LAST-MEETING TREND

Гэвин не то чтобы хороший человек и всё такое. Он бежал от семьи, принципов и бедности. Заканчивал школу на низком старте, дожидаясь сна на улице и снега на ужин. Он не то чтобы запомнил старшую школу; просто экзамены, просто напряжение, которое хотелось сбросить, как бросают на дно камни. Но идти с ними ко дну не хотелось. Таким, как Гэвин, хочется жить. Пхая в ноги пакеты, лишь бы вместиться в блядский рейс, он думал только о том, что хочет жить. Возможно, бабла не хватит даже на хату, и придётся искать крышу на улице и оплачиваемом волонтёрстве, но он согласен на любые условия. Будь платой за его жизнь плевок в лицо, он бы стерпел, как терпят долгую неинтересную рекламу. Не то чтобы он поступил правильно — примером Гэвину не быть и не стать, потому что он не то чтобы хороший человек и всё такое. Потому что в нём от больного животного больше, чем от социально интегрированной личности. Если верить мистеру Декарту, конечно.

***

Они практически ровесники, но разница ощущается километрами, вековыми традициями и индустриализацией. На фоне мистера Декарта Гэвин бьёт землю камнем, наблюдая за инфраструктурой. Они встречаются и знакомятся на работе. Мистер Ричи — потому что он милый и красивый — нравится всему женскому коллективу, в мужском коллективе он находит точки пересечения, тупо шутит и тоже всем нравится. Гэвин понравился только руководителю. Потому что у руководителя в приоритете бить в ответ, когда бьют по лицу. Мистер Декарт говорил, что все овны такие — в смысле, бьют копытом и всегда на низком старте, и всем так смешно. Всем, кроме Гэвина. Потому что, блять, он готов начинать целиться в его лицо, и всё равно, подставит ли Ричи вторую щёку или пойдет ва-банк. Потому что Ричи вырос в достатке и избытке. Потому что Ричи ведёт себя, как никогда не вели себя провинциалы. Потому что Ричи не били в лицо. У Ричи вряд ли есть необходимый рефлекс. У Ричи вряд ли есть нечто, чтобы ставить на кон. Он вряд ли лишился доллара, чтобы работать на мамку, чтобы смотреть на солнце без мысли, что время уходит впустую. Гэвин рос там, где всегда пасмурно, идёт грибной дождь и валяются окурки. Идеальный мистер Ричи не выдержал бы и недели. Наверное. А потом Гэвин хавает своё внутреннее дерьмо в одного, напоминая, каким долгим был путь до города, какой дорогой оказалась жизнь, как больно не есть сутками. Гэвин затыкает своё ебало, потому что таковы условия его жертвы. Ричи не затыкается практически никогда.

***

Знал ли мистер Рид о требованиях к студентам колледжей? Нет, потому что до колледжа в его семье стоило дожить, не сесть, не обвенчаться и заработать. Нет, потому что в месте его рождения балуются маком, а не матанализом. Поэтому Ричи спускается с небес на землю и рассказывает. И он такой: эй, там правда не так плохо; типа школы, только жизнь бьёт ключом. Преимущественно гаечным тебя по лицу. Директор называет их малолетней двойкой, отечески гордится официальными товарищескими отношениями между отделами и единожды ставит в пример. Говорит что-то вроде: «в основе продуктивности лежит мирное сосуществование» и «самая вредная привычка — привычка собственной ценности». Мистер Декарт обращается к мистеру Риду на уважительных тонах и сильно контрастирует с наставлением не быть эгоцентричным. Мистер Декарт его физическое проявление, материальная плоть и кровь. Мистер Декарт создан, чтобы орбиты планет огибали его. Малолетняя двойка может послужить примером для видеоматериала государственных праздников. Для всего, что вряд ли будут смотреть и слушать, праздновать и вникать. Двойка для галочки. Есть, потому что такова их жертва.

