fin de siècle.

«Глаза слепят фары, но не машин

Мы просто смотрим вверх.

Хотелось оставить след на память

Память о себе».

Убей меня Эйс! — След

Поводов доставать Диму в его рабочее время не было, но отчего-то хотелось прям до трясучки. Уже неделю Позов игнорирует любые попытки снова пойти на сближение и помириться, как взрослые люди. Стикеры и забавные видео в Телеграме он даже не отмечает реакциями, Рилсы, отправленные в Инстаграм, не смотрит, сообщения в Вотсаппе ограничивает отправкой документов по ближайшим рассмотрениям и апелляциям. Можно было бы поймать его в офисе, ведь по словам Иры: «Дмитрий Темурович работает от звонка до звонка», — но прямую беседу Антон, к сожалению, даже не рассматривает. Слишком затупит или застесняется, накидает полную корзинку неверных слов и пойдёт ко дну Титаником, въебавшимся в айсберг Диминой рациональности. Когда Шастун наконец-то отошел от эйфории выплеснутых эмоций и позволил Арсению подняться с пола в тот вечер, Позов сразу же утащил несчастного в ванную смывать кровь и оценивать повреждения, после чего он молча собрался, молча толчками в спину, направил Попова к машине и молча, с нереально громким хлопком, закрыл входную дверь. Умывать своё собственное лицо, растирая по нему остатки слез и соплей, Антону пришлось самому. И рассматривать костяшки правой руки, периодически разрывая тонкую корочку на образовавшихся ссадинах, пришлось также в гордом одиночестве. И смотреть дурацкую русскую мелодраму формата «ДА Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ», случайно зацепленную на одном из каналов, он был вынужден в соло. В общем, хуже быть не могло. Но есть и плюсы — многоуважаемого психотерапевта Дима тоже оставил без должного внимания. Шастун узнал об этом из короткого сообщения: «Поз не у тебя?», присланного в субботу. Кроме этого, кстати, Попов ничем не интересовался, не звонил, не записывал занудных голосовых на пять минут. Хотя их он и раньше никогда не записывал, так что невелика потеря — страх остаться без присутствия лучшего друга в своей жизни значительно сильнее. Значительно коробит. Скребется где-то возле сердца. Пятый гудок — может, у Позова суд. Шестой — определенно суд. «Абонент не отвечает, попробуйте перезвонить позднее». Механический голос начинает уже казаться насмешливым, поэтому Антон сбрасывает, не дослушав часть про автоответчик. Он вылезает из машины со всем вот этим грузом тяжелой потери и подожженной заранее сигаретой. Уничтожая её буквально за две затяжки, Шастун не совсем понимает, куда так торопится — сотня восхищенных девочек за минуту от него не сбежит… Потому что и прибегали-то они не к нему. Потому что он не идиот, и не собирается проводить свои заумные попизделки в настолько вычурных местах. Потому что он не Арсений Сергеевич… И в принципе, слава Богу. Любому из. Отойдя к мусорке, как цивилизованный гражданин, Антон отправляет туда сигаретный бычок. Сегодня, на третий день Оксаниной программы по изменению личности, Шастуну предстоит полный отказ от вредных привычек. Сегодня он выпил сотню виски для храбрости и выкурил уже четвертую. Впрочем, и в первый день со стремным названием «Я могу всё» он не смог ничего, и во второй — «День релаксации» — немного переусердствовал с работой, зарывшись в бумаги с головой, так что в целом, можно заявить, что некая закономерность в постоянных проебах всё-таки есть. Можно заявить, что происходящее очень логично и выверено, но дабы уберечь голову на плечах во время допроса Сурковой, Антону придётся называть это «помешательством», «неспособностью» и «подростковым бунтом против установленных ограничений», который пришел из ниоткуда и уходит в никуда. И кретином себя называть тоже придётся. Ладно, бывает. Проталкиваясь мимо тяжеловесного охранника в просторный холл лофта, Шастун нарушает ещё одно главное правило всего курса терапии, ведь почти сразу вцепляется глазами в Арсения, разглагольствующего о простых вещах с лицом номинанта Нобелевской. И с видом, будто он богом избранный. И в пиджаке от Yohji Yamamoto. Кра-си-вый. В принципе, меньшего ожидать не стоило. Напугав какую-то заучку, старательно выписывающую тезисы особенностей теории атрибуции, Антон, раньше нацеливавшийся присесть, уступает место девушке, которой писать не обязательно. Она только смотрит. Смотрит. Смотрит. Настолько плотоядно, что кажется, скоро начнёт пускать неприличное количество неприличных слюней. На мысли о других её телесных жидкостях Шастун не отвлекается чисто из стыда и неловкости, но твердо решает не садиться на стул, если незнакомка все же решит сменить своё место локации. Мало ли. Стены, кстати, режут взгляд своей нелепой