Свой человек.

      Камиширо неспешно поднимается вверх по лестнице, тихо считая ступеньки под своими ногами. Не то чтобы он был таким большим любителем прогуливать уроки, только вот в прошлый раз учительница по физкультуре ясно и чётко дала ему понять, что в следующий раз не примет во внимание забытую дома форму или больную голову. Сидеть на лавке и наблюдать за тем, как ребята играют в волейбол или по очереди забираются по канату до самого потолка спортзала было забавно, хоть никто и не понимал его вечных спонтанных смешков, но чтобы он сам участвовал в подобном? Какая нелепость. Камиширо на физкультуре сам по себе является одной худощавой, высокой нелепостью, которая то не может перепрыгнуть через козла, то запинается о развязанные шнурки. Лишний раз выставлять себя на посмешище попросту не хотелось. Сколько бы раз он ни делал вид, что его не задевают косые взгляды и перешёптывания, правда всё равно была диаметрально противоположной: ему до чёртиков обидно и больно. Для него в разы проще банально сбежать от этих чувств на пустующую крышу, пока директор не додумался закрывать её для учеников в учебное время. Насчитав тридцать шесть ступеней от второго этажа, он толкает тяжёлую железную дверь и, не поднимая взгляда, делает пару шагов вперёд. Внимание привлекают всхлипы, доносящиеся откуда-то справа, и он искренне удивляется, когда выясняет, кому они принадлежат. У заржавевшей металлической сетки, обняв колени и уткнувшись в них лицом, сидел парниша из параллели. У всех на слуху было имя "Тсукаса", и Камиширо не был исключением. Несколько раз они даже пересекались в коридоре, и в те моменты он понимал, почему все говорят о нём. Броский, шумный, всегда в превосходном настроении, немного чудаковатый, но до головокружения обаятельный и доброжелательный: вот каким был Тсукаса Тенма в глазах большинства учеников. И, похоже, сейчас Камиширо удостоился чести застать главную звезду школы в не самом хорошем расположении духа. Лучшим вариантом было бы просто развернуться и уйти со спокойной душой в любое другое место, но Камиширо — не Камиширо вовсе, если не сунет свой нос туда, куда не просили. Он практически бесшумно подходит к нему и по-доброму усмехается, когда Тенма старается как можно быстрее утереть слёзы рукавом пиджака и сделать вид, что у него всё в полном порядке.       — Не думаешь, что уже слишком поздно для подобной импровизации? — Камиширо уверенно садится рядышком, будто ему кто-то разрешал так делать.       — Ты о чём? И зачем ты пришёл? Да и кто ты вообще? — он оглядывает незнакомца и недоверчиво отодвигается в сторону.       — Ого, сколько вопросов за раз! Мне нравится твоё любопытство, — откинув голову, он на пару секунд прикрывает глаза, втягивая носом свежий воздух. — Я о том, что ты выглядишь чересчур растерянно и неестественно, как будто тебя выпихнули на огромную сцену перед заполненным залом, а сценария у тебя нет. Ты пытаешься придумать что-то на ходу, только вот публика уже заметила твою панику, а потому не верит тебе, — он поворачивает голову и с поражающим спокойствием смотрит в чужие ошарашенные глаза. — Насколько я знаю, ты близок с театром, так что должен понимать, о чём я.       — Речи у тебя, конечно, не к месту завуалированные. Странный ты, — говорит скорее как факт, нежели в качестве оскорбления. — А что насчёт остальных двух вопросов?       — На последний ты уже ответил сам себе, но я буду рад чуть больше, если ты будешь звать меня "Руи", — неловко улыбается, надеясь на то, что Тенма всё же сделает выбор в пользу имени, а не его классического прозвища, — а пришёл сюда в силу того, что крыши и чудаки не могут существовать друг без друга. Если быть точнее, то прогуливать физкультуру в разы приятнее на свежем воздухе, чем в кабинке туалета. А что приключилось у жизнерадостного Тсукасы-куна, что он решил изолироваться в таком месте?       — Это не так уж и важно, — Тенма нервозно отводит взгляд, шмыгая носом.       — Следы от слёз на школьной форме и лице говорят мне немного о другом, — улыбается и подпирает голову рукой, с неподдельным интересом глядя на собеседника.       — Слушай, я не хотел, чтобы кто-то видел меня... таким, ясно? — он скрещивает руки на груди и хмурит брови. — Я специально ушёл сюда, но тут заявился ты и создаёшь мне проблемы!       — Волнуешься за то, что я кому-то расскажу? — Камиширо напирает до победного, даже не думая оставлять его в покое.       — Волнуюсь, и что с того!? — повышает голос совсем неосознанно.       — А я боюсь темноты.       Тенма был готов к чему угодно, даже успел придумать парочку колких ответов на случай, если его начнут убеждать в том, что об этом никто не узнает, но подобное признание напрочь сбило его с толку. Он всматривается в чужие глаза, выискивая там хоть малейший намёк на сарказм, но находит только неприкрытую искренность и добродушность, от которых наружу так и рвётся обречённый вздох.       — Я плакал из-за сестры. У меня очень талантливая и весёлая сестрёнка, но из-за слабого иммунитета она провела всё детство в больнице. Нечестно, согласен? — он печально улыбается, смотря куда-то под ноги. — Недавно врачи сказали, что она пошла на поправку и совсем скоро вернётся домой, даже сможет наконец посещать школу, но полчаса назад мне позвонила мама и сказала, что ей опять стало хуже. Родители сегодня останутся с ней, а я... — Тенма поджимает губы, подтягивая колени ближе к себе.       — А ты волнуешься за сестру и не хочешь опять оставаться один, верно? — Камиширо отзеркаливает его жест, обнимая колени и удобно умещая на них подбородок.       — Нет, я понимаю, что всё это — вынужденная мера, а я не могу вот так взять и приехать к ней, бросив учёбу, но... всё равно немного грустно.       Камиширо на это лишь хмыкает и достаёт из нагрудного кармана рубашки зелёный блокнот и ручку, замечая чужую мгновенную заинтересованность. Он просит не подглядывать и изо всех сил старается написать собственный адрес разборчивым почерком, хоть получается из рук вон плохо. Рисует в правом верхнем углу солнце, — ровно так, как всех учат в детском саду, — и вырывает лист, протягивая его Тенме.       — Если захочешь, то приходи ко мне в гости, — говорит неуверенно, будто опасаясь чего-то.       — Ты серьёзно? Так легкомысленно зовёшь к себе в гости первого встречного!? Да ты больше на маньяка похож, чем на ученика средней школы! — он не перестаёт удивляться словам и действиям своего новоиспечённого знакомого.       — На маньяка? — его выражение лица вмиг грустнеет, а сам он хрустит пальцами, пытаясь отвлечь и успокоить себя. — Что ж, ты не первый, кто так считает. Правда, маньяк бы из меня получился комично никчёмный, раз я не могу расположить людей к себе для своих "коварных планов".       Обидно. В очередной раз обидно и больно от того, что его доброту видят именно в таком свете. Пора бы уже начать учиться на собственных ошибках и перестать лезть к людям со своими "завуалированными речами", раз это так отталкивает. Всё же, одиночество — это не так плохо, да и к тому же вполне привычно. Привычно настолько, что хочется как можно скорее сплюнуть этот мерзкий привкус в раковину и на всякий случай помыть язык с мылом, чтобы с него исчезли все остатки собственных глупых слов. Вероятно, этим он и займётся на досуге. Всё равно всегда было интересно, каково мыло на вкус. Тенма растерянно смотрит на чужое помрачневшее лицо и, честно говоря, долго не думает, когда достаёт из своей сумки расчёску и возвышается с ней над лохматым чудаком. Осторожно развязывает его хвост и, не встречая сопротивления, бережно расчёсывает волосы, в голове подмечая то, насколько они на самом деле мягкие.       — Ты... Зачем? — Камиширо не может выдавить из себя ничего, кроме этого вопроса.       — За шкафом! Неопрятных людей никто не любит, если ты не знал! — он завязывает аккуратный, без единого петуха хвост: искренняя забота о младшей сестре и не такому научит.       — Сомневаюсь, что опрятность способна мне помочь, — усмехается, вспоминая о не самых весёлых деньках в начальной школе, когда он ходил в выглаженных вещах и с чистой головой.       — Отставить сомнения! — присаживается на корточки, с ужасом оглядывая рубашку и галстук: — Это ещё что такое? Руи, ты меня прости конечно, но ты что, не в состоянии справиться с пуговицами на рубашке? А галстук... Боже, ты вообще умеешь его завязывать?       — Впервые вижу, чтобы кто-то был настолько недоволен моим внешним видом и так рвался его исправить... — Камиширо отворачивает голову, лишь бы не пересекаться взглядом с Тенмой. — Я не думал, что кто-то решит отчитать меня за подобную мелочь.       — Эй, это не мелочь! Книгу всегда судят по обложке! — Тенма застёгивает его рубашку до самой верхней пуговицы, а после чересчур идеально перевязывает галстук. Внимание привлекают рукава: один опущен, а второй закатан... Он пытается самостоятельно додуматься до причин подобного дизайнерского решения, и выводы заставляют не на шутку напрячься.       — Если книгу судят по обложке, то я поражён тому, что ты не сбежал в ужасе в первые секунды, — он тяжело вздыхает, всё же возвращая зрительный контакт, и не совсем понимает, почему Тенма выглядит таким напряжённым после всех своих махинаций. — Тебя беспокоит что-то ещё во мне?..       — Руи, у тебя... проблемы? — его взгляд наполняется сожалением, хотя он ещё даже не получил ответ на свой вопрос.       — М? Проблемы? — Камиширо склоняет голову, раздумывая над ответом. — Ну, проблемы есть у всех, я не исключение!       — Почему ты так весело говоришь об... — Тенма вновь смотрит на его руки, затем возвращаясь к лицу, — этом?       — Погоди, так ты имеешь в виду... Самоповреждение, да?       Получив в качестве ответа утвердительный кивок, он хмурит брови, удивляясь тому, что его вообще могли заподозрить в подобном. Пытаясь понять, отчего у Тенмы возникли подобные мысли, он оглядывает собственные руки, и далеко не сразу замечает разницу в длине рукавов. И как только до него доходит, в чём дело, то он не может удержаться от не к месту громкого смеха.       — Почему ты смеёшься!? Руи, это ни капли не смешно! Ты что, совсем дурак!? — он немного прикрикивает на него, рассчитывая на то, что это поможет успокоить Камиширо.       — Нет-нет, это смешно! Ты просто... Ах, ты не понимаешь! — он пытается сдержать себя от новой порции смеха, но получается откровенно дурно.       — Так объясни, чтобы я понял! Хватит, успокойся наконец! — отвесив несильный подзатыльник, он излишне серьёзно смотрит ему в глаза.       — Ну-ну, Тсукаса-кун, это было грубо с твоей стороны... — Камиширо замечает, как чужие брови съезжаются к переносице, и всё же решает рассказать о причине своего веселья: — Понимаешь, я даже не знал, что у меня опущен только один рукав! Утром учительница попросила меня достать что-то с верхней полки, из-за чего один рукав закатался. И я был настолько увлечён своими мыслями, что не заметил того, что он не опустился обратно! А теперь, из-за такой, казалось бы, глупости, ты подумал, что я занимаюсь такими вещами! Разве не забавно то, к каким последствиям привела такая обыденная последовательность действий?       — Ты ведь врёшь, да? — такое чувство, будто он даже не пытался вслушаться в эту историю.       — Что ж, мне скрывать нечего, поэтому можешь сам посмотреть! — одним движением он задирает второй рукав и протягивает свою руку вперёд, позволяя рассмотреть её. — Но знаешь, Тсукаса-кун, это крайне нетактично. Если бы на моём месте был другой человек, действительно вредящий себе, ты бы попросту загнал его в угол. Поэтому в таких ситуациях советую тебе думать над своими словами и действиями чуть больше, особенно если человек незнакомый.       — А... прости, что полез со своими расспросами! — он краснеет, чувствуя себя пристыженным за своё поведение. — Я просто...       — Нет смысла оправдываться, — Камиширо перебивает его, опуская оба рукава вниз, — что сделано — то сделано. Я в любом случае не сержусь на тебя, ты делал всё это из лучших побуждений и, признаюсь, мне даже приятно, что кто-то беспокоится обо мне.       Тенма поворачивает голову в сторону своей сумки и пристально смотрит на небольшой листок, лежащий сверху. И всё же, маньяк из Камиширо действительно никакущий, да и сидеть в огромном доме, погружённом в тревожную тишину не хочется от слова "совсем"...       — Я приду к тебе сегодня. В шесть вечера, ладно? — он возвращает взгляд к лицу Камиширо и замечает, с какой скоростью округлились его глаза. — Ну чего ты удивляешься!? Не смотри на меня так, а то передумаю!       — Просто ты первый, кто оказался заинтересован в моём приглашении, да и в моей персоне в целом.