***

Женский коллектив считает Ричи милым и красивым; но сватовство в завидном проигрыше. Потому что лучшие яблоки червивы. Потому что Ричард не без греха, как и все здесь. Гэвин тоже. Он не то чтобы хороший человек и всё такое. Как прокуренные обои, обновленные водоэмульсионкой: правда жива, гниёт под толстым слоем и не прекращает быть. Ричард — недостроенная заброшка с позолоченным фасадом.

***

Первый месяц Гэвин ощущает каждым органом чувств. Меняется климат, воздух, запах, вкус, звук и структура. Меняется менталитет и дальность обзора — телескоп, когда-то ведущий его к звездам, оказывается бесполезен в плотном тумане. Звёзды казались такими близкими до этого жалкого месяца. Их блеск освещал путь, как кому-то светила лучина, как кого-то направляла мечта без гарантии стать частью истории. Сейчас он меньше, хуже греет; но, блять, он есть. Он всё ещё, сука, есть. И Гэвин закрывается в комнате, в себе, обещает жить и драться за жизнь. Нападать первым, если потребуется. Всё, чтобы жить.

***

В старшей школе Рида учили драться, учили бегать и вставать, если бежать не получалось. Даже в старшей школе выбор падал не на матанализ. Там, где он вырос, выбор падал не на матанализ. Уехать в Детройт пророчило будущее; чуть лучше, чем в гетто-районе. Там нет его семьи, нет обременения и ответственности, нет школьных знакомых и риска ножевого. Там есть безответственность. Мать говорила, что тоже в своё время пыталась бежать, словно эмигрантка из Южной Азии. Мать говорила, что тоже планировала дать лучшее хотя бы детям, но потеряла дорогу. А потом слегла от домашнего насилия, неспособная дать лучшее ни себе, ни детям.

***

Мистер Декарт рассказывает о своём неудачном свидании, о строгой мамке и дохуя проблематичной чертовщине, которой его облепляли все двадцать лет. Мистер Ричи пиздит без умолку, потому что с ним мало кто, видимо, разговаривает, поэтому мистер Рид берёт эту ответственность на себя. Мистер Декарт рассказывает обо всём, о чём у них зайдет разговор. О судимостях, о вредных привычках, об убийствах по новостям и системе образования, позволяющей жизни идти закономерно: что-то ломается и модифицируется, что-то адаптируется, что-то разрушено давно и стоит гордым памятником искусства, дожидаясь своего вулкана или айсберга. Мистер Декарт спрашивает, где айсберг Гэвина? Гэвин говорит: я вулкан. И говорит идти ему нахуй с такими вопросами, потому что слабые места не должен знать ни враг, ни друг. Мистер Ричи соглашается после минутной душевной войны, и смотрит в чужую спину дольше, чем хотелось бы её обладателю. Гэвин не приверженец зрительного контакта, тактильности и признаний в чувствах; Гэвин сомневается, может ли назвать своих друзей братьями. У Гэвина проблема с доверием, напряжённые отношения в семье и воспитание уличного недоноска. Гэвин беглый предатель, оставивший семью без защиты. Гэвин и есть айсберг, об который Ричи однажды расшибется на части, и остаётся надеяться, что его лавы будет достаточно, чтобы уничтожить всё, чем мистер Рид его топит. Или наоборот. К чёрту. Он разрушит его первым.

***

Четверг начинается с мистера Ричи, появившегося с опозданием на час и двадцать восемь минут. Рид смотрит на него, смотрит на оставленный без комментариев маффин и не хочет его комментировать тоже. Ричард не выглядит как кто-то, кому это особенно важно, поэтому пропадает он так же. Мисс Чен набирает коллеге, что сегодня вряд ли подходящий день для хорошего настроения мисс Стерн. Она говорит много, неграмотно и с акцентом, но Гэвин ясно выделяет, что: её сынок проебался. Коллега из приёмной залетает, даёт краткий отсчёт по рабочему плану и шепчет, что мисс Стерн вообще, блять, не в настроении.