выделкой под старину с искусственными кирпичами и деревянными вставками. Ревность, кстати, совсем не режет сердце своей нелепой выделкой под глупость с искусственной насмешливостью и долбоебическими попытками оправдаться. Антон, кстати, не собирается жалеть, что выбрался из дома (ведь теперь он наконец может выходить из дома, и даже желание такое имеется, вау), но жалеть о том, что притащился сюда — точно будет. Девушка рядом зашевелилась, перекидывая ногу на ногу в попытке схватиться за удачную позу, пока взгляд Попова слишком очевидно хватается за двухметровую фигуру ровно позади неё. Шастун выдерживает изучение себя, силясь не смутиться. Конечно, он не особо размышлял о том, что останется совсем незамеченным, но и так быстро палиться не хотелось. Шастун планировал сесть, а тут яблоку некуда упасть. Шастун вообще зря припёрся, его же не звали. Инициатива всегда ебёт инициатора. Антон сейчас — не ебёт, что вообще делать, кроме как уставиться в окно и не поворачиваться, пока вся эта чушь про ценность изучения сторон личности не подойдёт к законному концу. Ладно, окей, лекция не бредовая, на самом-то деле. Вполне себе стоящая, не занудная и даже удобная для конспектирования. Только вот девочка, пишущая возле двери, кажется, единственная из всех пришла ради знаний… Или это просто Шастун никого больше не заметил, потому что принял волевое решение — не драконить себя, что равно — не глазеть на ряды из идеально уложенных локонов и напомаженных мокрых губ. Антон принял волевое решение закрыть глаза и представить море. По рассказам Оксаны оно должно успокаивать, когда страшно. Оно должно шуметь. Море шумит объяснениями: — Наше мнение о человеке в обычной жизни приписывается также и его поступкам. Словами: — Эффект ореола — забавная вещь по своей сути, ведь хорошие люди зачастую получают незаслуженное оправдание своему негативу. Фактами: — В виду ограничения получаемой информации, мы можем определить только вероятные причины поведения другого человека, но ничего нельзя утверждать наверняка. Ну блять! Желание снова курить подпирает и толкает к двери, на ходу превращаясь в желание дать по съебам, но звонкие громкие аплодисменты выбивают из колеи. Остановившись рядом с каким-то парнем, вероятно единственным на всю площадь помещения, Антон хлопает вместе со всеми из уважения и очень зря — как только он поворачивается, его сразу же берут на прицел — Арсений коротко кивает и спускается со сцены. Попов с трудом движется сквозь толпу: руки к нему тянутся слева и справа, все шумят, толкаются. Потеха. Будто он не психотерапевт, а скандальный рок-стар нулевых. Будто он обратит внимание. Шастун ощущает некий укол самодовольства, сразу же пугается этого и просто прилипает к стене. Вот знал же, что все пойдёт под откос! Нет, надо было заявиться, покрасоваться, типа: «Смотри, какой я теперь проработанный, аж из квартиры выполз!». Низкий поклон тебе от твоей кукухи, Антон Андреевич! — Антон Андреевич! — Арсений протягивает руку, и несколько студентов, что пристроились сзади него, как за матерью гусыней, запускают процесс активного перешептывания. Вблизи заметно, что тонкие пластыри, перекрывающие ранки и швы на лице, противно выделяются своей желтушностью. Перешептывание становится интенсивнее. Шастуну, конечно, похуй, на сплетни, которые распустят какие-то девочки в каких-то там интернетах. Похуй, что скажут, если руку он так и не пожмет, ибо к касаниям пока не совсем готов. Похуй… погнали. — Добрый день! Прекрасное выступление, — Антон хватается за тёплую ладонь и резко понимает, что будет дальше, ведь Попов кардинально меняется в лице. Сосредоточенное фальшивое беспокойство позволяет ему безупречно лгать на публику. Повернувшись ко всей стае преследовательниц, он говорит: — Прошу прощения, мне нужно очень многое обсудить со своим коллегой. Любые интересующие вопросы разберем в эфире, так что не расстраивайтесь сильно, ладно? Вы же позволите мне несколько маленьких секретиков от вас? — толпа, до этого зашевелившаяся немного напряженно, начинает постепенно рассасываться. Последняя девушка уже вне зоны слышимости, но психотерапевт все равно зачем-то шепчет прямо в ухо, приподнявшись на носочки: — Ты бы знал, как я вымотан. — Представляю, — Шастун нагло врёт, ибо саму фразу проебал абсолютно беспощадно. Просто согласился по наитию, вдруг прокатит? И дело не в том, что у него проблемы со слухом… У него проблемы с Арсением и близостью. Проблемы с башкой. — Кстати, тебе правда понравилось? Я долго выбирал тему, — Попов отступает на шаг назад и сразу дышится легче. — Да, было действительно интересно. Ни слова почти не понял, конечно, но ладно, — Антон