*****

      Тсукаса вновь читает адрес на листочке, озирается по сторонам и всматривается в номера домов, пытаясь удостовериться в том, что точно пришёл куда надо. А семья у Руи явно не из бедных: рядом с домом пристроен гараж, значит, наверняка есть автомобиль, да и сам дом выглядит немаленьким... Поразительно, что парень из обеспеченной семьи ходит в неглаженной, даже потрёпанной рубашке и не умеет завязывать галстук! Так или иначе, не ему судить о чужих причудах. Он выдыхает и жмёт на дверной звонок, перекатываясь с пяток на носки. Руи открывает только через несколько минут, и, честно говоря, Тсукаса за это время успел усомниться в собственных навыках разбирания кривого почерка. Но Руи вовсе не пропускает гостя в дом, перекрывая проход собой:       — Тсукаса-кун, не мог бы ты войти через гараж? — потирает ладони, очевидно тревожась. — Прости, что сразу не предупредил.       — Через гараж? Кто вообще использует гараж, как вход в дом? — он с недоверием смотрит в глаза напротив.       — Тот, кто там живёт, я полагаю? — Руи абсолютно не к месту отпускает смешок. — Нет, если тебе принципиально, то можно и через дом, но...       — Ты серьёзно живёшь в гараже!? — Тсукаса перебивает, будучи незаинтересованным в объяснениях, почему и откуда удобнее войти. — Нет, ни за что не поверю, пока не увижу собственными глазами!       — Согласен, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, — он облегчённо выдыхает, понимая, что Тсукаса скорее просто удивлён, нежели напуган. — Тогда встретимся в гараже!       — Ладно, будь по твоему!       Тсукаса цокает и разворачивается, идя к гаражу. Пришёл к едва знакомому человеку, а он не пускает его в дом, как все нормальные люди, ну что за чушь! Да и кто бы позволил собственному ребёнку жить в гараже!? Он нетерпеливо постукивает ногой, ожидая, когда ему наконец откроют дверь, но изнутри слышится лишь всепоглощающая тишина.       — Руи, ну ты откроешь мне дверь? — всё же он не выдерживает, начиная откровенно негодовать на всю глупость этой ситуации.       — А ты постучись, чтобы я тебе открыл, — даже не пытается скрыть свое хихиканье.       — Что за детский сад... — несмотря на свои слова, Тсукаса пару раз стучит в дверь.       — Кто там? — Руи забавляется, но вовсе не со зла: просто всегда хотелось в полной мере насладиться таким простым моментом.       — Ты издеваешься? — чужие игры потихоньку начинают раздражать. Не за этим он сюда шёл.       — Ну-у, Тсукаса-кун, подыграй мне совсем немножечко, тебе ведь не сложно, — он наигранно хнычет, надавливая на жалость.       — Ладно, ладно! Это я, Тсукаса.       Руи распахивает дверь с излишним энтузиазмом и слишком широкой улыбкой на лице, будто к нему не пришли в гости, а привезли миллион, выигранный в лотерее, и ещё больше радуется молниеносной реакции Тсукасы, который чудом успел сделать шаг назад и не получить дверью по лбу. А Тсукаса сразу же забывает о своём недовольстве, нагло заваливаясь в гараж с глазами по пять копеек. И, кажется, он больше удивлён не тому, что слова Руи о месте его жительства оказались правдой, а тому, в каком состоянии его жилище находится. На столе он насчитал как минимум три грязные кружки, ещё одна стоит рядом с диваном, на полу разбросаны какие-то бумаги, запчасти... Он переводит осуждающий взгляд на виновника этого бардака, но всё же берёт себя в руки и не говорит ничего лишнего, стараясь отнестись с пониманием к чужому стилю жизни. Руи и сам оглядывает комнату, впервые замечая, в насколько плачевном состоянии она пребывает. Какие-то пакеты с мусором, в углу валяется куча чистых и не очень вещей, на самодельной люстре в виде ромашки болтается носок, который он закинул туда пару-тройку месяцев назад... Да, он действительно не любитель уборки, но даже для него это перебор. Стыдно. Невероятно стыдно за то, что к нему впервые согласились прийти, а он помимо того, что даёт волю своим шалостям, так ещё и не удосужился убраться. Возможно, в последнее время ему было грустно настолько, что сил на подмечание таких банальных вещей попросту не оставалось. Сейчас он даже рад, что поблизости, в гараже, нет ни одного зеркала, потому что в ином случае он бы обязательно до смерти испугался отражения в нём. Непременно смог бы найти в самом себе десятки, а то и сотни изъянов, панически осознавая, в кого же он превратился за эти годы. Он запустил самого себя, ведь какая разница, насколько чиста твоя голова, если к ней всё равно не прикасается никто, кроме тебя? Какая разница, сколько дней назад ты чистил зубы, если поговорить ты можешь лишь с самим собой? Никому не было дела до Руи, да и он плевать на себя хотел. Сердце начинает биться чаще, и он опускает голову, заламывает пальцы и ведёт обратный отсчёт от десяти, пытаясь прийти в себя.       — Тсукаса-кун, ты уж прости, что я тебя в такую дыру затащил, — он улыбается, изо всех сил стараясь разрядить помрачневшую обстановку.       — И всё же, у тебя очевидно какие-то проблемы, — со вздохом он снимает обувь, проходя вглубь "комнаты".       — Да ладно, я же не герой драмы, у которого...       — Я тоже боюсь темноты, ещё с детства.       Слова застревают где-то поперёк горла, мешая нормально дышать. Его заткнули за пояс его же методом, вынудив глупо стоять с открытым ртом: он даже не мог представить, что рано или поздно подобное провернут и с ним. От такой попытки вывернуть его наизнанку хотелось унизительно зарыдать, в который раз став дураком, который не может совладать с самим собой.       — Почему ты с таким рвением пытаешься покопаться у меня в душе? — Руи скрещивает руки на груди, всеми возможными способами пытаясь закрыться от потенциальной угрозы.       — Потому что ты покопался в моей, не объяснив мотивов, — Тсукаса, напротив, принимает расслабленную позу, хоть и звучит серьёзно, в чём-то даже строго.       — Я не хочу говорить об этом, это... слишком личное, — поджимает губы и отводит взгляд на один из сценариев, валявшихся на полу, находя в нём подтверждение собственному желанию молчать.       — А мне кажется, что ты только и ждал возможности поговорить с кем-то об этом. Не переживай, я тоже никому не расскажу, — он делает шаг вперёд и осторожно кладёт руку на его плечо.       — Ты... правда не расскажешь? — Руи шепчет, будто боясь сказать эти слова привычным тоном.       — Правда-правда.       Может, Руи слишком наивен, и этот разговор по душам выйдет ему боком в ближайшем будущем, но он всё равно садится на диван и похлопывает по нему ладонью, приглашая Тсукасу сесть рядом. Даже если всё закончится тем, что Тсукаса просто посмеётся над ним, а на следующий день по школе поползут новые слухи, то не то чтобы это не будет привычным положением дел для него. Одним слухом больше, одним меньше — не имеет значения. По правде говоря, он сам настроен исключительно на такой исход, но идёт на эти грабли уверенным, бодрым шагом, прекрасно зная, что в рюкзаке за спиной припасена аптечка.       — Тсукаса-кун, видишь сценарии и чертежи на полу? — он тыкает пальцем в какие-то бумаги.       — Это сценарии? Ты занимаешься режиссурой? — сходу зарывает Руи в вопросах, но не получает на них ответов.       — Вот в них-то и проблема, — Руи подпирает голову ладонями, с теплотой во взгляде смотря на свои творения. — Гении часто бывают отвергнуты обществом, да? Не знаю, гений ли я, но вторая часть утверждения уж точно про меня.       — А можно... ну, почитать твои сценарии? Сам знаешь, что я не далёк от театра, — Тсукаса будто напрочь игнорирует слова об отстранённости от общества.       — Не смею отказывать твоему любопытству, — тихонько смеётся, но в глубине души жутко волнуется о его мнении.       — Спасибо большое!       Тсукаса подрывается, как ужаленный, и с жадностью хватается за самое сокровенное, что есть у Руи. Разбирать написанное, конечно, тяжеловато в силу того, кем это было написано, но он справляется. Если смог расшифровать адрес, то и тут уж точно получится! Он старательно представляет в голове прочитанное, погружается в сюжет, но в какой-то момент его любопытство сменяется удивлением, и Руи понимает: он дочитал до той самой сцены. До той, которая не нравилась никому.       — Ты хочешь использовать в этой сцене реактивный ранец?.. — он оборачивается на горе-режиссёра, выглядя немного растерянным после прочитанного.       — Да, хочу. Конечно, полёт можно показать с помощью различных спецэффектов и света, но разве не будет лучше, если актёр полетит взаправду? Это бы точно произвело большее впечатление на зрителей, — хоть Руи и волнуется, в голосе всё равно чётко прослеживается то, как сильно он горит этой идеей.       — Что ж, логика в твоих словах определённо есть... — Тсукаса пару секунд смотрит в пустоту, о чём-то размышляя, и после возвращает взгляд к Руи: — Но где ты собрался взять реактивный ранец?       — Из вон того угла гаража, — показывает взглядом на нечто под простынёй.       — Ты... — он цепляется за чертёж на полу, и пазл в голове начинает складываться. — Погоди, ты его сам собрал!?       — Не хочешь испытать его? Погода сегодня вполне лётная.       Он поднимается с дивана, идёт к своему изобретению и стягивает с него ткань, позволяя Тсукасе убедиться в том, что это была вовсе не шутка. Всматривается в его лицо, пытаясь понять реакцию на такое предложение, и ни капли не удивляется, когда отчётливо различает там страх. Хотелось даже на всякий случай обернуться и удостовериться в том, что его пугает именно обычный реактивный ранец, а не какой-то робот-убийца высотой несколько метров, о существовании которого не подозревает и сам Руи. Он тяжело вздыхает, в голове начиная отсчитывать секунды до банального и очевидного вопроса. Три, два, один...       — Ты вообще уверен в безопасности этой штуки!? Просто знаешь, лично я немного сомневаюсь в том, что реактивный ранец, сделанный руками ученика средней школы, способен не угробить меня!       Ноль. Впрочем, другого ожидать и не стоило. А сейчас он расскажет ему о всех мерах предосторожности, до последнего будет всячески давить, и в итоге Тсукаса просто сбежит отсюда. Руи годами отрабатывал этот сценарий и знает наизусть каждую реплику всех героев, даже если актёры всегда меняются и импровизируют. Ещё ни один человек не оказался изобретательным в придумывании дальнейшего сюжета, и Тсукаса, честно говоря, тоже не особо подаёт надежд. Но шоу есть шоу, и оно должно продолжаться. Руи просто не может взять и сказать "нет" прямо сейчас, развернувшись и подло сбежав со сцены, выказав неуважение к своим коллегам и зрителям, даже если никого из них на самом деле никогда не существовало.       — Я уверен в безопасности, Тсукаса-кун, в конце-концов, не в моих интересах пытаться "угробить" того, кто хоть немного заинтересован в моих идеях.       Тсукаса поджимает губы и ещё раз оглядывает конструкцию за чужой спиной. "Тсукаса-кун, видишь сценарии и чертежи на полу? В них-то и проблема": кажется, он начинает понимать, почему они являются проблемой. Наверняка он далеко не единственный, кому поступило подобное предложение об испытании, и, судя по тому, как он сам реагирует, можно понять, чем всегда заканчивались чужие попытки привлечь окружающих людей к своим идеям. Но ведь и правда: не в его интересах причинять вред кому-либо. Реактивный ранец — это не какое-то устройство для пыток, а просто способ сделать сцену в постановке в разы эффектнее. Он вздыхает, поднимаясь с пола. Бояться чего-то нового — вполне нормально, но это ещё не значит, что в нём самом не разгорается любопытство к тому, как эта штука работает.       — Радует, что ты уверен! Но учти: если я слягу в больницу после такого эксперимента, то это будет на твоей совести! — он старается выглядеть уверенным в себе, но никак не может сдержать учащённого сердцебиения.       — Погоди, так ты... согласен? — Руи незаметно щипает себя за руку, пытаясь найти подтверждение тому, что он не спит.       — Согласен! Давай, бери этот свой реактивный ранец, и пойдём во двор!       — А... Сейчас, я найду шлем и прочую экипировку!..       Руи чувствует, как дыхание мгновенно перехватывает, и он никак не может совладать с дрожью от восторга. Он действительно согласился, ему не послышалось! Вот, даже сейчас он спокойно стоит и ждёт, когда Руи найдёт всё необходимое! А Руи беспорядочно перерывает все ящики и коробки, роняет предметы, будучи не в силах удержать их в своих ослабевших пальцах. От этого неловко, но он не пытается скрыть своей немного сумасшедшей улыбки и расширенных зрачков. Он рад, непостижимо рад тому, что в него наконец-то не бросили смятой бумагой, а отнеслись с пониманием и интересом. Наконец-то он находит весь комплект экипировки и живо протягивает его Тсукасе:       — Вот, ты же разберёшься сам, как надеть, да? Или тебе нужно помочь? Ты только скажи! — его речь звучит гораздо быстрее и сбивчивее, чем раньше.       — Ты слишком сильно похож на съехавшего с катушек учёного! Тебе только белого халата не хватает, вот правда! — говорит вовсе не в упрёк и принимает защиту из его рук. — Я сам справлюсь, не волнуйся ты так!       — Прости, прости, — Руи неловко смеётся, стараясь хоть немного поумерить свой пыл, — я просто очень рад.

