сломай меня.

— можешь использовать меня по своему усмотрению, даже предать в подходящий момент. использование и предательство — это всего лишь способы обмена. но я не веду дела в убыток и надеюсь, ты… не разочаруешь меня.

***

      — я надеялся, что ты, как человек, имеющий низкий уровень эмпатии, не будешь смотреть на меня этими противными жалостливыми глазами. но во время нашего последнего разговора, к сожалению, я увидел в тебе эту слабость. думаешь, я не оставил в прошлом все, что было когда-то моей кошмарной реальностью?       бархатистая, но ядовитая игла чужого голоса попадает под кожу, прорывает тонкий ее слой с беззвучным треском, заставляя все тело предательски напрячься и замереть в тягучем ожидании. тишина затягивается, дышит томно своей безучастностью возле мочек ушей, сжимает крепкие ладони на грудной клетке. веритас чувствует скрип собственных зубов за плотно сжатыми губами, покуда позволяет взгляду медленно изучать обстановку вокруг себя. ему потребовалось всего лишь раз покинуть свой номер в отеле на жалкие пятнадцать минут, чтобы, в итоге, застать непрошенного гостя посреди некогда блестящего порядка. сейчас тут, в прочем, всевластие захватил безудержный хаос, проявившись в каждом углу. отголоски его стараний звучали в разбросанных повсюду вещах рацио, перевернутом навзничь столе, цветы с которого уже лежали на полу, вместе с разбитой вазой, в луже воды, и испачканном грязью неизвестного происхождения ковре. среди дребезжащего бесчинства восседал его создатель — авантюрин собственной персоной. как ожидаемо.       — признаюсь, я удивлен, что такому малообразованному человеку, как ты, знакомо значение термина «эмпатия». кто же тебе его поведал? — одновременно со своими словами, веритас плавно начинает движение, проходит вглубь номера, не сводя рубиновых глаз с нежданного посетителя. ему не требуется много усилий, чтобы понять, сколько стараний было приложено, лишь бы вывести его из эмоционального равновесия, поэтому, вопреки чужим стремлениям, выражение его лица остается непоколебимым. хотя мысленно он позволяет себе поморщиться в отвращении — такое поведение было до смешного глупым, практически детским. неужели действительно возможно полагать, что разбитая ваза, между прочим, собственность отеля, как-то побеспокоит его? — и кто позволил тебе зайти в мой номер?       — ты не знал? умение считывать чужие эмоции — очень полезная вещь в азартных играх. очевидно, что я прекрасно с этим знаком. а ты не так умен, как кажешься, — губы авантюрина растягиваются в лисьей ухмылке, в тайнике которой прячется оскал дикого зверя, затравленного и вывернутого душой наизнанку. как бы он ни старался прятать едкий запах прогнившей, жалкой душонки за дотошно терпкими, дорогими духами, от своей личности сбежать не мог. об этой его личности рацио осведомлен слишком хорошо, так что давить в ответ на правильные кнопки, чтобы побольнее сделать, оказывается не сложнее игры с маленьким ребенком. именно поэтому преимущество до последнего сохраняется за ним — попасть глубже под кожу этого человека гораздо проще, чем пропустить его под свою. — к тому же, нет ничего плохого в том, чтобы зайти в твой номер. разве друзья не могут заходить друг к другу?       — вот как, — взгляд веритаса становится жестче словно по щелчку пальцев. несмотря на хладнокровное спокойствие, застывшее льдинами в венах и капиллярах его организма, наглое и самонадеянное поведение этого человека начало вызывать легкое раздражение. это было плохим знаком, поскольку сохранение ясной головы, не загрязнённой эмоциями и лишними чувствами — главное условие для победы в конфронтации. избавиться от авантюрина нужно было как можно быстрее, свести разговор к минимуму и постараться не пересекаться впредь. вероятно, это будет не так сложно: если правильно подобрать слова и дать ему понять о своем нежелании контактировать, он должен будет его оставить и поискать себе другую цель, с которой можно будет ввязываться в ворох проблем. расстояние между ними сокращается за пару широких шагов, и вот рацио склоняется над его лицом, смотрит пристально в глаза, пока его голос гремит насмешливой и снисходительной издевкой. — так