опавшие листки, а погода становилась заметно холоднее. Будто у неё испортилось настроение. Это служило символом перемен. Лежа на траве, он отчётливо слышал шепот ветра. Казалось, на ушах витали непонятные слова других языков. Больше телу не было смысла оставаться в прежнем положении, поэтому ноги с знакомым хрустом поднялись. Вокруг стояла гробовая тишина. Не было слышно даже малейшего человеческого звука. Будто он и не в этом мире вовсе.       Абсолютно всё казалось таким инородным. Он и представить себе не мог такого. Всë застыло, из всей флоры, казалось, выкачали жизнь, и теперь уже растения были тусклыми. Никакие насекомые не бегали по земле, и не размножались в почве. Время для них остановилось. Он любил просматривать фотографии, но, как будто делая это сейчас, ему не приносило удовольствия. Лишь разжигали тревогу внутри сердца. И вроде он трогает сухую ветвь, но подушечки пальцев не ощущают её текстуру. Он не понимал этого чувства, он сейчас вообще ничего не понимал. Будто его заперли в клетке, будто его уже несколько раз пытали ради информации, будто его опять морили голодом, будто снова волосы ощущали на себе давление.       И от этого хотелось проснуться, убежать, спрятаться, всё что угодно, кроме как просто оставаться на месте. Глаза не видели всё в изначальном цвете, для них теперь всё мутно. Будто на фото ещё никто не проявился и там виднелись лишь пятна. Будто снова его укладывают насильно спать, не давая рассмотреть всё вокруг. А на языке чувствуется неприятный привкус. Будто он и не он вовсе.       Он делает пару шагов вперёд на ватных ногах и падает. Он не способен идти дальше. Лишь лежать на холодной земле и чувствовать сильный пронзающий звон в ушах, что мог пробить всё пробки.       Резкий звук, пролетевший почти над ухом, заставляет тело быстро подняться. Он совершенно не понимает, где сейчас находиться. Рядом леса не было. Лишь отчётливые крики людей о том, что бы он не мешался на дороге. Ноги быстро отбежали в сторону, а мозг постарался вспомнить, как тело вообще здесь оказалось. А в памяти остались тусклые цвета, неосязаемые ветки и остановленное время. Он не видит жидкость, растекающуюся повсюду, не видит опять же чужие тела, да и иностранных голосов не видит. Но ведь это не означает, что их здесь нет. Они есть, и очень даже реальные. Тело охватывает паника. Сердцебиение, что и так было не в норме, начинает учащаться со стремительной скоростью. Одежда впитывает ещё большее количество пота.Голова начинает кружиться. А резкие звуки не прекращаются. На него здесь не обращали внимания, но он бы и этого не заметил. Лишь кусты служат ему спасением, ведь больше идти-то некуда. Тревога полностью занимает мозг, и у него не остаётся времени подумать над чем-либо другим. Ему и правда становиться плохо. От ругательств с обоих сторон, от резких звуков, от всего этого. Он так хотел уйти туда, где всё будет спокойно. Жаль, что сейчас это невозможно, и ему приходиться сидеть здесь. Спустя неопределённое время всё более-менее утихает. Он выглядывает из своего укрытия и видит их, уже не в состоянии вернуться домой к семьям. Скорбь. В нём действительно просыпается скорбь.       Но тут за плечо хватается чужая рука, и куда-то тащит всё тело. Его отвели подальше от остальных. И тут чужой крик раздаётся прямо над ухом. Его начали отчитывать за то, что он совсем не помнит. Он не помнит, зачем пошёл в эпицентр событий и привлёк на низ внимание, не помнит про то, что чуть ли не катался по земле, не помнит, как мешался под ногами. Он ничего из этого не помнит. И чужая рука замахивается и ударяет его по щеке. Он уже привык, но всё равно выходит больно. Удивительно, как у него до сих пор не пошла кровь из этого места. Он не смотрит вокруг, и не может заменить, что посветлело уже как три часа. Не может посмотреть на природу. Глаза сами закрываются, а тело падает на землю. Он даже не слышит уходящий топот ног.       