***

      — То есть, я должен взлететь примерно на семь метров и потом опуститься обратно, верно? — он ещё раз проверяет, насколько хорошо затянуты пояса ранца, чтобы поуменьшить свою тревогу.       — Да, всё верно, — Руи подмечает, как Тсукаса в сотый раз всё перепроверяет, и улыбается: — Что, переживаешь?       — Конечно переживаю! Семь метров это тебе не прыжки на батуте! — выдыхает, стараясь расслабиться.       — Ну, думаю, переживать уже поздно, так что просто наслаждайся ощущениями!       Он нажимает на кнопку, и Тсукаса даже не успевает осознать, как оказывается в воздухе выше, чем крыша дома. И, кажется, он гораздо выше крыши... Да тут метров пятнадцать до земли, что это за наглая ложь о семи была!?       — Эй, врун-изобретатель, как мне опуститься вниз!? — вопит, снизу слыша лишь звонкий смех. — Руи, не смешно!       — Забыл предупредить, что рычаг для спуска я ещё не сделал! — смеётся ещё громче, когда слышит злобные вопли. — Ну-ну, Тсукаса-кун, не паникуй! Лучше посмотри по сторонам!       Злобно фыркает, но всё же осматривается, и понимает, почему ему посоветовали это сделать. Конечно, не "город на ладони", но всё равно красиво и захватывающе... Если приглядеться, то можно увидеть школу, а вон там большое красно-оранжевое пятно... В этом парке он иногда гулял с Саки в детстве! Никогда ему и в голову не приходило, что ему удастся полюбоваться всем этим сверху. Что ж, может вся эта затея вовсе не плохая, и он даже рад, что действительная высота подъема оказалась выше, чем жалкие семь метров. Да и если подумать, то тут не так уж высоко и страшно... Постепенно всё начинает пропадать из поля зрения, и он плавно опускается вниз, даже разочаровываясь тому, что полёт оказался таким коротким.       — Руи, ты меня чуть до инфаркта не довёл! — всё же, он считает нужным хоть немного отчитать его. — Как можно было нацепить на меня ранец, при этом не сделав спуск управляемым!?       — Всё управляется вот этим рычажком, — Руи любезно указывает на нужную деталь, — но если бы я сказал тебе об этом, то ты бы не смог насладиться красотой вокруг, разве я не прав?       — Ещё и делаешь вид, что напугал меня из благих намерений! — заметив, что Руи переминается с ноги на ногу и вновь хрустит пальцами, он смягчается во взгляде, спеша успокоить его: — Но ты прав, этот испуг и враньё того стоили. Мне понравилось, да и я жив-здоров, поэтому не вижу причин даже пытаться злиться.       Внутри всё сжимается от этих слов, и Руи, кажется, лишается возможности мыслить как таковой. Нет, он просто не может поверить в то, что подобная выходка так просто сходит ему с рук. В начальной школе все одноклассники разом отвернулись от него, когда он выпрыгнул в окно со второго этажа, а ведь он тогда не подверг ни малейшей опасности никого, кроме себя! Да и себя, если хоть немного вникнуть в ситуацию, он тоже никакой опасности не подвергал: в конце концов, у него на плечах есть вполне рабочая голова. Но тут он дважды соврал Тсукасе, напугал его до полусмерти, а он его за это хвалит и заявляет, что ему понравилось? Так ведь... Так ведь не бывает, разве нет? Разве его не всегда будут шугаться, при этом вопреки страху отпуская в его адрес нелестные комментарии? Кто-то правда готов принять его таким, какой он есть? Вместе с его растрёпанными волосами, наперекосяк завязанным галстуком, кипой бумаг с его "странными" идеями и бардаком в гараже?       — Руи, ты... почему плачешь? Я сказал что-то не то? — Тсукаса теряется от чужой реакции, совсем не понимая, что ему делать.       — Спасибо... Спасибо тебе, Тсукаса-кун.

