Ещё ближе.

Температура воздуха кажется идеальной. Даже лёгкое дуновение ветра не тревожит пряди волос. Мир грез воспринимается как нечто невообразимое, выточенное искусно до предела. Такого, чтобы даже самый недовольный человек не имел возможности зацепиться за изъян. Аято совершает глубокий вдох, ощущая, как едкая боль пробивает голову от смены обстановки. И странным кажется отнюдь не пребывание в искусственном мире, а ощущение отдыха. Отдых не равен прокрастинации, но он для себя этого пока принять не может. Свободное время обычно протягивается в просторном кабинете, почти в обнимку со стопкой бумаг и беспорядка карточек и переданными от подчинённых словами. Очень непривычно не видеть меж пальцев линовальное перо, не чувствовать еле уловимого аромата свежих цветов, ощущать что-то вроде бездействия. Когда под кору мозга вбивается осознание свободы от приставучей работы и обязанностей. Клан в не менее умелых руках, нечего волноваться. А если и случиться что, не дай Бог, всё исправить можно. И не из такого выбирались. Да, причин для тревоги действительно нет. Ох, нет. Есть. Он мажет взглядом по виднеющейся фигуре. Такой знакомой. Такой идеальной. Ах, эти необычайные крылья... А нимб, отбрасывающий золотым, в свете источника сзади. Стройные ноги, что обтягивают светлые брюки и костюм, идеально сидящий по фигуре. Боже, те, на ком идеально сидит костюм, могут на полных правах зваться демонами... Оговорка. Но этот ведь ангел, да? Не совсем настоящий, но во взоре голубых глаз точно. Сандей размеренным шагом направляется вперёд. Переставляет ноги, клацая подошвой об плитку. Одна рука заведена за спину, создавая ощущения внушительной уверенности человека. А второй он машет. Спокойно, из стороны в сторону. Машет вместо громкого приветствия. И любому понятно, что слова не всегда служат подтверждением эмоций. Не обязательно кричать, демонстрируя радость. Или лить слёзы, оповещая о своей печали. В любом случае Аято может определить для себя степень того, насколько златоглазый рад приветствовать второго. — Где твой пиджак? - Бросает Сандей. Кажется, будто эти слова отскакивают прямо в лоб. И заставляют воскликнуть в ответ от недовольства. — Э? А где мое ласковое приветствие? - Он заламывает брови у переносицы и поправляет рубашку. — Просто выглядишь нелепо. Зачем ты каждый раз снимаешь его перед тем, как лечь в воду? - И это кажется резонным, потому что вид действительно кажется недостаточно презентабельным. Тем более стоя близь Сандей, который обычным человеком не кажется. Он больше смахивает на одну из лучших работ какого-нибудь известного, невероятно талантливого скульптора. Бледная, почти фарфоровая кожа. И Аято готов поклясться, что испытывает бешеное желание коснуться ее везде, своими горячими руками, чтобы согреть. Даже там, где она бережно закрыта одеждой. Не совсем важно. Хоть срывай, прямо сейчас. Главное коснуться, удовлетворяя собственные желания. Виснет пауза. Такая тягучая, словно патока вязкая. Но быстро разрывается от натиска мелодичного голоса. — Соскучился? - Вопрос звучит глупо и неуместно. В черных, словно воронье крыло зрачках - черти пляшут. Руки дрожат, хочется что-нибудь разбить, заорать. Сердце чешется, зудит желание нечто об пол приложить, ох какое ужасное ощущение. Но так нельзя, нельзя. Строго настрого себя в руках держать. Но ах, как хочется ведь, хочется... Тише, с-п-о-к-о-й-с-т-в-и-е. Подобие звёзд раздражает небеса. Они в тёмной глади в хороводах танцуют, утаскивая каждую вдаль. Ведут хаотичными линиями побок с луной, и от поверхности отражаются. Даже самое окоченевшее сердце когда-либо треснет. Жаром запылает, таким, что лёгкие изнутри обожжет. Но от тепла внутри хорошо станет, настолько, что всё невтерпёж. Поэтому Аято давит лёгкую улыбку, протягивая руку в сторону мужчины. Их глаза прикованы друг к другу. Правильно говорят: глаза - зеркало души. В них можно уловить всё. Самые яркие оттенки