Спустя час простого переосмысления он поднимается и доходит до своего места. Он не хочет быть на виду у всех. Тело требует хоть какого-нибудь закрытого пространства. Он не может даль что-либо, кроме смотрения в одну точку. Ему, может быть больно и тревожно, но на лице он не спешит это показывать. Хочется спрятаться от них, только некуда. Он не хочет слышать усмешки в его сторону. Он хочет просто побыть один. Наверняка он был приложил к груди свои руки, но он и этого не делает. Не хочет. Не может. Двигаться для него сейчас слишком сложно. Ему казалось, что только на перемещение он потратить весь запас своих сил. В голове мельтешили разные отрывки фраз и звуков, от которых он тоже хотел бы избавится. Но пока лишь колени были перед его лицом, а спина упиралась в дерево. Он больше так не может.       Глаза замечали какое-то постоянное движение рядом. Они суетились. Что-то собирали, что-то складывали. Половины из них вообще не было. И ощущалось это так неправильно... Словно они должны были успокоиться, или он присоединиться к ним. Но он не мог что-либо делать, ноги ощущались слишком ватными, а руки не подчинялись собственному сознанию. Уши тоже не хотели воспринимать какие-либо вещи. В них лишь был звон, отдалённо напоминавший колокол.       Скоро никого из них не осталось. Они все ушли, и фоновых звуков стало намного больше. Но он и на это не обращал внимание. Для него в разуме существовали лишь события, произошедшие утром. И то, они будто плавали в потоках его мыслей, не останавливаясь ни на одном месте или моменте. И сейчас тело тоже только существовало. Если бы он посмотрел на небо, то понял бы, что прошла уже половина дня, хоть солнце и было закрыто тучами. Дождь сейчас не льёт, но, казалось, что вот-вот и с неба потечёт вода.       Ему было очень тяжело морально. И, самое главное,он даже не понимал от чего именно. За всё эти дни случилось довольно много неприятных для ситуаций. Было наказание за лошадей, голодовка, кольцо, тот знакомый (но на самом деле незнакомый) человек, опять голодовка, кабан, неприятное ощущение на волосах и потускневшие цвета. Что-то отдельное или всё вместе сильно давило на сознание. Тело медленно опустилось на землю, волосы сразу почувствовали холод. Он хотел просто отдохнуть от этого. Глаза, и так ничего не видящие, закрылись. Он даже не чувствовал, как брови свелись к переносице, а губы поджались под себя. Он не знал, что ощущал. Это не было похоже ни на злость, ни на обиду, ни на печаль, что он испытывал раньше. Да и радостью здесь совсем не пахло.       Он не мог встать с холодной земли. Не мог прийти в себя и вырваться из пучины чего-то необъятного. Не мог справиться со своими чувствами. Не мог сказать свой протест. Не мог что-то изменить. Не мог пойти к ним. Не мог попросить еду, в которой нуждался, но не обращал на это внимание. Не мог собрать свои вещи в сумку. Он ничего не мог сделать. Всё это будто имело огромный вес против него.       Ещё час этих бездействий тоже ни к чему не привёл. Но сознание уже начало дорисовывать картины в реальности. Ему казалось, что его пинали, били, чем-то обливали или поливали. И было это всё так реалистично, что хотелось себя закопать себя. Но всем-то было на него плевать. Его имя звучало на устах только тогда, когда говорили о проблемах. Однако и ему было на это плевать. Он не слышал чужого говора, не принимал в нём участия, да что уж там, он абстрагировался от мира. Он ничего не хотел здесь. Его желание было вернуться домой. Где его тоже не любят, но хотя бы не так принижают. Ему не было места ни там, ни здесь, но он уже свыкся с этим. Может быть, наполовину.       Однако чтобы попасть обратно, необходимо было преодолеть огромное количество дорог и рек. Он не мог это сделать. Опять он ничего не мог. Нос сделал резкий выдох, и что-то закрыло уши от внешних звуков. Казалось, какое-то тепло разлилось в груди, но жто был лишь обман. На самом деле телу было очень холодно, но у него не было даже тряпки, что бы укрыться. Может, тело немного дрожало. Может, оно даже очень сильно дрожало. Может, то чтобы около ушей, сжалось в кулаки. Может, ноги ещё сильнее поджались под себя. Может, он вообще перестал на что-либо реагировать.       