нелепо поправляет волосы и, натыкаясь пальцами на тонкую корку мусса для укладки, понимает, что делать этого не стоило. — Так сильно обворожила моя красота, что даже голову выключило? — да еб твою! Шастун, хоть убей, не знает, почему именно он девственно-неловко тушуется, но тушуется. Очень активно. Когда свекольная розовость уже почти добирается до кончиков ушей, он всё-таки находится с ответом: — Голова работала. Правда не в ту сторону, — очень тупым ответом, который тут же приходится исправлять, ибо бровь Арсения недоуменно ползёт вверх. — Нет, это не связано с тобой и твоей «красотой». Я вообще большую часть времени студентов рассматривал и оценивал общий интерьер. — И как тебе? Антон вглядывается в помпезную люстру, которая вообще ни к селу ни к городу, в современные стулья и тяжелые гардины на окнах: — Ну такое. — Мне тоже не нравится, — Попов кивает, и неожиданно срывается в сторону гардероба. — Ты уже выбрал, куда мы сейчас пойдем? — А мы должны куда-то пойти? — Ты проехал половину города, чтобы послушать, как я распинаюсь за Хайдера? — Арсений натягивает пальто, и смотрит при этом так, будто на ответ даже не рассчитывает. — Вряд ли. Да, действительно вряд ли. Тут что-то другое. А может быть и нет. Если бы Антон сам знал, нахуя приехал, было бы в разы проще, ведь можно было бы обрисовать адекватное оправдание или хотя бы вкинуть что-то ядовитое. Ну или… — Здесь поблизости есть неплохой ресторан, но там слишком много людей в это время, — Попов копается в телефоне, раскручивая Гугл карты то влево, то вправо. — Это плохо? — Это нехорошо. Кто вообще ходит на свидания в слишком людные места? Стараясь не поперхнуться на слове «свидания», Шастун корчит вроде бы невозмутимое лицо, пытаясь предположить: — Подростки, например, ходят, и те, кто после тридцати немного ёбнулся в квизы и настолки. — Вот видишь, — Арсений снова подходит близко, заставляя подрубить контроль на максимум, дабы не дернуться, — ты уже не попадаешь в первую категорию, я ещё чудом не попадаю во вторую. Значит, нужно искать альтернативы. Антон упорно не хочет ничего искать. Не хочет никуда идти. Не хочет разочаровывать Попова ни с выбором ресторана, ни с выбором вина в ресторане, ни с выбором на чьей тачке ехать. Пешком не пойдешь — далеко. И вообще на улице отчего-то минус девять градусов, погода мерзейшая. И он знает место, где совсем безлюдно. И он терпеть не может ебаные риски, но… — Хорошо, поехали. Только я за рулём. Арсений защитно поднимает перед собой руки в перчатках: — Даже не претендовал.

***

Вождение успокаивает. Шастун в целом любит всю эту историю с долгими поездками под оглушительную музыку, но сейчас маршрут займёт максимум минут двадцать, а в салоне тихо, как на кладбище. Нервно. Неуютно. Попов записывает какой-то кружок для своих обожателей, как только усаживается в Тахо, но больше не произносит ни слова ровно до момента, пока не понимает, куда они направляются: — У нас следственный эксперимент? — Чего, блять? — Ты везешь жертву на место происшествия. — А ты считаешь себя жертвой? — Антон тормозит на очередном светофоре, но даже голову в сторону пассажирского не поворачивает. — Да я и происшествием-то это не считаю. Просто показалось, что стоит тебя поддеть. Был ещё один способ — шутка, вроде: «Я не сплю с людьми на втором свидании, поэтому не понимаю, какого чёрта мы едем к тебе домой». — Шутка? — Шастун придирается к словам только ради компенсации издевок над собой. Арсений улыбается так, что хочется одновременно и газ в пол вжать, и остановиться на обочине, чтобы помолиться. Не выбрав ни один из этих вариантов Антон просто плавно трогается на первой секунде зелёного. — Но вообще, если считать каждую встречу свиданием, то у нас уже четвертое и можно подумать в этом направлении, — Арсений, видимо, слишком ждёт взрыва. Слишком ждёт реакции или хотя бы банального: «Заткнись», — но проблема в том, что Шастун в рот драл всю эту историю, поэтому только руль сжимает крепче, сглатывает и выдает: — Ну, четвертое… Да, это кардинально все меняет. Он пытается думать о чем-то отстраненном, не накручивать себя заранее на тему: «А что мы на самом деле будем делать?», но в размышления снова врывается Попов и снова с какими-то требованиями: — Как зовут твоего врача? Оксана? Кивок. — Пришли мне адрес офиса, я ей отправлю какой-нибудь презент за роскошную работу. Например… — Цветы? — Антон наконец набирается смелости и встречается с насмешливыми горящими глазами. — А она любит цветы? — А тебя когда-то ебал этот вопрос? — Шастун снова концентрируется на дороге, краем уха улавливая неравнодушный теплый смех. — Здесь ты прав. Значит, действительно