ты заработал столько только на азартных играх? и со всеми своими друзьями ты играешь? мне просто любопытно, какого рода эти игры…       короткого жеста рукой и многозначительного взгляда оказывается достаточно, чтобы заставить спичку разгореться пламенем пожара. как и следовало ожидать, авантюрин действует молниеносно, стоит только словам достигнуть его ушей и осознанию стукнуть тревожным звоночком: его руки смыкаются на складках чужой одежды, а лицо искажается в злобной гримасе. как жалок. как предсказуем. рацио с трудом сдерживает внутри растущую волну отторжения, хотя позволяет себе ухватиться за запястья этих рук, чтобы грубым толчком убрать их подальше, ликвидируя все возможные соприкосновения. это раззадоривает ярость авантюрина больше, цепляет его эго, корчащееся в предсмертной агонии паники и злобы, давящееся пеной ущемленности, так что происходящее перерастает с простой перебранки в подобие драки. хаос упивается животным всплеском эмоций, растет в своем чревоугодии, увеличивая размер личных владений, и вот уже диван с грохотом переворачивается под яростным противоборством двух тел, попадающиеся под руку вещи разлетаются до тех пор, пока в шумовую завесу не врывается рваный, дрогнувший вздох.       веритас задерживает дыхание, застывает в порыве неконтролируемой попытки сделать оппоненту больнее, когда находит свои руки сжатыми в кольцо вокруг чужой шеи, а их обоих — на холодном полу возле упавшего дивана. собственные пальцы кажутся незнакомыми, когда с таким остервенением держат до жути тонкую шею, грозясь сломать ее в одно движение, и пока вернувшаяся высокомерная тишина надрывно звенит в ушах, он поднимает взгляд выше, находя глазами лицо авантюрина. это было почти безумием, но в кладези лиловых зрачков тяжким бременем застыл искренний страх, какой невозможно было спутать с иными эмоциями, и всё-таки, даже когда его волосы и одежда превратились в сплошной беспорядок, он не прикладывал ни единого усилия, чтобы освободиться из смертельной хватки. несмотря на панику и проступающие от недостатка кислорода слезы, в его лице читалось что-то еще… что-то сложное, а вместе с тем пугающее, похожее на горькую усмешку со сквозящей игривой досадой. такой вот он на самом деле.       — ну давай, жестче… задуши меня здесь и сейчас, — на тонких губах распускается хрупкий, бледный цветок ухмылки, полный тягучего яда, но не отравляющий при этом никого, кроме него самого. слезы разбиваются пойманными в клетку пташками о дрожь ресниц, их осколки сбегают трусливо по щекам, и он с вызовом смотрит на рацио. — ты же хочешь этого, так сделай… — рука вытягивается и касается с фальшивой нежностью щеки веритаса, рисует мягкие узоры на коже подушечками пальцев, от чего голова идет кругом, а мироощущение рассыпается в пепел. ворох противоречий оглушает, тяжелая вода осознания гудит в ушах и заполняет их, давая лишь с трудом удерживаться за шепот здравого рассудка. такой послушный и такой уязвимый авантюрин был проявлением его истиной личины, не слишком надежно спрятанной за кучей дорогих вещей, роскоши и вызывающего поведения. это не было удивительным открытием, но все-таки держать его в своих ладонях таким образом, прямо сейчас, когда дверь плотно заперта, а вокруг ни души, до одури неправильно, будоражаще и заманчиво. — что это за улыбочка?.. — нервная фраза с коротким смешком срывается с приоткрытых губ, но оказывается заглушена беспомощным вздохом. веритас давит на его шею сильнее, теряя контроль и поддаваясь мерзости желания сломать и раскрошить его в один миг. — стой…       — помолчи и посмотри на себя сейчас, — безумие закрадывается в рванной ухмылке, рубин глаз мигает багровыми оттенками, как только тело на полу, наконец, сопротивляться начинает, ерзает в жалкой попытке сбежать. один грубый хват ладонью в области талии заставляет его затихнуть в слепой покорности, ведомой шоком и удивлением. — посмотри же… лежишь здесь в своих дорогих одеждах на испачканном полу. умоляешь, чтобы тебя снова сломали. и откуда в тебе столько гонора, если привык стоять перед всеми на коленках? — рука соскальзывает с его шеи, давая возможность втянуть кислород и собрать осколки раздробленной гордости, затем скользит в ленивом жесте вдоль груди и ниже, останавливаясь на пояснице. неторопливых движений оказывается достаточно, чтобы у жертвы дыхание сбилось, застряло удушающим комом в горле, не позволяя и слова против сказать. довольно занятная реакция для того, кто так отчаянно стремился вывести веритаса на эмоции, а потом притих, поджав пушистый лисий хвостик. неужели, сейчас замешаны только его личные интересы? — мне просто интересно… ты ведь не девственник, верно?       — если хочешь сделать это, то сделай уже, — рацио едва успевает закончить свои слова, как его прерывает нервная и рваная речь авантюрина, грубая фраза которого служит вполне однозначным ответом на поставленный вопрос. уязвимость пропитывает всю его оболочку: в том, как краснеют кончики его ушей; в том, как он сжимается, словно мечтая уменьшиться и спрятаться; и в том, как озлобленно он скрипит зубами в порыве необоснованной агрессии — сам на это напросился. вместе с тем впечатляют его отчаянные попытки скрыть все эти тревожные флажочки, даже когда на его шею вновь оказывают давление, не давая ни одного полноценного вдоха сделать. — если все понял, то не медли, — его пальцы тянутся к лицу рацио вновь, но на этот раз их перехватывают, и оба запястья оказываются прижаты к полу над его головой. он ничего не говорит больше и лишь послушно наблюдает за чужими действиями, отдаваясь в этот странный, неправильный момент всецело тому, кого должен ненавидеть.       веритасу не нужно повторять дважды: ему и с первого раза было плевать на его мнение. длинные и холодные пальцы мучительно медленно проникают под его рубашку, прикосновение к разгорячённой после драки коже вызывает ощутимую разницу температур, пускающую дрожь по податливому телу. этот глупый идиот даже не пытается скрывать свои желания, извивается на пыльном ковре, так что его пиджак сминается под спиной, серьга путается во взъерошенных волосах, а в глазах явно читается только единственная нужда. мерзкий. он просто хочет достигнуть удовольствия, здесь и сейчас, поставить на карту свою гордость и честь, размозжить самого себя по дну порока, лишь бы узнать это чувство вновь. мерзкий и грязный. но рацио ведется, смотрит в спрятанные под полуопущенными ресницами голодные глаза и ведется. вряд ли найдется хотя бы одна причина отказаться от шанса поставить эгоистичного и богатого обмудка на место.       блядская талия в собственных руках кажется до скрипящей пошлости хрупкой, ткань дорогой рубашки неоправданно легко поддающейся и разрывающейся от короткого движения, звуки, срывающиеся с его губ — и того хуже. веритасу бы кляп импровизированный соорудить из остатков рубашки авантюрина, да заткнуть бы его хорошенько этой, теперь уже, тряпочкой, но соблазн посмотреть на то, как беспомощно он будет пытаться затыкать самого себя, лишь бы не призвать людей из других номеров посмотреть на такую картину, гораздо больше. сколько было у него партнеров? почему же он захотел попробовать это вновь уже с ним? как сильно был уверен в том, что план сработает? тысячи и тысячи вопросов крутятся в голове, подталкивая пробраться под его сознание и вывернуть полностью наизнанку в поисках ответов, но веритас не делает этого. не из жалости, нет. просто это как-то глупо, когда есть возможность взять его здесь без лишних слов. он разберётся во всем потом, если потребуется.       в слепых попытках доказать существование остатков своей гордости, авантюрин тянется вверх, в поисках поцелуя. чужие губы кажутся тёплыми и мягкими, но столкновение с острыми и жестокими зубами рушит приятное впечатление. во рту у обоих остается металлических привкус, пряность стремления причинить друг другу боль разжигает животную жажду получить больше. веритас позволяет себе выпрямиться и полюбоваться на запыхавшуюся жертву, чьи губы испачкались кровью, дыхание превратилось в хаотичные всплески коротких вздохов, смущение же окрасило щеки в глубокие оттенки розового. стремясь ухудшить его положение и надавить на его беспомощность сильнее, он разводит ноги авантюрина чуть в стороны, заставляет согнуть их в коленях и располагается между. блуждающие ладони останавливаются на ширинке его брюк, но замирают в томительном ожидании согласия. это единственная привилегия, которую он дарует ему, и единственный шанс для них обоих удержаться на краю, подальше от точки невозврата.       — неужели наш высокомерный игрок правда готов сделать это? прямо здесь, на полу, а не на, хотя бы, уютном диване? не думаешь, что будешь потом жалеть? — голос полон снисходительности и насмешки — ни капли жалости или сожаления. он сам виноват, что впутался во все это. и все-таки маленькому лису с повеления руки добросердечного властителя предоставляется возможность сбежать, поджав хвост, и реабилитироваться. доходить до крайности ведь совсем не обязательно. но авантюрин явно не тот человек, который знает, что такое тормоза: играть на больших ставках с возможностью потерять все свое имущество до последнего цента — вот его стиль жизни. он бежит от осторожности, с опьяняющей беспечностью поддается азарту и соблазну, впутывается в рискованные ситуации, потому что только это все даёт ему вкус существования. именно поэтому в ответ на вопрос его глаза загораются нездоровым весельем, а быстро появившаяся корочка на губах трескается, заставляя их кровоточить вновь, когда безумная улыбка украшает лицо. даже капля здравого смысла была бы для него смертельным ядом.       — ты что, струсил? думаешь есть хоть что-то, о чем я жалею? хотя, если нашему великому гению противно или страшно потерять девственность, можешь оста...       издевательский тон голоса быстро сменяется едва слышным всхлипом, и сказать, что веритас наслаждается этим изменением в его лице, это абсолютно ничего не сказать. его пальцы вальяжно скользят под чужое нижнее белье, соприкасаясь кратко с мягкой кожей его живота и вызывая россыпь мурашек в беспомощном, обездвиженном теле. именно тут было его место — не на роскошном диване казино среди толстосумов и придурков, верящих в преобладание эфемерной удачи над жесткой реальностью и стремящихся проиграть все свое состояние за один вечер, но на ледяном полу в запертой комнате, без единого права на действие или восстановление гордости. здесь фортуна скалила свои позолочено-гнилые зубы, заходилась в хриплом смехе и оставляла несчастного без единого шанса; здесь управлял всем лично он, веритас рацио, и он собственными руками душил этот мерзкий призрак, не позволяя даже обмануться ее оазисными надеждами, вырывая на корню любую возможность на его отступление. вкус власти сладко вяжет на кончике языка, каждый вдох приятно щекочет небо рта, так что останавливаться больше не хочется.       — хм, почему же молчишь? кажется, ты хотел мне что-то поведать. или я зря слишком переоценил тебя и твою волю, решив, что ты способен в действительности произнести что-нибудь стоящее? — пальцы левой руки грубо смыкаются на скулах авантюрина, не позволяя ему никаким способом избежать зрительного контакта, багровые зрачки с упованием наблюдают за растущей похотью в глазах цвета вереска, спрятанных под веером ресниц, но содержащих в себе значительную силу. он не собирался сдаваться и подчиняться, даже когда на тонких губах продолжала проступать алыми каплями кровь, а из одежды на нем оставалось все меньше и меньше элементов. это радовало — сломайся бы он быстрее, и игра утратила бы весь интерес, пропал бы азарт. но видя упрямство в его глазах, веритас отказывался отпускать его так быстро. — уверен, что не собираешься мне ничего сейчас сказать?       провокация работает так, как надо: авантюрин, в попытке пару слов язвительных произнести, раскрывает рот, куда тут же проникают два пальца мучителя, прижимают к нижней части рта язык, превращая его речь в неразборчивые бормотания, отчетливо в которых слышится лишь раздражение, но суть и вербальное содержание остаются неизвестными. одновременно с этим, рука достигает чужого возбуждения, скользит вдоль всей длины с жесткой, крепкой хваткой, не проявляя щадящей осторожности или нежности — нужда в них явно отсутствует, покуда, если бы он находился в поиске таких ощущений, то ни за что не пошел бы за ними к этому человеку. это не было секретом: рацио для всех вокруг казался холодным, не проявляющим ни капли внимания в сторону чужих эмоций, что читалось как при первом впечатлении, так и после. очевидно, быть уничтоженным и смешанным с грязью — вот к чему стремился авантюрин, поэтому так жадно впивался зубами в пальцы, не сдерживая влажных звуков наслаждения от ощущения грубых прикосновений на своем члене.       