Закрытые глаза сильно напряглись. Казалось, что-то собралось в комочек в левом уголке. Что-то такое отвратительное и неприятное. Что-то, за что его всегда призирали и затылок чувствовал боль. Сейчас у него не было голоса и сил, он не мог выпустить то, что осело где-то внутри. Это делало ещё больнее. Он опять не мог. Горечь, которой скопилось так много, и она буквально выливалась из всех его дыр в теле, медленно стекала по неровной коже, заставляя её приобретать другой оттенок. У него нет мыслей, нет недавних воспоминаний, нет надежд на то, что это прекратится. Они будто маленькие глыбы льда, что нестерпимо жгут всё, к чему прикасаются. Что-то у него внутри совсем окаменело и нагрелось до запредельных температур. Они не ослабляют тупую и нудную боль, что ядовитым и токсичным газом осела где-то внутри на стенках. Они не приносят телу приятного облегчения, в котором оно так нуждалось. Они не прогоняют пустоту внутри, они не позволяют забыться, только ещё больше давят на сознание. Они не дают сил, чтобы перестать, чтобы вытолкнуть всё это из себя. Наоборот, ещё больше притягивают. Они вязкие, от них идёт неизбывная боль. Они лишь увеличивают страдания, ложась где-то в груди ещё одним камнем. Тело лежит не подвижно, ведь они не позволяют дернуться даже на миллиметр. Они словно цепи, сковывающие абсолютно всё и лишающие свободы. Он ничего не чувствует, лишь собственную слабость. В заложенных ушах не слышно ничего. Он сам сейчас ощущает себя заложником.       Он не понимает, что к нему кто-то подходит. Не понимает, что на него кто-то кричи. Не понимает, что чужие потные пальцы давят на его кожу около левого уха. Не понимает, что голову вдалбливают в землю. Не понимает. И не хочет понимать. Не хочет понимать то, с каким отвращением к нему прикасаются. Не хочет понимать то, что вместе с криком до него долетают и слюни. Не хочет понимать то, что вести себя так по их мнению непозволительно. Не хочет понимать то, что с каждым разом движения становятся быстрей. Не хочет понимать то, что теперь что-то течёт вместе с ними. Не хочет понимать то, что помимо фантомной он должен ещё ощущать физическую. Он ничего не хочет.       У него нет сил прекратить. И когда до чужих рук и пальцев это доходит, то уже затылок начинает чувствовать древесную кору кожей. И там тоже от ударов её верхний слой разрывается. Но ему не больно. По крайней мере в этих местах. Для него это не имеет значения. Он даже не чувствует, как его отпускают и уходят. Ведь ему и на это наплевать.       Он не знал чужих чувств, но он-то и в своих не разбирался. Он ещё до сих пор лежит на холодной земле, впитавшей в себя всё, что текло из него. В мыслях ничего не появилось. Да и на внешние звуки он не реагировал. Для него всё так и остаётся в тумане бесконечных пыток. Возможно, его тело сейчас дрожит, а возможно у него просто дёргается глаз. Стёрлись абсолютно всё грани между чем-либо. Рана над ухом неприятно щипала, а всё что выходило из неё, оказывалось на лице. А вот с затылка всё переходило на и так грязную одежду. Но он не собирается что-то с этим делать. Ноги прижимаются к себе с неистовой силой. Удивительно, что хотя бы это он может ощущать. Но потом всё происходит заново... Как будто собственный организм пытается над ним подшутить. Или просто пытает. В этом случае для него всё одинаково. Металлический привкус постепенно начинает уходить, но потом снова появляется. Он так хотел хотя бы что-то сделать, что прикусил себе язык. А потом голова опять упала на землю. У него началась безмолвная истерика. Если снаружи на его лице лишь появлялись новые противные жгучие комочки, то внутри он вёл борьбу. Ему было очень больно и противно от себя самого. Будто стержень, позволяющий ему почти спокойно на всё реагировать, сломался с треском. А он хотел его восстановить обратно, но никак не получалось. Он не двигался совсем. Лишь лежал на земле в полном сознании. Неспособный при этом сделать хоть что-либо. Нет выбора, нет голоса, нет сил. Есть только возможность смотреть, как его топчут. Смотреть, как над ним издеваются и смеются. Скорее всего, так и было, пока он находился здесь. Ведь и личного пространства он был лишён. Сейчас для него будто чувства закрыты, и оставалось лишь копить всё в себе. Ведь он не мог делать иначе. У него не было возможности выплеснуть всë наружу. Надежды тоже не осталась, она ушла вместе с этим раскалённым потоком. А он уйти от сюда не мог. Он всего лишь знал, что будет лучше. Он всего лишь хотел умереть.       