Письмо

      «Дорогая Гермиона.       Почему ты ушла?»       Гарри несколько секунд держал перо в воздухе над пергаментом, глядя на эти несколько слов так пристально, так долго, что те начали расплываться перед глазами. Это была та часть письма, на которой он обычно брал палочку и стирал последнюю строчку. Строчку, которая содержала в себе вопрос, который он никогда не задавал, и ответа на который он боялся. Однако сегодня он продолжил писать.       «Это из-за меня? Или подобное предположение делает меня самовлюблённым эгоистом? Во всяком случае, возможно, это слава ударила мне в голову, но у меня всегда было такое чувство, будто я сделал что-то не так. В нашем прощании правда было что-то странное, но у меня никогда не хватало смелости спросить тебя об этом».       Медленно подбирая следующие слова, Гарри бездумно постукивал кончиком пера по пергаменту, рисуя на нём небольшие кружочки. Он сам не совсем понимал, почему так много думает о письме, которое хотел ей вручить. Ведь оно же не могло как-то навредить, не так ли? И если уж он собирался рассказать ей о своих чувствах — а он совершенно точно собирался это сделать — то, наверное, следовало бы перед этим привести мысли в порядок. Гарри вновь опустил перо и коснулся им пергамента.       «Я рад, что ты вернулась».       «Да… Тебе явно надо было стать писателем», — усмехнулся он про себя.       Гарри сделал глубокий выдох, надувая щёки. Что вообще он делает? Ведь это в любом случае будет ужасно, вне зависимости от того, изложит ли он свои мысли сначала на бумаге или же просто ринется в разговор без какой-либо подготовки. Она же точно скажет, что не питает к нему никаких ответных чувств. Она нахмурит брови, бросит на него жалостливый или даже, возможно, полный слёз взгляд и скажет, что ей жаль, но она просто не чувствует к нему того же.       Конечно же, она ничего такого к нему не чувствует. Если бы это было не так, то она ни за что не исчезла бы на такое долгое время.       «Я скучаю по тебе. Очень сильно. Насколько же я жалок. Ты ушла, и только через месяц, я осознал это. Затем я провёл следующие двадцать три месяца, считая дни до твоего возвращения. Ты никогда не навещала меня. Почему?»       Он знал её отговорки. Её работа оставляла ей очень мало свободного времени, которое она использовала на то, чтобы почаще навещать своих родителей в Австралии. Его же просьбы о встрече всегда игнорировались, а сам он был слишком трусливым, чтобы настаивать или же просто в наглую заявиться к ней на порог, как это несколько раз делали Рон и Джинни. Ведь если бы она хотела, чтобы он пришёл, она бы так и сказала, правда? С тяжёлым вздохом отогнав эти мысли, Гарри сосредоточился на своём письме.       «Ты…»       Он замер и, в поисках вдохновения, посмотрел на стену. Стена не помогла. Тогда он зачеркнул последнее слово.       «Я не силён в словах. И мои еженедельные письма в течении последних двух лет, скорее всего, уже доказали тебе это».       Гарри снова сделал паузу. Это было так глупо. Он сжал губы в жёсткую линию и начал почти сердито выцарапывать слова.       «Знаешь, что, Гермиона? Я никогда не смогу завоевать тебя словами. Но знаешь, как я на самом деле хочу завоевать тебя? Когда сегодня вечером ты войдёшь в мой дом, я хочу прижать тебя к стене и целовать до упаду. Я хочу попробовать тебя на вкус и почувствовать твои стоны на своих губах. Я хочу сорвать всё, что на тебе надето, и смотреть, как ты стоишь, обнажённая, посреди моего коридора.       И тогда я хочу встать перед тобой на колени и вылизать твою идеальную пизду! Я понимаю, что не имею ни малейшего понятия, на что на самом деле похожа твоя пизда, но уверен, что она столь же прекрасна, как и вся ты целиком. Я хочу познакомиться с этой пиздой, поздравить её с возвращением из Франции, заставить её потечь для меня, а затем засунуть в неё свой хуй и выебать прямо в коридоре!       Я хочу заставить тебя кричать от наслаждения. И потом наши друзья сбегутся на крики, чтобы проверить всё ли нормально, ведь они всё это время торчали в соседней комнате. Отличный план, не так ли? Надёжный, блядь, как швейцарские часы!»       Гарри откинулся на спинку стула и перечитал последние абзацы.       «Ты чёртов извращенец!» — вздохнул он про себя.       Потом Гарри прикрыл глаза и снова тяжело вздохнул. Это была самая глупая идея из всех, что приходили ему в голову за последнее время. Он взял свою палочку и поднёс её кончик к пергаменту, но слова заклинания застряли у него в горле. Ведь это были самые откровенные и близкие к истине слова из всех, что он когда-либо осмеливался доверить бумаге, и что-то внутри упорно мешало ему просто развеять написанное.       Иногда во время многочисленных интервью он задавался вопросом: каково это — взять и просто выложить всё, что он чувствует на самом деле? Рассказать о том, что тот самый замечательный Гарри Поттер, которого они всё продолжали и продолжали ставить на первое место в списках завидных холостяков, на самом деле является жалкой развалиной. Рассказать о том, как он ненавидит Министерство, хотя и продолжает там работать, и как он ненавидит большинство людей вокруг, включая самого репортёра.       Это было то же самое разрушительное и, одновременно, захватывающее желание, какое он как-то испытал в маггловском музее, когда стоял перед картиной и внезапно захотел протянуть руку и прикоснуться к ней. И именно это же чувство возникло в нём, когда он сложил письмо, положил его в конверт и вывел на нём имя Гермионы.       Следующие несколько мгновений Гарри просто сидел, держа письмо в руках.       «Бедняга…» — вздохнул он про себя и покачал головой.       Вот насколько жалкой стала его жизнь. У него было так мало дел, что он тратил своё время на переживания из-за извращенского письма.       Гарри отложил конверт и тихо выругался. Он должен был это сделать. Он должен сказать ей. Он должен своими ушами услышать её слова о том, что он ей не нравится, а затем найти способ двигаться дальше. Он просто уже не мог ни дня больше прожить в таком подвешенном состоянии.       Часы в холле гулко отбили время, напоминая, что у него остался всего час до того, как в его дом начнут прибывать люди, собираясь на вечеринку в честь возвращения Гермионы. Ему ещё нужно было принять душ и подготовиться. Гарри побарабанил пальцами по конверту, а затем рывком поднялся на ноги и вышел из библиотеки.              