поверхностные, короткие вздохи смешиваются между собой, сплетаются в неразборчивое мычание, пока нить слюны собирается возле уголка его рта, а ноги беспомощно подгибаются сильнее — рука веритаса нещадно набирает темп, скользит во всей длине, крепче перехватывая у основания и не давая даже лишнего мгновения на передышку. превратить его в грязное месиво было проще, чем он ожидал, и эта податливость даже заставляла нарочно помедлить, сжимая член у самого верха, чтобы посмотреть, как развратное тело авантюрина начнет биться в дрожащих конвульсиях, выпрашивая большего. правда, несмотря на то, что его тело кричит громче его самого, он бесстыже язык высовывает, кусает сильнее пальцы, щекочущие глотку, пытаясь искорки гордости соскрести в кучу и продемонстрировать их угасающий свет. рацио не терпит наглости от своего заложника, издает гулкий звук в ответ на дерзкое поведение, вынимая пальцы резким движением из капкана зубов, но не в знак пощады, а для дальнейших действий. боксеры авантюрина, добавляя антуража и так наведенному хаосу, оказываются отброшены куда-то в сторону, его ноги — ловко разведены шире в стороны. одно движение, и его голос ломается до задушенного всхлипа, рассыпается на звуки повыше прежних.       — я буду ждать от тебя сотню благодарностей за мой акт доброй воли и желание растянуть тебя, — рацио изо всех сил старается звучать высокомерно и безэмоционально, но вид этой ломкой беспомощности и нужды в его ладонях заставляет дыхание немного сбиться в растущем предвкушении дальнейшего, пока едкая, полная садизма ухмылка ползет по губам. это было плохо, терять контроль было нельзя, но ликование по поводу своего превосходства затуманивало разум, дарило сладострастные поцелуи распухающему эго, задерживая в ловушке дикости желаний. мерзость, гадость, наслаждение, безумие — все мешалось между собой быстрее и быстрее на колесе ослепляющей похоти. — ты вполне узкий. у тебя точно кто-то был прежде? — во рту пересыхает окончательно, голос ломается до рычащего хрипа, пока на лбу проступает испарина, и из-за нее волосы липнут к лицу, когда он склоняется ниже, наслаждаясь гаммой наблюдаемый эмоций.       — нахуй сходи, — емкий ответ на обе фразы заставляет веритаса рассмеяться со сквозящим в голосе удовольствием. еще недавно этот человек мог выражаться более самоуверенно, вступал в длительные конфронтации и отказывался признавать свою точку зрения проигрышной, но в такой позиции едва ли мог адекватно сформулировать что-то кроме жалкого оскорбления. значит, он на верном пути. его пальцы чувствуют жар внутри авантюрина, проскальзывают глубже, ловко задевают нужные точки, вырывая с губ полураскрытых что-то уже близкое к стонам. темп их движения постепенно растет, чрезмерно вульгарный влажный звук заполняет тишину комнаты, а рацио не делает ничего, чтобы предотвратить его, поскольку от этого партнер по безумию сжимается сильнее, лицо покрасневшее пытается спрятать. рацио дает ему поблажку, позволяет скрыть гадость своего истинного нутра за ладонями, но продолжает ритмичные толчки внутри, удерживая стальной хваткой за поясницу на месте. — прекрати... я не кончу от одних пальцев, — нотки напряжения сквозят в голосе авантюрина, пока он предпринимает попытку сбежать и увернуться, доказать свою способность продержаться дольше. однако, очевидно, как близок он к тому, чтобы сломаться окончательно. и без этого раздутое эго рацио обретает необъятные размеры, стоит ему заметить пульсирующее возбуждение, прикосновение к которому подталкивало авантюрина пытаться отодвинуться вновь.       