***

До конца дня Рид стажируется на выезде со старшим из отдела связи с общественностью. Это неинтересно; и мужик националист до нервного тремора. Спрашивает про мексиканские корни и шутит про чёрный рынок. Заканчивают они сильно позже, чем заканчивается рабочий день. Ему делают устное замечание за неготовность работать сверх нормы, и возвращаться в необжитую комнату хочется, как никогда раньше.

***

Утром Рида перехватывают на месте и поручаются показать, как работает выездная работа, как стоит её делать и как не стать мальчиком на побегушках. У Рида никто не спрашивал, поэтому он садится в машину и внимает каждый совет, стреляет сигарету и смеётся с шуток по авторадио. Этот оказывается получше. Он не планирует медлить и задерживаться. Днём, загруженный достаточно, чтобы посидеть в тишине, его находит мистер Декарт. Молчит, смотрит свысока и спрашивает, есть ли у него телефон. Гэвин говорит: да. Ричи говорит: так бери его, блять. Мистер Рид записывает в контакты номер, не взятый трижды, как «Петушиный хуй», и жалеет об этом, когда узнает о любви мистера Декарта звонить в самый ненужный момент. На работе их называют отбитой двойкой малолеток, и мало что меняется с тех пор. Их клички разлетаются по всем отделам грубой шуткой, которую пересказывают с исторической ценностью. Риду так и не удаётся узнать, чего тот хотел.

***

Ричард берёт в привычку проверять, на месте ли один конкретный стакан с трещиной около ручки и портретом старперского джаз-исполнителя. Потому что стакан — гарантия, что Гэвина Рида ещё не попёрли. Без него градус снизится. Или повысится. Ведь нет ничего, в чем мистер Ричи более профессионален, как в товарищеском занудстве. Спамит смайликами, чтобы контакту «Грубый недоносок» не работалось мирно. Они не договаривались не объявлять войну, поэтому любой шаг — призыв к ней. И шаги соразмерны продольному шпагату.

***

Мистер Декарт дотошный и нудный, выученный своей матерью. Его рабочее место сфокусировано на длине рук и носа, стул не задвигается даже по праздникам, а органайзер заполнен нетронутыми ластиками. За один из них, в форме розовой лягушки, они практически дерутся в коридоре; выйгрыш за Гэвином, потому что Ричи учили уступать младшим, больным и слабым. Вытерпеть мистера Декарта не способен никто, кроме его матери. Вытерпеть мистера Декарта вряд ли способен и старший брат, сваливший в колледж. Ричи не рассказывает это. Гэвин как-то складывает хронолог чужой жизни в личном архиве памяти, формируя бесполезное досье на бесполезного коллегу. Ричи, возможно, не рассказывает ничего, что не хотел бы придавать публичности. Ричи, возможно, не такой распиздяй, как Гэвин считал. Когда он интересуется об этом прямо, мистер Декарт рассказывает всё с таким простодушием, что — нет, он распиздяй. Гэвин спрашивает: тогда, почему Коннора нет? Ледяные глаза становятся гуще патоки, раскаленнее метала и говорят за своего обладателя. Стекло в голубых яблоках даёт трещины от напора, с каким Ричи сдерживается от вызова скорой заранее. Ричи говорит, что Коннор выбрал себя. И говорит ему идти нахуй с такими вопросами. Потому что слабые места никому: ни врагу, ни другу. Гэвин кивает, потому что блюдет собственные принципы и уважает чужие.

***

Во вторник Ричарда переклинивает: он приходит вовремя, не заходит к Гэвину на второй этаж и полностью игнорирует любые социальные коммуникации. Рида тошнит от предчувствия, что что-то случилось, и ещё сильнее — от обязательства не оставаться в стороне. Потому что они ебнутая двойка малолеток. Потому что в глазах общественности они друзья. Ричард в приёмной. Ричард не спрашивает, зачем он пришёл. Гэвин не знает в любом случае. Садится с ним и рассказывает, как связь с общественностью раздражает, как русская рулетка на продуктивную беседу в уважительных тонах редко выстреливает. Как думал на выходных выбраться за дождевиком. Гэвин говорит, что если мистер Ричи против, то он уйдёт. Мистер Ричи говорит: не надо. Говорит: если уйдёшь, я сломаю тебе челюсть. Но он уходит. Профессиональная этика и таймменеджмент не подразумевают сверхтраты на тимбилдинг. Секретарь издалека спрашивает, какой сегодня день в перспективах. Тогда его посвящают в закономерность, где настроение мисс Стерн напрямую зависит от поведения мистера Декарта.