***

             Как только начали прибывать его друзья — сначала Рон с впечатляющим ассортиментом пива, за ним Невилл с каким-то синим растением для Гермионы, а потом и Луна со своим новым парнем и с причудливыми серьгами — Гарри расположился рядом с холлом, чтобы первым увидеть её, когда она прибудет.       Он молча раскачивался на каблуках, стараясь не злиться на тот факт, что, где бы он ни стоял, он всё равно не будет первым, кто увидит Гермиону, когда та вернётся из Франции. Эта честь сегодня принадлежала Джинни, у которой и решила остановиться Гермиона на время поиска своего жилья.       Гарри ведь тоже предлагал ей пожить у него, в огромном доме с бесчисленным количеством спален, а она вместо этого предпочла продавленный диванчик в крошечной квартирке Джинни. И, ко всему прочему, Джинни ещё и наверняка была той причиной, по которой они опаздывали. Начало вечеринки было запланировано на семь вечера, а часы уже показывали семь с лишним.       Раздался звонок в дверь.       Гарри бросился через весь холл и открыл дверь. Но это была всего лишь Ханна.       — Привет, Гарри! Ты в порядке?       — Да, всё отлично, — ответил он, кое-как выдавив улыбку и потирая затылок. — Спасибо, что пришла. Рон на кухне.       — Конечно же он там. Он…       Но Гарри уже не слушал, что она там говорила про своего парня. В этот момент на улице появились Гермиона и Джинни, и всё его внимание оказалось приковано к ним. Вернее, к ней.       На ней было изумрудное шёлковое платье на тонких бретельках с затянутой талией и слегка расклешённой юбкой, длиной чуть выше колен. Её украшения были неброскими: золотые серьги и простая золотая цепочка, а на лице практически не было косметики, только самая малость чего-то такого, что делало её глаза больше и выразительнее.       Её волосы были завязаны в какой-то сложный узел, а несколько выбившихся локонов изящно обрамляли её лицо. Лицо, которое смотрело на него с непроницаемым выражением. В нём читалось нечто среднее между опасением и ожиданием, и Гарри так и не смог понять, чего же там было больше.       Она выглядела совсем не так, какой он её помнил, но всё же была именно тем видением, которое все последние два года регулярно преследовало его во снах. Как она могла быть такой родной и чужой одновременно? Наверное, всё дело было в тех самых двух годах разлуки.       — Так ты, может, всё же пригласишь нас войти? — хмыкнула Джинни, протискиваясь мимо него.       — Эм… Да, конечно. Заходите.       Гарри отступил назад, чтобы дать возможность Гермионе войти, и закрыл за ней дверь. Вскоре они снова стояли друг перед другом в полном молчании. Чёрт. Почему это так неловко?       — Привет, — выдавил Гарри.       — Привет, — её губы изогнулись в мягкой улыбке. — Давно не виделись.       — Да. Ты… Эм… Хорошо выглядишь.       О, здорово, как вовремя вернулось знаменитое поттеровское красноречие! А ведь ему всего-то надо было просто воздержаться от разглагольствований о её идеальной пизде, чтобы не выдать себя как извращенского сумасшедшего. Щёки Гарри вспыхнули, и он опустил голову, почувствовав, что не может встретиться с ней взглядом.       — Я думаю, что, возможно, сейчас я слишком нарядно одета, но, наверное… Не знаю. Наверное, я слишком много времени провела во Франции.       Гарри некоторое время понаблюдал за тем, как её руки нервно разглаживают юбку, прежде чем, наконец, поднять глаза и встретиться с ней взглядом.       — Да, — согласился он. — Слишком много времени.       Она бездумно теребила свою цепочку, а на губах её играла задумчивая улыбка. Затем она вдруг шагнула вперёд, остановившись всего в футе от него. Гарри тут же преодолел оставшуюся дистанцию и заключил её в объятия, но они, к его разочарованию, оказались натянутыми и неловкими.       