как же сильно он хотел этого. но как же сильно ненавидел собственное существование, истерзанное и измученное, волочащееся никому ненужным бельмом в толпе родившихся с золотой ложкой во рту: его на дух не выносили мелкие сошки из зависти раздирающей, а птицы высокого полета смотрели на него снисходительно сверху вниз. отчаяние, одиночество, пустота накапливались тяжким бременем усталости, подталкивающей перестать притворяться счастливым или чистеньким — его душа стенала и просила вернуться в привычную грязь, умыться вдоволь ненавистью своей и чужой, принять родную отвратительность, не вымываемую никакими водами шикарных ванн. веритас понимает это все слишком хорошо, полярные абсолютно ощущения собираются в полости рта, пока он подбирает подходящие слова, лишь бы не выказать душевной мягкости — к сожалению, даже он не был настолько жесток.       — ха, действительно? — рацио вынимает пальцы, уступает его желаниям, оставляя в стороне идею помучить его и поиграться с ним дольше — времени было слишком мало. хотя посмотреть, как он мог бы задыхаться, пытаясь не кончить от одних лишь пальцев, было бы точно отличным развлечением. ладони неторопливо скользят по бедрам, смакуя тактильно каждый сантиметр кожи, изучая с пристальным вниманием. авантюрин наблюдает с приоткрытым ртом, словно пытается угадать последующие действия, подготовиться к возможным ощущениям хотя бы морально или отступить, если потребуется. вот только отступить ему никто не даст: не тогда, когда оглушенный наслаждением от своего превосходства веритас ерзает на месте из-за легкого неудобства — собственное возбуждение неприятно дергается, мечтая хотя бы освободиться из капкана брюк. — не хочу повторять свои вопросы, но мне нужно знать, ты точно готов? ты словно сломаешься сразу же, как только мой член окажется в тебе, — его голос грохочет тяжело и горячо над ухом авантюрина, пока пальцы медленно расстегивают ширинку. он следит за его реакцией внимательно, изучает пристально странный блеск в ярких, уже переполненных похотью глазах, а потом роняет тяжелый вздох и выпрямляется — нет, о здравом рассудке здесь не может идти и речи, спрашивать что-либо бесполезно. — тогда убедись, что будешь достаточно тихим.       крепкий хват на лодыжках, короткий рывок, и авантюрин оказывается в абсолютно беспомощном положении, с закинутыми на чужие плечи ногами, широко разведенными, теряя ускользающую из-под пальцев возможность даже в сторону двинуться. рацио проводит вновь пальцами по его коже, по бёдрам, по ногам, рассматривает, любуется, наклоняется вперед без предупреждения, касается теплым, влажным языком по внутренней стороне бедра, оставляет тонкий след слюны, а за ним — метки зубов и синеватые засосы. жертва почти с ума сходит от внезапных ощущений, дергается, продолжает лицо прятать в колыбели ладоней, однако расценивать эти жесты как акт жестокости становится все сложнее и сложнее. тем не менее, никто об этом не упоминает, не произносит истину вслух, чтобы не разрушить фантомный, обманный мирок мученика и мучителя, созданный с целью завуалирования правды. улыбка закрадывается на губах, и после пары поцелуев, оставленных напоследок, он выпрямляется, ищет отброшенные в сторону штаны авантюрина, из кармана которых достает презерватив. безмолвно лгать друг другу становится практически невозможно.       — ты полагал, что я найду это, верно? — он нарочно вертит находку в пальцах перед его лицом, шуршит крошечной упаковкой многозначительно и словно правда ждёт ответа, хотя в этом более нет нужды. маленькая вещичка становится позорным вещественным доказательством намерений авантюрина, является неоспоримой, грязной уликой, подтверждающей истинность его желаний, так что у него не остается слов, оспаривающих голые и позорные факты. он раскрывает губы в попытке сказать что-то, но замолкает, и — о, боги! — на его щеках снова возникают розоватые пятна смущения, на этот раз такие яркие, практические алые. рацио чуть не теряет дар речи вместе с ним, душит внутри себя нежную улыбку, наклоняется вперед и роняет мягкий, полный бархатной, едва уловимой издевки, вздох над его ухом. — я не сделаю тебе больно. — это звучит как слащавое, клишированное обещание, от которого гения могло бы уже вывернуть дважды прямо здесь, но он не сожалеет о своих словах: авантюрин нуждается в этом маленьком акте заботы, и это обескураживающе очаровательно.       