придется собирать букеты. — Ты осторожнее только, она шарит за значения этого всего. Там, тюльпаны — о верности, розы, блять, о страсти и вся эта чушь. — Вообще-то тюльпаны — о большой, чистой любви, — слегка поправляет Арсений и затихает, видимо выкупив по ухмылке Антона, насколько феерично и тупо себя разоблачил. — Да ладно, расслабься, Арсений. Я все равно считаю это бредом. — Большую чистую любовь? — задело. Ой, как его задело. — Язык цветов. Попов только хмурится с какого-то хрена выглянувшему зимнему солнцу и заботливо опускает Шастуну козырек. Ещё минуты три он возится, ощупывая карманы на наличие чего-то интереснее, чем сам Антон, а после спрашивает: — Любишь театр? И спрашивает: — Любишь рыбу? И спрашивает: — Любишь кофе? И ответы на свои вопросы каждый раз дает абсолютно противоположные ответам Шастуна: «А я обожаю». «Мерзость, терпеть не могу». «И как ты выживаешь с утра?». Ни одного попадания. Уже на парковке возле дома Антон понимает, что при текущем наборе знаний об Арсении, с едой он пролетает, как фанера над Парижем — они разосрутся ещё на этапе открытия Деливери. Жрать, кстати, хочется жутко, до колик в сведенном желудке и просящейся икоты. От стресса, наверное. Текущие обстоятельства в противовес адекватности убеждают Шастуна хотя бы попытаться: — У меня холодильник пустой, а я дико голодный, — домофон пищит, и дверь лязгает, разъединяя магнитный замок, — ты не против доставки? Неожиданно Попов воодушевляется, даже вспыхивает как будто изнутри: — Я все сделаю. Только ничего не спрашивай и не предлагай денег. Мелочность разрушает благородство. Ох тыж ебать! Антон закатывает глаза и примеряется к уровню своей всеядности, пока лифт уныло тащит их на восьмой этаж. Скорее всего Арсений закажет что-нибудь чрезвычайно дорогое и с одной стороны, ничего не предлагать взамен — больше похоже на признак дурного тона, чем отправка пары тысяч на карту. С другой — так похуй. Хочет выделываться и впечатлять? Пусть. Положительных впечатлений в Шастуновской жизни уже давненько не бывало. Мало того, что начать диалог в самой квартире как-то не выходит, так ещё и Попов залип на кухне, маленькой тряпочкой протирая пыль со столешниц. Запретить ему это делать? Без ругани не обойдется. А почему надо без ругани? Потому что Оксана так сказала. И группа психологической поддержки ребят с проблемами эмпатии так сказала. И группа с клиническим уровнем депрессии — тоже. — «А что если у тебя уже есть все, что тебе нужно?» — подаёт голос застывший в дверном проёме Арсений. Он машет карточкой аффирмации на сегодня, и Антона почему-то корежит. — Положи туда, откуда взял. — Хорошо-хорошо, если это что-то личное, ты просто скажи… — Я просто и говорю, — Шастун трёт лицо отчего-то вспотевшими ладонями. — Положи. На секунду Попов исчезает, но после все же являет своё величие обратно в гостиную: — Скоро приедет курьер. Гарантировать, конечно, ничего не могу, но тебе должно зайти, — он приземляется на кресло, утыкаясь в телефон, будто и поговорить больше не о чем. — Если там какая-то молекулярная кухня, тебе следует сходить к ЛОРу. Я говорил, что голодный, а не ебанутый. — Я и не пытался тебя оскорбить, — Арсений фыркает как-то по-кошачьи, поворачиваясь полубоком. — И даже понимаю ситуацию, ведь я сам с утра выпил только одну чашку кофе. Кроме того, молекулярная кухня очень часто имеет в составе всякую морскую или рыбную дрянь. Мне такое не подходит. — А я думаю, что не отказался бы от рыбной дряни, — Антон сам не понимает, какую эмоцию хотел вызвать, но считывает отвращение и остаётся доволен собой. — Тогда подумай ещё и над фактом, что противоположности притягиваются, — поводья управления разговором снова возвращаются к психотерапевту. Вау. — Притягиваются. Но жить вместе не могут, прям не уживаются, ага. Обреченная тема и пятое, и десятое. Если подобное действительно работает… — Шастун смотрит на Попова самым оценивающим из своих взглядов и сам понимает, что никаких «если» быть не должно. Точно притягиваются. Не может же быть такого, что только его одного во всем мире, несмотря на все различия, как магнитом вперёд хуячит, но… Он же упертый, правда? Правда. Поэтому и завершает фразу криво и косо, просто чтобы с самим собой не спорить: — В общем это абсолютно проклято. Лучше бы они отталкивались. — Так оттолкнись, — Арсений будто съеживается как-то больно, не отлипая взглядом от экрана айфона, и кресло становится ему не по размеру. Слишком громадное. Ай. Антон действительно следует совету и отталкивается.