Вдруг появляется крик, который в отличие от собственного был довольно громким. Только вот в уши как будто тоже попала вода, и они не слышали его так хорошо. А другие не могли сказать, чего больше в нём было: радости или всё же горечи. Он разносился на всю округу, заставляя даже притихших птиц обратить на это внимание. И он стал своеобразным спасением, ведь тело наконец-то вырвалось из этой тягучей пучины. В ушах будто пробило пробку, и вмиг этот звук стал намного громче. Тело вздрогнуло. Он, очевидно, испугался. Конечно, неизвестно сколько провести в таком противном состоянии и очнуться от чужого крика. Они ещё не до конца упали с его щёк, но новых комочков горечи не появлялось. А что касается другой жидкости, то та затвердела и образовалась твёрдую корочку. Разум пытался сообразить, что здесь происходит. Ощущать снова своё тело было довольно необычно. Он опять всё чувствовал и мог двигать мышцами. И первым делом глаза, у которых только-только выстроилась чёткая картинка, посмотрели на небо, чтобы приблизительно понять, сколько сейчас времени. Он переоценил свои способности и не понял, что с момента его приступа прошло два с половиной часа. Но для него солнце лишь немного потускнело. После он осмотрел свою одежду. Да, неприятные мокрые следы, которые могли испариться, и такие же тёмные, которые уже необходимо застирывать в холодной воде, никуда не ушли. Противно. Потом, через силу, он посмотрел на палатки. Там не было кричавших людей. Хотя в лицо он там никого не знал. Но все они суетились и собирали свои «постройки». Неужели они опять куда-то уезжают? Или его отвезут отдельно от остальных, как было в прошлый раз? Но всё равно сумку пора собирать.       Он попытался встать, но тут же упал. Голова всё же немного кружилась. Сейчас он делал свои «первые шаги». Собственные губы непривычно усмехнулись. Он будто побывал в чужом теле, не иначе. Спина снова могла наклоняться, а подушечки пальцев — чувствовать под собой металл. Это для него стало как маленькое счастье. Удивительно, правда? Впрочем, спустя минуту он всё собрал и стал ждать. Он уже понял, что на стоявшие вряд машины его запустят в самую последнюю очередь. А вообще, он не хотел думать о тех, кто нанёс ему увечья. Всё-таки он злился на них. Даже очень злился. В мыслях проскакивали разные идеи, как им можно было бы отомстить. И были они довольно жестокими. Он как-нибудь одну из них воплотит в жизнь.       А пока начало темнеть. Солнце примерно в одно и то же время уходило на всё более долгий сон. А люди уже почти убрали штыки из земель и сложили эти тряпки в кузов. И для него всё это казалось таким отдалённым. Они никогда не испытывали многих вещей, в отличие от него. Он считал себя самым несчастным человеком на земле. Ему казалось, что такая судьба не могла достаться ему. И сейчас здесь они страдают по разному. Они — потому что у них кто-то не вернулся, а он — потому что его заставляют находиться здесь. И у них всех была взаимная ненависть. Но что-то его мысли зашли не туда.       Люди потихоньку загружались в машины. А у него что-то разболелись ранки. С собой даже не было каких-либо средств для обеззараживания! Идти к ним за помощью он точно не собирается. Девушек-помощниц здесь находилось меньше, чем на прошлом месте, а к нему отвращение везде одинаковое. Так что оставалось молчать, чтобы, не дай бог, над ним не смеялись.       