истина, о которой никто из них не разглашался, лежала на поверхности ладони. авантюрин бежит от осторожности, с опьяняющей беспечностью поддается азарту и соблазну, впутывается в рискованные ситуации на протяжении всей жизни. и все-таки... на самом деле, когда дело доходит до риска, его руки безудержно дрожат, спокойное лицо скрывает панику с примесью страха неизвестности расклада карт судьбы, и даже если он буквально умоляет сломать его полностью, в глубине души покоится надежда на мягкость и хотя бы толику нежности, которая позволит ему почувствовать себя чем-то большим, чем просто куском использованной плоти. он все еще был омерзительным и жалким, рацио все еще не мог понять, почему этот человек так мечтал о саморазрушении, но его душевное противоречие было отчасти интересным, поэтому ломать такой объект сразу стало бы варварством или, по крайней мере, кощунством.       посему он тратит бесценное и важное для них обоих время на то, чтобы надеть презерватив, не отрывая взгляда от розовеющих щек и ушей авантюрина, покрепче фиксирует его ноги на своих плечах, позволяя себе слегка подразнить его, прикасаясь головкой к его сжимающемуся входу, чтобы смазать своим уже немного сочащимся предэякулятом. тот натягивается хрупкой струной, замирает в предугадывающем бурю беззвучии, заглушая даже свое дыхание, пальцами, облаченными в перчатки, вцепляется в ковер под собой и выжидает, словно маленький зверек, предполагающий нападение хищника в ситуации невозможного спасения. мелодия его стонов резонирует с крупной дрожью в теле, вызываемой медленным, плавным толчком. ощущение его, сжимающегося со всех сторон, такого теплого и влажного, немного вызывает необъяснимое головокружение, туманящее хлопьями своих серых облаков ясность последних мыслей. веритас выжидает короткие мгновения, во время которых заботливо гладит его живот под рубашкой, пытаясь играючи примерно прикинуть, как далеко сможет внутри достать, позволяет тем самым авантюрину привыкнуть к ощущениям и размеру. после этого, он снова делает плавные толчки, так что комнату заполняет мед чужого, раздробленного в сладкую карамель голоса.       жертва трепыхается на ковре пойманным в сеть лисенком, пытается куда-нибудь деть свои маленькие лапки: то хватается за взъерошенную мягкость ковра, то скрывает лицо, выражающее панику удовольствия, то на полпути к тому, чтоб хватить веритаса за запястья и украсть у него толику контроля, задерживает руки в воздухе, поглощенный массой ощущений. наблюдать за этим, за тем, как он ломается и крошится — одно удовольствие. поэтому рацио начинает более уверенные толчки, крупные ладони впиваются пальцами в худые ноги, держат их беспощадно на одном месте, не позволяя двинуться, и с каждым разом он становится все более точным и резким, находя лучший угол и темп. чувство наслаждения постепенно становится более отчетливым для них обоих, и их рваные вздохи и стоны резонируют между собой в апогее беспорядка, пока карусель извращённых удовольствий набирает обороты, разгоняется, мелодией своего скрипа заполняя пространство комнаты. животное наслаждение деструктивно влияет на разум, опустошает голову, являя, вследствие, лишь биологические инстинкты обоих, выливает правду о скрываемом под кожей вожделении, разрывая в клочья шаблон их выстроенных фальшивых личностях.       — вот каким ты являешься на самом деле? не можешь и дня справиться без чужого члена? может мне всю корпорацию позвать, чтобы они посмотрели на твое прелестное личико в такой момент? уверен, многие из них мечтают увидеть то, как ты падаешь в грязь и телом, и душой, — грубые, грязные речи без капли жалости или вины обжигают уши авантюрина, заставляют его сжаться и спрятать лицо в изгибе своего локтя. в это время ладонь веритаса снова смыкается вокруг его тонкой шеи, большим пальцем нарочно давит на кадык, тогда как ногти другой руки нещадно сминают его талию, оставляют синеватые следы от грубой хватки. высокомерный, наглый смех вяжет в ушах, яд удовольствия распространяется по телу, покрывая тонким слоем тягучей пенки тумана обзор на лицо доктора. рацио беспощадно нажимает на все самые больные точки, вскрывает все потаенные слабости и толкает к краю, с головой погружая в теплые волны удовольствия.       