счастья и радости, заметить мелкие песчинки печали и даже выделить крупицы намешанного настроения... Все это выглядит так красиво, потому что в янтарных глазах Сандея отражаются звёзды, блуждают по всей поверхности и обрамляют сотнями мелких свечений. Светловолосый аккуратно перехватывает чужую руку снизу, медленно тянет ее к себе, и опуская голову - целует в тыльную сторону. Туда, где существует небольшая открытая часть, где не достают короткие перчатки, и рукав фиолетовой рубашки не мешает. Аято кажется, что чтобы мир рухнул, и восстановился одновременно, хватит лишь чужих глаз, мимолётного касания губ, и такой знакомой холодной руки. — Я очень... - Предложение обрывается. Сандей заставляет младшего невольно подавиться воздухом. Он обвивает руки вокруг чужой талии и утыкается носом в изгиб шеи. Смазанно целует прямиком в тускло выступающую вену и ползет подушечками пальцев по талии. Всё это вместе ощущается так сладко, что во рту пересыхает. Хочется чего-нибудь выпить скорее, утолив жажду. Или хочется Сандея... Для того, чтобы утолить голод подойдёт ещё лучше. Хочется - не обязательно когда значение ведёт за собой нагнуть где-нибудь, выбивая воздух из лёгких. Не обглодать кости до синяков на коже. А прижаться. Чтобы стало тесно и тепло. Чтобы дыхание замирало от ощущений толчков чужого сердца в районе своего. Чтобы щекой к щеке, слонясь мягкой кожей о чужую. Хочется так, чтобы изнутри грело. Способ любить кого-то — это легонько провести пальцем по его душе, пока не найдешь трещинку. И если по чужой душе посыпется бесконечное множество, то голубоглазый будет готов залотать каждую. Мгновения длятся целую вечность, тянутся, все сильнее и сильнее затягивая подобием купола лишь на двоих, от внешнего мира. — Очень сильно виснешь. - Лепечет Сандей, пока крылышки совершают некоторое подобие взмахов самыми кончиками. Пряди волос юноши колышутся от легчайшего дуновения ветра. Аято не отвечает. Улыбается мягко и оставляет крохотный поцелуй на щеке. Всё-таки не завис. В унисон с бессмысленными разговорами о повседневных вещах, протискивается время. Небо по прежнему бережно устраивает на себе звёзды. А атмосфера меняется, в отличие от течения жизни в мире грез. Сотни людей развлекаются, и их счастливые возгласы разбиваются эхом об фасады многоэтажных зданий. Юноши оказываются в просторной комнате на самом верхнем этаже постройки. Она достаточно минималистична, но в ней все ещё уютнее некуда. Светлые стены обрамляет интересная мебель, какие-то незамысловатые росписи и тусклые лучи искусственного света. А посреди комнаты стоит кровать. Огромная, аккуратно застеленная. Направленная на панорамные окна, что открывают возможность любоваться всем свысока. Кажется, будто и до кудрявых облаков рукой дотронуться возможно. Сандей улыбается, заваливаясь на кровать. Падает спиной в кипу подушек и взглядом улавливает тонкую тень. Слишком знакомую и родную. Слов не следует. Камисато падает рядом, чуть приподнимается на локтях, чтобы затем склонить голову вбок и поймать зрачками аккуратное лицо напротив. Мужчина бережно отодвигает пряди непослушных волос с лица златоглазого. Тело само по себе движется ближе, чуть ли не наваливаясь сверху целиком. Сандей позволяет лёгкому смеху вырваться из глубин грудной клетки. Как уютно. Тишина и покой тоже составляют компанию. Но отнюдь не навсегда. Быстро убегают, оставляя за собой малый след, когда глава клана впечатывается своими губами в чужие. Накрывает их и без разрешения скользит языком внутрь. Изучает изученное уже вторую сотню раз. Пока рука второго аккуратно ползет по крепкой спине. Тревожит аккуратно заправленную под брюки кофту. Поцелуй выходит смазанным, мокрым и недостаточно удовлетворительным. Так что Сан с особым натиском сжимает чужое бедро, заставляя перекинуть через себя одну ногу и в конечном итоге усаживает второго парня на свои колени. Аято мурлычет в ответ что-то совсем невнятное. Но