*****

      — Руи, ты мне нравишься. Нравишься не как друг.       Так вот зачем он позвал его на крышу сегодня. Камиширо не до конца уверен в том, в какой момент они стали... настолько близки. Вероятно тогда, когда Тенма чётко и твёрдо заявил о том, что его не колышет мнение других учеников насчёт того, что он общается с чудаком из параллельного класса. Или в тот, когда он оказался в нужном месте и в нужное время, чтобы отругать компанию, посмевшую завалить Камиширо оскорблениями и подставить подножку? Тогда он узнал, что Тенма вечно таскает с собой небольшую аптечку. До сих пор отчётливо помнит, как неприятно щипало, когда он обрабатывал его ссадины на коленках и ладонях, и помнит, как заботливо он заклеивал всё пластырями. Может, это и глупость, но Камиширо сохранил эти пластыри, наклеив их под стол: никто не знает об этом, зато он сам живёт с мыслью, что всегда можно лечь на пол и пялиться на обратную сторону стола с идиотской улыбкой. Или они стали близки в тот момент, когда Тенма стал всё чаще оставаться у него с ночёвкой? Настолько чаще, что даже оставил в гараже свои шорты и футболку, дабы каждый раз не таскать их с собой. Камиширо не был уверен ни в чём, кроме одного: с Тенмой не одиноко. Рядом с ним в груди всегда разливалось какое-то странное тепло, а уши нещадно становились красными. Его не хотелось отпускать домой, на уроки: никуда. Хотелось только взять его за руку и дойти вместе с ним до края Вселенной. Может, именно это и зовут "любовью". Он молчит, сверля бетон взглядом, переминаясь с ноги на ногу и смущённо улыбаясь собственным мыслям, позабыв о том, что на признание положено отвечать.       — Эй, Руи... Скажи хоть что-нибудь. Только будь честен, прошу, — Тенма оттягивает край чёрного пиджака вниз, явно напрягаясь от молчания.       — Я... — он смаргивает неизвестно откуда взявшиеся слёзы и поднимает голову, — я хочу с тобой... до конца жизни, Тсукаса-кун. Даже если так бывает только в сказках.       — Ты... Дурак, иди сюда.       Он широко расставляет руки для объятий, и Камиширо, не поднимая головы, делает пару шагов вперёд, наваливаясь на него всем весом. Он не имеет ни малейшего понятия, почему Тенме, которому в жизни открыты абсолютно все пути, приспичило полюбить парня, давно обросшего толстой коркой из зловонных слухов. У него не было ни малейшего преимущества перед кем бы то ни было: вечно уходит куда-то в свои мысли, говорит загадками и выглядит так, будто по дороге до школы на него напала стая бешеных собак, от которой ему пришлось отчаянно отбиваться. И, тем не менее, Тенма сделал выбор в пользу того, чтобы тестировать его изобретения, слушать увлечённые рассказы и с обречёнными вздохами каждое утро перевязывать галстук и хвост, в очередной раз ругая его за то, что он не помыл голову. Оказывается, кто-то готов не только принять его таким, какой он есть, но и полюбить. Похоже, мама действительно была права в своих словах о том, что Камиширо непременно найдёт своего человека. Он перестал в это верить, закрылся от всего мира, считая, что может прожить счастливую жизнь в гордом одиночестве, но сейчас он понимает, что без Тенмы под боком мир не был таким ярким. Без Тенмы походы в школу удручали, без него удручали и дни, проведённые дома. Без него было холодно и страшно, но Камиширо изо всех сил пытался представить себе, что всё так и должно быть, смирился с тем, что так будет всегда. Теперь он наконец-то смог познать, как на самом деле бывает тепло и спокойно. Он отчаянно хватается за его плечи, начиная неудержимо рыдать и трястись, будто иного способа выразить все свои чувства попросту не существовало.       — Руи, ну ты чего так ревёшь? — Тенма берёт его лицо в свои ладони, пытаясь вытереть слёзы.       — Я... — Камиширо шмыгает носом и с режущей сердце искренностью улыбается, — я просто люблю тебя, Тсукаса-кун.