***

Контакт «Петушиный хуй» пишет ему на выходных, напоминает о дождевике и предлагает пройтись. Гэвин спрашивает, ебёт ли его, но Ричард твёрдо стоит на своих услугах экскурсовода. Не то чтобы Гэвин сильно занят; не то чтобы он сильно против. Мистер Ричи приходит в пальто, увешан цепями, как сторожевая собака, и визуально дорогая картинка не стоит ни цента, стоит ему открыть рот. Он скрипит, как вышедший из строя Биг-Бен, как взрыв на промышленной фабрике. Говорит, что в рот ебал эту жизнь, пока в ней нет структуры и кофе. Без сахара, со льдом. Говорит, что хочет исчезнуть, как исчез Коннор. И, поверь, цена его выбора стоила семьи, и Коннор готов был её заплатить. Он даже не поздравил меня с пасхой. Кто запрещает ему поздравлять меня в Пасхой? Гэвин греет ладони в кафе у дороги. Гэвин греет воспоминания о семье, которую оставил. Если бы он вернулся однажды, то вернулся бы к той жизни, от которой бежал. Маме нравится его отчим, но отчим ёбнутый достаточно, чтобы никогда не быть отцом. И брат не такой плохой, наверное. Оглядываясь назад, Рид имеет только воспоминания, ничем не подкрепляемые. Он больше не там. Он впервые за полгода говорит имя своего брата. Ричард не придаёт этому смысла, Гэвин не придаёт этому внимания, и воспоминания, неизменная память о прошлом, прекращает быть секретом. Рид рассказывает о смерти отца, рассказывает о школе и долгах. Говорит, что боится брать в руки оружие. С ним связано достаточно ситуаций, которые хочется стереть и навсегда забыть. И с ним тоже никто не связывается. Иногда пишет брат, что Гэв ему должен за помощь, но ничего братского между ними нет. В их чате — тем более. И Ричард такой: травмирующий опыт оказывает влияние на личностные качества и формируется в практические или теоретические знания, необходимые для прогресса. Рост духовных ценностей, их изменение и регресс — эволюция твоей индивидуальности. Любой опыт делает тебя другим. Человек, не знающий, как выглядит война, не станет её предотвращать. Рид слышит в его словах что-то, но он не хочет приходить к разговору о сущности случайностей, остановившись на идее, что случайности не случайны. И так же сильно не хочет думать, что его принимают таким, какой он есть. Потому что то, что он есть сейчас, не принимает даже он. Гэвин такой: спасибо. Смотрит в голубые глаза напротив и искренен в своих чувствах. Наблюдает, как Ричард считывает его улыбку, как пробегается по всему своему существованию в поисках момента, когда мистер Рид не показывал клыки, и останавливается на глазах. — За что? За всё. Гэвин в рот ебал перечислять каждую телячью нежность, которая поднимала его на ноги первые месяцы после переезда. Сейчас он опирается о чужое плечо, наслушался о своей физической подготовке, пока мерил куртки, и сосуществует в мире. Шатком и относительном, но без намерений его рушить. В голубых глазах напротив зажигаются лампочки холодного света. В них забывается вся умная хуйня, которую Ричард нёс, в них утопают все баррикады, что он отстраивал. И, как всё невечное и непостоянное, зрительный контакт обрывает мистер Ричи, спрятав свою дорогостоящую искренность в стол. Они смеются.