по тому, как нежно он касается его крыльев можно ощутить явное согласие на любой перечень действий. Они разрешены только одному. Всегда. Но только одному. Что-то едкое саднит под самым сердцем, и медленными импульсами поступает в мозг. Нечто непонятное, но не до конца неприятное. Любовь должна не туманить, а освежать. Не помрачать, а осветлять мысли, так как гнездиться она в сердце и в рассудке человека, а не служить только забавой для внешних чувств, порождающих одну только страсть. Все это до жути колко и необъяснимо. Необъяснимо все, что ощущается. За исключением до визга мягких касаний. Сан тянется за новым поцелуем, и тут же получает ответ. Тонкие пальцы скользят по пуговицам, расстёгивают одну за другой, постепенно оголяя грудную клетку. За тонкой кожей еле прощупываются рёбра. Но при желании их все ещё возможно пересчитать, чуть надавив. Аято вплетает фаланги пальцев в копну волос, перебирает пряди одну за другой. Губами мажет по чужим, а свободную руку укладывает на шею. Поглаживает изгибы, будто не ощущал всё под собой тысячи раз. Страсть вьется по венам плющами, но капилляры шипами не собирает. Лишь валивается между, запуская новую груду ощущений где-то ниже района живота. И Сандей морщится от натиска всего, что наваливается разом. Он неохотно разрывает долгий поцелуй, и меж губами тянется донельзя тонкая ниточка слюны. Он мажет языком по своим губам и стягивает с партнёра остатки одежды, не обделяя вниманием так же и свое тело. Становится прохладно на миг. Тела жмутся друг к другу до возможности прочувствовать сердцебиение. Камисато что-то шепчет в чужое ухо, заставляя вздрогнуть невольно. Целует у основания одного из крыльев и ёрзает на чужих бедрах нетерпеливо. Старается устроиться удобнее. Так, чтобы взгляд падал в глаза напротив. Сан сдавливает в руке чужие волосы на затылке, заставляя откинуть голову. Льнет губами и языком к шее, параллельно удерживая терпкой хваткой за талию. Головка члена проезжается где-то между, и соскальзывает внутрь без предварительной растяжки. Толкается до основания, и выбивает беспорядочный стон. Аято мурлычет в чужих руках, отчаянно хватаясь за крепкие плечи, когда головка проезжается по комку мышц. От светлых стен отражаются несдержанные сдохи. То - в гримёрке, было шалостью. Теперь предоставлена возможность нырнуть, напитываясь сполна. Утолить свой голод по друг другу. Облизать, вжать, поцеловать, толкнуться, поцеловать, да просто хоть что-нибудь уже... Хорошо, когда все и сразу. Без резких движений, аккуратно, через чур мягко, чтобы уловить каждый вздох и каждый удар, пропущенный через сердечные сосуды. Кровь в венах стынет от взгляда на себе. От тесно сжимающихся внутри стенок и рваных стонов с обеих сторон. Сандей морщится, толкаясь глубже и резче. Языком проходясь по линии ключиц. Задевает за самое живое. Кусает плечи и на пару с нежностями лепечет на ухо что-то грязное, не предназначенное для чужих ушей. Голублвлллсый подмахивает бёдрами в чуждый такт. Скулит невольно, опускаясь ниже и касается Сана везде. Жадно цедит глазами каждый миллиметр тела. Вот - вот и вырвется гортанный стон от щекочущего явления прямиком под сердцем. Сан заваливает младшего на спину, проникая под новым углом. И перед глазами теперь, кажется, пляшут не звёзды, а яркие искры. Доводят с каждой секундой и приближают к разрядке. Кровать гнется под натиском отяжелевших тел, а силы медленно покидают тело, заставляя мышцы медленно изнывать. Оба подталкивают друг друга к одновременной разрядке. Мозг плавится, а тело прошибает дрожь. Пускает по спине табуны мурашек. Аято выгибается в пояснице, доводя кости чуть ли не до хруста, и кончает, пачкая впалый живот и чужую руку. Сандей валится следом, покидая чужое тело и заваливается рядом. Кутает обоих в край пышного одеяла и жмётся ближе, вздрагивающими касаниями всиляет нежность и шепчет тихое "люблю тебя", роняя чувственный поцелуй на губы второго.