Отталкивается от подлокотника, чтобы встать и открыть дверь. Бедняга из Яндекса, наверное, уже палец себе в кровь стёр о звонок. Шастуну не хотелось бы крови. Не сегодня. Тем не менее, пакет из «Перекрестка» с какими-то птичьими ногами Антон перенимает на странных эмоциях. Ему кажется, что где-то ошибка и стоит спросить Попова, что за карусель из приколов тут происходит, но когда он сталкивается с ним на кухне, изо рта вместо предъяв падают сокрушительные разоблачения и хуевые воспоминания: — Я не наши взаимоотношения имел в виду! Но так действительно было бы удобнее, ведь я как-то раз притянулся к противоположности, и вся эта ебатория закончилась отвратительно. Да и соулмейта к такому, как я, вообще не должно существовать в природе… Не должно было… И… — Ну, я вполне реален, — в подтверждение, Арсений даже подхватывает какую-то банку с крупами и демонстративно крутит ей в воздухе. На расписной крышке английские фразочки про счастье. Сбоку суровым черным маркером подписано русское: «Гречка». — И мы можем не продолжать разговор. Хотя если ты решил откровенничать, то я буду тебя очень внимательно слушать, но тогда не приготовлю ничего, так что выбирай — духовная пища али мирская. — Что это будет? — Шастун наконец прощается с пакетом, опуская его на стол, и отходит на безопасное расстояние, с которого вероятно не видно чуть покрасневших ушей. Вот эта вся чепуха про «слушать внимательно» всколыхнула что-то на уровне «я тобой дорожу» и теперь ему до ебаного неудобно. Прям стыдно. И за себя, и за то, что сейчас он скорее всего пропускает высокопарное описание кулинарного шедевра уровня Мишленовских рестиков. — В общем, блюдо называется Coq-au-Vin, и готовить его проще, чем кажется, — Попов со знанием дела подхватывает железную миску. Ему удивительно подходят эти французские, блять, слова. Удивительно подходит огромная, чуть ли не на всю столешницу, доска для разделки. Удивительно подходит нож. Стоп. — Не хочу смотреть. Эго рассыпется, не соберу потом, — отличная отмаза. Прям совсем не палевная. Улыбаясь, как идиот, Антон сбегает в гостиную и вместо томительного ожидания чего-то охуевшего от поварских навыков психотерапевта испытывает панику, повторяя дыхательную практику номер шесть. Номер четыре. Номер восемь. Вспоминает слова Сурковой и вспоминает, по какой схеме стоит пить дневные транквилизаторы. Закинув пару крохотных таблеток, несущих за собой огромное спокойствие он выжидает ещё пятнадцать минут перед новыми вопросами: — А почему ты вообще решил готовить? — Мне же надо тебя влюбить. Не терплю невзаимности, — параллельно данному раскаянию Арсений посыпает нарезанным беконом цыплячью тушку, совсем не отвлекаясь. А зря! Заявление-то нихуя себе! У Шастуна к этим словам прям клокочущая ненависть. Он даже краснеет. От гнева. — Ой, всё. Будто ты часто с «невзаимностью» сталкиваешься, чтобы так выебываться! — Это комплимент? — это загон в ступор. — Нет, реальное положение вещей, — и пока Попов не начал затирать про гиперболизацию, Антон уточняет: — На мой взгляд, — но через секунду также успешно сдаётся: — Ладно, комплимент. — Спасибо, — Арсений закидывает кусочек черри в рот, и улыбается, будто только что взял Грэмми, — приятно. Ну круто! Ну здорово же! Жалко только, что самому Шастуну очень так себе. Он садится за стол, и бессмысленно меняет солонку с перечницей местами несколько раз. И чего вообще Попов такой добродушный? Всепрощающий, блять. Как святой. Стоит себе, что-то режет, напевает под нос. Будто это не он буквально неделю назад прижимал пачку пельменей к лицу, выслушивая обеспокоенные увещевания Позова на тему: «Так же нельзя! Совсем спятил?». Будто не он здесь болен. И по факту-то действительно не он. Хотя это даже не болезнь, а скорее расстройство имени Арсения Попова. В общей медицинской классификации имеет множество названий от фиксации до помешательства. От тяги к насильственным действиям до сексуального фетишизма. Сквозь бред и терминологию прорывается вопрос со стороны плиты: — По твоим ощущениям, как идёт терапия? И жестокая правда не сдерживается: — Оксана таскает меня по кружкам самодеятельности для нытиков и настоятельно рекомендует чаще дрочить. — И больше ничего? — Могу ещё названия лекарств продиктовать, поможет? — Антон как-то резко взмахивает руками, цепляя сахарницу, и спокойно наблюдает, как она летит вниз. Драматическое падение не впечатляет Попова от слова совсем, и он только хмыкает, снова увлекаясь перемешиванием чего-то. Что ж. Шастун вздыхает, «копит энергию в голове, не позволяя ей расплескаться по телу» и шлепает в ванную за веником и совком. У робота пылесоса от такого количества сладостей жопа слипнется, так что пусть отдыхает. А ещё, кстати, физический труд облагораживает и позволяет отвлечься. По крайней мере, должен.