***

Ричард обещает себе держаться. Потому что он младший близнец, потому что он второй сын, потому что он мамин сынок. Ричард обещает себе держаться, потому что он не пустое место, и следует об этом вспоминать хотя бы иногда. Мама говорила, что верит в изотерику, что душа вечна, что Бог любит своих детей, как любит своих она. В попытках вылечить себя она умирает от передоза; такая мелочь, как контроль и мера, стоят ей жизни. Аманда никогда не была строгой. Она требовательная идеалистка, помешанная на стабильности и безопасности, всех форм контроля и карме. Коннор считал, что она и есть карма. Коннор бесился от контроля и стабильности. Коннор считал, что из всех валют для платы за свободу стало её лишение. Коннор уходит. Обещанный разговор с матерью он начинает без участия Ричарда, и Аманда обещает больше не надоедать своей материнской любовью. Аманда клянётся, что Коннор пожалеет о своём выборе. Аманде не нравится, какой Коннор выбрал колледж, не нравятся его идеи и их мотивы. Ей вообще ничего в нём не нравится — иррациональное решение найти любимчика среди близнецов. Коннор уходит. Ричард не провожал его, не участвовал в том разговоре. Иногда корит себя, что не был на похоронах мамы. Дорогие ему люди уходят из его жизни, и он даже не прощается. Тенденция последних встреч делает любую встречу с любым человеком последней, и каждая упущенная возможность слишком дорого стоит. Коннор уходит. Ричард оправдывает его и не считает предателем. Перекладывает надежды Аманды на себя и держится, потому что он не пустое место. А потом появляется Гэвин, и он чертовски напоминает ему Коннора. Ричард оправдывает его тоже. И не считает предателем. Готов перечислить в хронологическом, логическом и алфавитном порядке причины, почему так считает. Он формировал их перечень долгое время, и смотреть через призму брата на чужого человека, которого старался держать на дистанции, ощущается отчаянной изменой. Мистер Рид переступает через себя, когда его выводят на конфликты, но конфликтовать умеет — Ричард никогда не признается, но места его ударов болят. Мистер Рид демонстрирует холод, но слушает и внимает. Ненавидит советы и рекомендации, но пробует их. И Ричард вряд ли придумывал, когда узнавал свой порядок в порядке мистера Рида. Между ними полтора года, сотни километров и один этаж. Разный опыт, но единая цепь, тянущая их в одну сторону.

***

Он надеется, что Гэвин не заметит. Ричард не азартный игрок, но правила рискованных игр кажутся Библией. Он знает их наизусть. Он надеялся, что таким образом будет способен их контролировать. Но, видимо, не знать меру у него в крови. На губах вкус кофе с ореховым сиропом. За окнами мелкий дождь. На черной коже куртки Гэвина мелкие капли, не успевшие высохнуть. Она ему так идёт, будто Рид рождён в ней. Рождён для этого момента. Планеты сталкиваются, когда он ловит глаза напротив, и он надеется, что Гэвин тупой и слепой. Он сейчас — активный вулкан, и глыба Ричарда пустила трещины от перепада температур. Ричард проглядывает в нём застывшие лавовые реки. Ожоги, оставляемые мистером Ридом, заживали, не восполняя количество. Ожоги, оставляющие голые кости и прожжённую плоть, затягивались. И мистер Ричард Декарт, сосуществующий в антибиозе — отпетый мазохист, не покидающий его. Мистер Рид берёт не пылкой злобой; не оскалом, не агрессией, не предостережением об опасности. Берёт принятием, пониманием и смирением, плавно и стремительно окутывая собой. Любая хуйня становится темой для шуток. Любая драка заканчивается перемирием. Ричард мог отталкивать его от себя, но что-то постоянно мешало оттолкнуться окончательно. Если бы он не прогуливал физику, мог бы давать формулу или закон. Мог бы объяснить на языке аллегорий, почему их коалиция имеет место быть. Если неприступный вулкан разъебался об айсберг, то лава раскалывает чужой лёд. Глобальное похолодание закончилось. Если его турнут, и он уйдёт, как ушёл Кон, станет пусто. Пустынная бесконечность, обрамленная инеем, превратится в ебучий ледниковый период. Ричи допускает, что сломается. Ричи помнит, что он просто человек. Гэв ставит перед фактом, что хочет сладкое. И тянет Ричарда за собой.