Спустя полчаса людей на земле осталось ничтожное количество. Так что ноги поволоклись в сторону ещё не занятых машин. Его встретили недовольные взгляды. Как будто он рад этой компании. Руки обхватили железную часть, забралась только одна ступня, тело ещё висело в воздухе, а колёса уде заработали. В голове не возникло паники (ну или он хотел так показывать), и он через несколько секунд забрался полностью.       Глаза обратили внимание на соседей. Он сел в кузов самым последним, так что возможности понаблюдать за ними ранее не было. Всего на железке сидело шесть человек. И он, судя по всему, весил меньше всех вместе взятых... Пять довольно полных мужиков сидели и о чём-то между собой разговаривали. Противно. От них воняло потом намного больше, чем от него. Хотя у них была возможность помыться. Ну и повезло же ему ехать с ними. От одного из вида хотелось выплеснуть всю еду из себя. Но, пожалуй, один из них был меньше в габаритах и именно он отвечал за еду и воду. Здесь ещё не было привычных мешков с провизией.       Дорожные камни сливались в один из-за быстрой скорости. Мерзкие пошлые шутки доносились до ушей. От этого хотелось закрыть уши, что он и сделал. Слышать это было отвратительно. Лучше бы он ехал один. А когда начались подколы про него... Он не собирался просто молчать и выслушивать это и активно отвечал. Задели за больное — пусть получают вдвойне. Если у него нет выхода, это не значит, что он такое будет терпеть. Чувства просто закипали от такого. Брови хмурились, а взгляд становился злее. Ответы были резкими и грубыми. Он готов был даже кулаки в ход пустить, но не пригодилось. Однако перед ним извинились, и сказали, что больше они так шутить не будут. Он посмотрел на них с явным недопониманием.       Решив отвлечься от этих недоумков (которые себя очень странно вели), он обратил внимание на пятна пейзажей. Конечно, в темноте он не мог полностью их разглядеть на всё же. Деревья мелькали то тут, то там. И не было ничего необычного, пока не появилась река. Машины ехали прямо вдоль неё, так что видеть её для него было удовольствием. Где-то красовались блики, а где-то над водой летали птицы. Казалось, он даже смог увидеть маленького зайца. На растениях были светлячки, которых иногда сдувал ветер. Он, кстати был не очень холодным. Такой мягкий и спокойный. Но от него всё равно становилось не по себе. Он не любил ветер, но в компании таких мужчин можно не бояться. Они же как крепость! Он усмехнулся. Эта машина ехала последней, так что, исходя из этого факта, можно сделать вывод о том, что они были одни из самых сильных. Для него это было довольно странно. Он считал, что люди с хорошей физической подготовкой не могут быть такими жирными. Впрочем, они и характерами не удались. Всё шушукаются между собой. Скорее всего говном его поливают, он уверен. Они ещё и с соседним кузовом перекрикивались! Противные. А ведь это было очень не разумно в такой обстановке, и даже он это понимал.       Через два часа пустого сидения и тряски, а также обмена очень важной информацией про правильную ловку рыбы им начали выдавать еду. И ему в этот раз дали что-то кроме консервы. Удивлённые глаза так и смотрели на обычный сух паëк, а руки принялись доставать от туда наполнение. Скорее всего, с тем пайком они различались, потому места были разные.       Хотя набор продуктов не был сильно видоизменён. Уменьшенное в четыре раза количество консервированного мяса, такие же овощи, хлеб, размером с ладонь (не считая фаланги пальцев), кофе и соль. Совсем немного. Пока мужики чуть ли не грызли эти железные банки с мясом, он аккуратно открывал их. Он любил кушать медленно, так, чтобы насытиться едой. А смотря на этих вот шимпанзе, образовывался немой вопрос. На язык попало мясо, что было почти таким же, как и в прошлый раз и овощи. В этот раз в консерве было намного больше кукурузы (а там её вообще не было). Она была сладкая и хрустящая, он такую тоже любил. Язык с зубами управились с едой за пять минут. И тут тот «главный» мужик начал разливать воду по кружкам товарищей. Они хотели заварить кофе. А чем он отличался от них? Поэтому и он подставил свою посудину под разлив. И на него даже не посмотрели с отвращением. Спустя минуту абсолютно все стали его пить. Вкус был такой же, но всё равно приятно. Может, компания здесь и не была так плоха.       