***

В квартире отчего-то холодно, а вот еда подаёт все сигналы, что она горячая. Даже слишком. Золотистая запеченная корочка ножек исходится паром, идеальная сервировка напоминает ресторанную. Тут бы за обе щеки уплетать, а завтра на весах расстраиваться, но почему-то Антона тянет сказать: — Аппетит пропал, — и отодвинуть тарелку. — Я вижу человеческую ложь. — А я суды присяжных всегда выигрываю, хорошо плаваю и имею разряд по шахматам, что с того-то, Арсений Сергеевич? Кстати, ещё я научился не пихать свои таланты всем и каждому в ебало. Попов отвлекается от каких-то печеных овощей, щурится, жмурится и протирает ладонями глаза: — Я имел в виду, что вижу, как у тебя губы поджимаются от количества слюны. Не выдумывай лишнего, мы действительно можем просто поесть. Молча. Но я пойму, если ты хочешь уйти в другую комнату. Употребление пищи — достаточно деликатный процесс. — Да какой, нахуй, деликатный процесс? — Шастун бьет кулаком по столу, и попавшая под раздачу вилка звенит слишком жалобно для вилки. — И это риторический вопрос, даже не пробуй пояснять. Я этой психологической мути больше не вынесу, у меня её и без тебя навалом. — Ты сам пришел на лекцию по психологической мути, — Попов просто подводит коротенькую черточку, которая огромным росчерком проходится по сказанному ранее, и снова утыкается ножом в петушачью ногу. Шастун зависает, как неопытный водитель перед реверсивным светофором и какое-то время просто пялится без смысла. Без стыда. Без совести. Арсений будто по таймеру смотрит одну минуту в тарелку — одну минуту на собеседника. Жует незаметно, не чавкает, не хлюпает. Окей, без претензий — у него это деликатный процесс. Возвышенный, блять. Грациозный. Антон нервно теребит край джемпера, жуёт щёку изнутри, глотает считанные психотерапевтом слюни и, подчиняясь вчерашней карточке с советом: «Первая мысль — верная мысль», вбрасывает: — Просто оно такое красивое, что не знаю, как подступиться. Неправильно это всё. Надо было заказать бургеров, они всегда собраны, хуй пойми, как. — Да ладно, ты неплохо справляешься с красивым, — Попов мимолетом прикасается к пластырю возле виска и продолжает подбадривать: — Попробуй. — Сам попробуй, — удивительно, но… штиль. Вроде и отсылка была, и подъебка была, и воспоминания должны быть, а будто стерло. Стерло и смело́. Раскидало и развеяло. Шастун расслабленно наблюдает, как чужие руки тянутся к нему в тарелку, делят уложенное мясо на практически ровные мелкие куски и подвигают её ближе. — Спасибо, мам, — вырывается само. И добрая улыбка в ответ от Арсения тоже привязывается сама. Курица невероятно вкусная, но через все это обилие лимонного сока, розмарина и ещё какой-то совсем неизвестной травы пробиваются оладьи, жаренные на сливочном масле. Пробивается мамино ворчание за нелепые тройки и крики за тройки заслуженные. Классный поворот событий! Просто отличный. Вос-хи-ти-тель-ный! У Антона теперь не голова, а мешок, набитый историями из детства. Становится жесть, как неловко, будто и не было этих десятков лет взросления, денег, секса, социальных статусов и прочей поебистики. Будто была только та сраная отчаянная влюбленность в пятнадцать и ничего больше. Каждая деталь тех «отношений раз и на всю жизнь» всплывает, аки аварийная подлодка. Че там было? «Поесть молча»? А вот хуй там плавал. Второй кусок чего-то картофельного до рта не дотягивается. Рот уже занят словами: — Я однажды ещё мелким девочку ударил, а она оказалась — не та. — Мы точно будем тему поднимать? — Попов отвлекается от тарелки, и видно же, что у самого свербит… или не видно? Шастун, так-то, не эксперт в физиогномике. А сама физиогномика, так-то, даже не наука. — Я просто верил, что она — должна быть той. А в тебя не верю. Точнее, в то что ты — это ты, и ты вот такой вот весь, — Антон! Че за муть? Адвокат же, сука, со стажем. Соберись. — Снова комплимент, только чуть похуже? — Это подводка, помолчи. В общем, не знаю, как так вышло. Тебя, кроме меня, есть, кому любить. Должен быть ещё кто-то. Бывают тройные пары? — Тройные пары — даже звучит нелогично, — Арсений морщится, поправляет свои злоебучие очки и с трапезой заканчивает. Ноги ставит как-то криво, бежать что ли собрался? Глазами вцепился — значит, нет. Черт знает. — Черт знает, что мне с тобой делать. — Любить, ценить, хранить, — Попов поднимается, по-хозяйски убирает свою посуду и будто даже не понимает уровень сложности этих слов. Не понимает, что в данной игре Шастуну своего безмозглого персонажа до прохождения чего-то подобного ещё полгода прокачивать на более низких мобах, типа привыкания, занятий йогой и устойчивости к антидепрессантам. В общем, нихуя Арсений не понимает. Да и Антон-то недалеко ушел, ведь он в душе не чает, почему вместо страха или гнева разжигается азартом. Щёки полыхают, губы наконец размыкаются: — Окей. Мутная тема, мутнее я даже в суде не видел, но надо любить — буду. Только вот не понимаю, чем я заслужил ваше графское высочество? Чего ты приебался? — Все еще по старым граблям? Серьезно? Прямо нужна причина! Как-нибудь безусловно — совсем нельзя? — Попов поворачивается, будто неуязвим, но Шастун ведь тоже не пальцем деланный! Не-а! Шастун усвоил основы психологии и даже прочитал книжку про пубертат. Шастун знает, что «безусловно» — это только от родителей. Шастун догадывается: — Ты сейчас проворачиваешь какой-то психотерапевтический трюк, который вы в институте проходили? Типа, докторскую пишешь по влюбляемости в себя? Статистика нужна? — и, конечно же, ни разу не кажется тупым, выдвигая настолько мощную теорию. — Что? — И у тебя, и у Оксаны во всем Вселенная виновата, все происходит безуслосновно и определенно потрясающе, ведь так должно быть, и никуда не деться! Знатоки хуевы! Первое впечатление, второе, третье… — Аж целая Вселенная, ого! Очень интересно. И, да, я не приёбывался, Антон. Совсем. Ты сам записал в календарик адрес, сам же по нему приехал и сам же меня сюда привёл, а могли бы… прогуляться. Я хотел бы прогуляться, — слава Богу, что эту изобличительную речь психотерапевт толкает куда-то в сторону серых штор и не видит ярко-алых щек. Слава Богу, что он мастер переводить стрелки и крутить людьми во все возможные направления. Благослови Господи Арсения, аминь. После застольной молитвы, прочитавшему её, положено начинать есть. В этот раз действительно в звенящей тишине.