авантюрин разрывается вдоль и поперек, не находит сил сфокусировать внимание хотя бы на чем-то конкретном, мечется, но по итогу является лишь добровольной марионеткой в его руках. он чувствует стыд, смущение, отвращение к себе, стеснение, противоречие, возбуждение, удовольствие, наслаждение, желание и тонет, тонет, тонет бесконечно в этом всем, не пытаясь спастись. он снова закрывает глаза, позволяет себе погрузиться в темноту наваждения, упирается руками в предплечья веритаса и отдается с головой удовольствию. жар сжигает изнутри, ощущение каждого толчка и того, как его растягивают изнутри, словно превращая внутренние органы в кашу, будоражит слишком сильно, отдается в уже ноющей от боли пояснице, пускает дрожь по телу и заставляет поджать пальцы на ногах. рацио не дает ни секунды передышки, перемещает обе руки на его бедра, чтобы, насильно удерживая их на месте, грубо вбиваться все жестче и жестче. от такого перед глазами брызгами мигают звездочки, колкая боль мешается с наслаждением, распаляет его сильнее, и он сжимается еще больше, ощущая приближение к пику. они сгорают в пламени страсти, хватаются друг за друга, отбирая последние вздохи, снова сталкиваются хаотично губами, стукаются зубами, путают между собой пальцы, конечности, жмутся кожа к коже, стирая границы между плотью тел. авантюрин голос до хрипа надрывает от мазохистского удовольствия, а у веритаса не остается ничего, кроме звериного желания выбить из него всю душу.       — подожди, я!.. — авантюрин не успевать сказать ничего кроме этого, вгрызается зубами в ребро своей ладони, оставляя красноватый, слюнявый след на ней, чтобы сдержать звонкий стон. словно в насмешку над всеми их отрицаниями и взаимной ненавистью его достижение кульминации, пачканье собственного живота горячим семенем, заставляет веритаса сжать до скрипа зубы и, не в силах больше сдерживаться, спешно выйти, кончив в презерватив. на несколько секунд переполненная стонами комната погружается почти в гробовую тишину, прерываемую лишь попытками восстановить дыхание, выраженными в частых, тяжелых вздохах. никто не произносит ни слова, никто не позволяет себе установить зрительный контакт или прокомментировать произошедшее — накопленный пузырь противоречий, лжи и недосказанностей натягивается слишком сильно, грозясь лопнуть и вылить наружу всю нежеланную подноготную. никому это было не нужно, лишняя морока с распутыванием нитей взаимоотношений была очень некстати, но игнорирование слона в комнате становилось уже слишком явным. — спасибо за проведенное время, док. — авантюрин первый разбавляет тишину, спешно возвращает свою одежду на место, следит за тем, как то же самое делает рацио, а затем натягивает на лицо свою избитую и уже не вызывающую никакой веры улыбку. — было весело.       — да, вполне. — сухой ответ становится более, чем ожидаемым. презерватив летит в заботливо предоставленную в номере урну, скрываясь там и унося за собой парочку страшных секретов. рацио ведет ладонью по своим растрепавшимся волосам, смотрит с нечитаемым выражением лица и медлит. в полости рта, прямо на языке крутится множество подходящих слов, начиная кратким и дежурным вопросом о его состоянии и заканчивая неуместной правдой. алые глаза сканируют чужое лицо, ищут намек на подсказку к правильному ответу, но фальшь его улыбки разбивает все надежды. они оба уже сделали в этой игре свой ход, обернуть вспять что-либо было невозможно. оставалось лишь двигаться по накатанной, притворяясь незнакомцами, деловыми партнерами, врагами — кем угодно, кроме нуждающихся друг в друге любовниками. авантюрин мог бы найти в его прямолинейности и поверхностной заботе без толики жалости свой уют и покой, рацио попробовал бы научиться любить, не прячась от всех за гипсовым лицом, но это было слишком сложно. это было не про них. это было не то, к чему они были готовы, когда выстраивали стены вокруг собственных душ. и этот короткий миг искренности, оголения нутра не способен был решить что-то — лишь затягивал узел вранья, отравляя обоих. рацио медлит, молчит, а затем разворачивается и двигается к двери. — до свидания, дорогой игрок.       и он уходит. и авантюрин не останавливает его. и они оба знают, что вряд ли когда-то еще встретятся.