Через час стало холоднее, а звëзды во всю сверкали на небе. И весь последний кузов начал готовиться ко сну. Все они позалезали в свои большие спальные мешки. Но у него-то ничего и не было. Тогда тёмные глаза искренне удивились, и из чужого рта слетел вопрос про эту ситуацию. Он не хотел отвечать, знал, что опять будут смеяться. Хотя они и так всё понимали, наверное. Вдруг чужие руки дали ему мягкую подушку, на что встретились с крайне вопросительным взглядом. «Я выпросил подушку для себя, но тебе, я вижу, она нужнее» послужило единственным ответом, и мужчина отвернулся к железной стенке. Это действительно повергло его в шок. И подушка-то явно плохой не была. Мягкая и удобная, даже с чистой наволочкой. Голова без раздумий легла на неё, ощутив небольшой дискомфорт от раны. Если бы ему пришлось лежать просто на железе, было бы намного хуже. Что ж, не так уж здесь и плохо.       Ему потребовался час, чтобы уснуть. Много, очень много. Но он не ворочался, не хотел будить их (да и потому что места особо не было). С подушкой спать было намного легче, и он был благодарен этому мужчине. Под колёсами быстро проскакивала земля, а нос ровно дышал сухим воздухом. Всё было спокойно.       Глубокая ночь. Подушечки пальцев ощущали под собой хлопчатобумажную ткань. Вдруг до ушей дошли непонятные звуки. Кто-то очень часто двигался. При таком шуме он не мог спать, так что глаза нехотя разлепились. Рот широко зевнул. Картинка была размыта, но даже так он видел силуэт, который медленно переворачивался к бортику кузова. У него были смешанные чувства. Он не мог понять кто это. Не мог понять, зачем он делал подобные движения. Спросонья ему казалось это таким привычным. Да, привычно то, что чужое тело поднялось. Привычно, что оно ступило за бортик. Привычно, что оно громко плюхнулось на дорогу... Стоп, что? Этот мужик вывалился? Даже не так, захотел выйти? Руки тут же бросились его поймать, но всё тщетно. Большое тело уже оставалось сзади, пока машина двигалась вперёд. Словно мячик, оно катилось, оставляя за собой след. И иногда от него можно было слышать странные звуки... Он пытался хоть кого-нибудь разбудить, чтобы они ему помогли, но никто так и не проснулся. Пока не стало слишком поздно, и они совсем от него не отъехали. А он всё это время смотрел на это пустыми глазами. Он не понимал, что сейчас произошло. Что за ужасы здесь творятся? Внезапно стало труднее дышать, будто он проглотил большой железный шарик. По лбу потёк пот, а ноги перестали его держать. Он с грохотом упал на железную платформу. До ушей донёсся душераздирающий крик боли того мужчины.       Тело оторвалось от подушки. Это что за сны ему такие снятся? Неровное дыхание не спешило приходить в норму. На фоне всё ещё слышались резкие звуки и плачь детей, но, по крайней мере здесь всё было спокойно. Он оглянулся посмотреть на количество человек, и всё оказалось в норме. Он был шестым. В потом до него дошла вся абсурдность этого сна... Он тихо усмехнулся. Ну надо же! Самый тяжёлый и пухлый из них просто взял и вывалился на дорогу! Действительно смешно. Только вот сон был ну уж очень реалистичным. Глаза посмотрели на месяц. Сегодня он был виден. Он уже не такой маленький, как в прошлый раз. Он постепенно растёт, но всё так же отражает свет солнца. Уголки губ немного поднялись. Сейчас он не хотел смотреть на пейзажи или сбегать в собственный мир. Он лишь хотел уснуть на подушке, и не видеть такие странные и тревожные сны.       Он лёг обратно и закрыл глаза. Хотя даже так он начал украшать свой мирок. Пока чей-то храп не начал доноситься до ушей. Фу. Он кинул в храпевшего чем-то, что попалось под руку. Он не знал, попал или не попал, но этот звук на какое-то время исчез. И именно в это промежуток он постарался заснуть. Будут знать, как храпеть с ним рядом. На лице появилась небольшая ухмылка, а потом оно полностью расслабилось.