***

Шастуну полезно гулять. Шастуну даже нравятся спектакли, на которые Попов скидывает ссылки. Шастун даже радуется, что очень удобные билеты могут достаться — в противоположных концах зала. И даже можно успеть к самому началу, если выехать в ближайшие пятнадцать минут, но… хочется лежать на диване и пялиться в телек — в этом загвоздка. Новости по федеральному каналу вещают про какую-то новую болезнь где-то в Африке, и это с одной стороны плохо, а с другой — пока что все равно. Африка же далеко. А вот Арсений тут, рядом — в этом тоже загвоздка. Антону приходится дебильно подгибать ноги каждый раз, если вдруг психотерапевт начинает возиться. Раньше он никогда не жаловался на свой рост, но сейчас желание уменьшиться вдвое трётся о заднюю сторону бедра теплым боком ебучего Попова. И это уже не загвоздка — это пиздец. Сайты мебельных предлагают диваны чуть ли не до трёх метров в длину, а вот здравый смысл предлагает сесть. Здравому смыслу, конечно, ноль доверия, ведь он подводит через раз, но и вот так вот уже… — …невыносимо, — Попов шарится руками по журнальному столику и даже заглядывает под него. Что ищет — хороший вопрос. Хорошими вопросами, по мнению Шастуна, принято поддерживать диалоги, поэтому он произносит: — Что ты потерял? — Пульт. Невыносимо уже: «Здесь люди умирают, а вот тут — уже умерли, и вот вам прогноз погоды». Я вообще обычно от подобного отстраняюсь. Можно было бы завозмущаться на тему важности осведомленности в такое тяжелое время, но транквилизированный Антон как-то забыл, умел ли он когда-нибудь возмущаться вообще, ведь Арсений тут сидит с таким лицом, будто его буквально тошнит от ведущей и её нежно-розового костюма. Тошнит от поставленной речи. Тошнит от всего. И становится похуй на осведомленность и любые важности — Шастун нажимает на стрелочку вверх, вытащив пульт из-за спины. Канал «Спас» — не спасает, приходится жать еще раз. «ТНТ» — Попов снова куксится. «СТС» заставляет его чуть расслабиться, но здесь уже Антону неинтересна какая-то там мелодрама с МакЭвоем. «Карусель» и скачущие по экрану разноцветные зайцы, вызывают такое осуждение во взгляде психотерапевта, что переключить приходится моментально. По «2×2» кривая картонка аллюзии на Трампа падает замертво и покрывается красной краской. Шастун останавливается, убирая пульт снова за спину. Для лишней уверенности на Арсения даже не смотрит — ну его, пусть корчит там свои рожи, «Саус парк» от этого хуже не станет. Попова крутит минуты две, потом он успокаивается минуты на четыре, а через десять, на титрах, все же выдыхает с облегчением: — Вот, все. Оно кончилось. Переключай… — Это марафон, — неожиданно жестко (даже для себя) обрывает Антон. — Тогда поищем ещё что-нибудь. Здесь совсем конченная озвучка, у меня уши сворачивает в трубочку. — Ты ещё оригинал не слышал. — Кому вообще может нравиться нечто… подобное? — Арсений наконец сдаётся реальной причине, слегка утомленно морщится, но наседать от этого не прекращает: — А, стоп, ты прям фанат, да? Ну извини за несовпадение взглядов на искусство. Что ещё тебе нравится? Мультики про дружбу? Волшебные летающие пони? Шастун нервно дергается с ироничности. В институте он проглотил залпом все сезоны «волшебных летающих пони» и слабая злость прорывается на поверхность закусыванием нижней губы. — Ладно, это детская история про что-то доброе, ничего плохого в ней нет, но здесь… — на экране, в который психотерапевт тычет пальцем, Эрик Картман выступает перед классом с речью, разобрать которую Антон пока не в состоянии. — Отсылки на религию, политику и ежесекундно, я даже подчеркну — е-же-се-кунд-но кого-то убивают случайные персонажи. Это настолько фантастично, что даже говорящим лошадям придется подвинуться, — Попов пространно фыркает, на какое-то время, залипая в драку между двумя рисованными женщинами. — С другой стороны — провокация агрессии гипотетически повышает рождаемость. Шастун давится до невозможности сладким чаем, пытаясь построить цепочку фактов, которые привели слишком ученого Арсения к такому выводу, но отказывается от этой идеи почти сразу: — Это с чего бы? — Наш мир так устроен. Мы находим соулмейта через насилие, и дальше… влюбленность, свидания, свадьбы, большие загородные дома. Дети или собаки. Переведу для тебя: происходит «вина Вселенной и впечатлений», — Попов усмехается очень намекающе и даже неприятно. Холодно. Приходится укутаться в капюшон худи, чтобы спросить: — То есть ты хочешь сказать, что я совсем ебанутый? — Нет, конечно. Я даже так грубо не выражаюсь, к твоему сведению, — снова усмехается, но чуть помягче. Подружелюбнее что ли. — И все же… — Да стой ты, блять! Рождаемость-то здесь каким боком? Все остальные, кроме поехавшего меня, встречаются со своим суженым-ряженым и двадцать два сезона Саус Парка забывают, да? — Антон подскакивает по-клоунски резко и садится чуть ли не впритирку. Ошибку он свою замечает, но лишние движения здесь не нужны, поэтому оставляет все, как есть. — Вроде того. — Им прямо совсем не хочется своему соулмейту по морде заехать? Хотя бы немного. Чисто из интереса. — Не-а, — голова Арсения строго мотается из стороны в сторону. — Чувство принадлежности и желание комфортного будущего берут верх. — А что тогда им хочется делать? — Шастун взмахивает руками и крутится волчком, пытаясь найти чуть более интересный предмет в комнате, чем глаза Арсения. Сейчас они хитрые, странные. Сейчас они горят вот этим «чувством принадлежности». Сука. — Давай, расскажи, а то у меня, бракованного, всё не по плану пошло. Что хочется делать, Арсений Сергеевич? Подарками заваливать? Сразу на колено вставать? Признаваться в безмерной любви? Антон падает обратно, больно ударяясь головой о подлокотник. Бок Попова снова греет жопу, но уже как-то плевать. С чего он бесится — Шастун не ответит даже какому-нибудь ФСБшнику в темной комнате: просто бесится, и все тут. Не может же быть, чтобы вот так беспрекословно! Абсурд! Их мир, в отличие от мира «дружбы и магии» — про отсутствие этих составляющих. Может, не полное, да (приходится исключать тех, кто комфортно себя чувствует на встречах одноклассников и тех, кто считает себя экстрасенсами), но отсутствие. От-сут-стви-е. И тут вот такое заявление. А главное — от кого! От Арсения Сергеевича Попова, психотерапевта, психолога, врача маминой подруги, опыт работы которого лезет из всех входящих и выходящих. Антон не то чтобы чувствует себя дураком — он-то с соулмейтами тоже сталкивался. И в зале суда нет ничего дружелюбного и точно неприемлемо нихуя колдовского. А ещё, Антон не то чтобы совсем выпал из реальности, но минус в том, что фрустрация не успевает закончиться раньше, чем его слегка прижимают к дивану. Тело парализует, пока мозг пытается шустренько сообразить, где он и что с ним. Мозг — уникальный орган, работающий с потрясающей скоростью, но Арсений почему-то быстрее — быстрее нависает, быстрее находит чужие губы своими, быстрее прикасается, оставляя что-то мокрое и слегка липкое — бальзам, наверное. Психотерапевт следит за собой, чего тут удивляться? Вот Шастун и не удивляется. — Ответ на твой вопрос. Что-то такое им хочется делать, — а теперь Антон разрешает себе охуеть. Он неловко трогает руками контур губ, но липкое и мокрое почему-то не стирает, а машинально слизывает. Действительно бальзам. В основе вишня или клубника, или… Никаких эмоций кроме страха. Попов непривычно краснеет, поправляет волосы, прячется в кружке, хотя Антон твердо уверен — кофе давно кончился. Аналитика напополам с ЦНС наконец подключаются к оцениванию масштабов катастрофы, но все, что они выдают — сплошная беспросветная ахинея. Всплывают десять снов к ряду, в которых Арсений стеснялся, двадцать снов, в которых целовал значительно увереннее и ебучая карточка: «Только человек, не боящийся смерти, имеет право нести смерть». Она выпала Шастуну в прошлый четверг. Херовый был денёк. Да и этот не лучше! Нести смерть, к счастью, несильно тянет, но вот иметь право — хочется до зубовного скрежета. Или это челюсть свело из-за начала панической атаки? В любом случае, нужно как-то отреагировать — не сидеть же посреди этой драмы, как долбоеб. Стоит выразить искренние чувства. Передать натуральные эмоции. Не врать, в конце концов, и вылепить из мечущихся по сознанию слов нечто, вроде: — Знаешь, Арсений Сергеевич, я с детства очень трусливый и от такой неожиданности сбежал бы, но… — Но? — Попов сидит уже на другом краю дивана, будто заранее прожил десяток исходов. Будто видит насквозь, только… с резкостью своих движений просчитался. Ему тревожно. Ну еще бы. Антон был бы рад его успокоить, утешающе похлопать по плечу, например, но для этого нужно включить руки и ноги, заставить их двигаться, перемещаться. Долго все это, да и договорить надо: — Но сейчас не могу. Это же моя квартира, правильно? Значит, ты беги.