Он даже не знал, куда деть свои руки, и, в конце концов, осторожно положил их на гладкую ткань у неё на спине. Его большой палец как-то сам собой коснулся её тёплой кожи, что заставило её напрячься ещё больше. И Гарри уже собрался было извиниться, как Гермиона отстранилась и отступила, выскользнув из его объятий.       Она опустила глаза и покраснела, а он нервно потёр затылок. Да, им придётся как следует попрактиковаться во всём этом — в объятиях, разговорах, да и вообще во всём остальном. Они просто забыли, как быть рядом друг с другом. И Гарри только собирался сказать ей об этом, как в коридоре появился Рон.       — Привет! Ханна уже рассказала всем, что ты здесь. Добро пожаловать домой! — он подошёл прямо к ней, сграбастал в мощные объятия, и Гермиона не осталась в долгу, обняв его в ответ. И, судя по всему, тоже очень крепко.       Гарри упёр руки в бока.       «Почему он?! — хотелось крикнуть ему. — Я! Это же я тот, с кем ты была ближе всего! Это всегда были мы! Но потом ты ушла! Почему?! Почему ты разделила нас таким расстоянием?! Что я сделал?»       Но в глубине души Гарри уже знал ответ, и вот почему он никогда не задавал ей такого вопроса. Она совершенно точно поняла, что он чувствует к ней, даже раньше, чем он сам. Должно быть, она понимала, что просто не сможет быть для него той, кем он хочет её видеть, и поэтому решила уйти — дать ему время и пространство для того, чтобы он смог забыть её. Она сделала то, что считала лучшим для него, как делала, в сущности, всегда всё то время, что они росли вместе. Но она не могла знать, насколько хуже ему станет, когда она уйдёт.       Гермиона высвободилась из объятий Рона и посмотрела на Гарри. Выражение её глаз было почти что виноватым, и Гарри кое-как проглотил внезапный комок в горле. Он уже собирался проводить их в гостиную и оставить этот неловкий момент позади, как она вдруг вытянула руку и взяла его ладонь. Взгляд Гарри тут же потупился, а буря в душе мгновенно успокоилась.       Любить её было всё равно, что летать на неуправляемой метле. Это было настолько волнующе, как ничто другое, испытанное им в жизни, но, в то же время, переполненное резкими подъёмами и ужасающими падениями, отчего желудок каждый раз прилипал к горлу. И если он занимался этим слишком долго, то ему становилось холодно, неуютно и хотелось поскорее вернуться на твёрдую землю.       Так что иногда он делал перерывы. Слезал с метлы и притворялся, что забыл о ней. Но это никогда не длилось слишком долго. Совсем скоро он снова возвращался на эту метлу. Он просто не мог не думать о ней. И вот почему — всего одним своим прикосновением она могла мгновенно успокоить его, в то же время целиком и полностью воспламеняя его тело.       — Дом выглядит просто великолепно, — сказала она, вновь привлекая его внимание. — Даже отсюда я могу сказать, что ты проделал отличную работу.       После нескольких секунд молчания, потому что Гарри, очевидно, онемел, ей ответил Рон.       — Да, сейчас тут всё намного лучше, чем раньше. Здесь больше нет той атмосферы, как будто тут недавно кого-то убили. Заходи, осмотрись, а я пока принесу тебе выпить.       Рон взял её за руку и потянул на кухню, по пути бросив на Гарри озадаченный взгляд. Гарри же отпустил её и только собрался последовать за ними, как в дверь снова позвонили. С облегчением отвернувшись, он пошёл открывать. Наверное, всё же было бы лучше, если бы он просто оставил Гермиону в покое. В конце концов, это была её вечеринка, и ей явно было куда как комфортнее без него.       С кухни, как будто подчёркивая его мысли, донёсся её заливистый смех. Гарри вздохнул и открыл дверь.              

***

             Гарри не лез в центр вечеринки, тихо слоняясь по её окраинам, словно бесплотный дух по заброшенному дому. Несколько раз он вообще подумывал просто выйти на улицу и задавался вопросом: последует ли за ним Гермиона? Раньше она бы обязательно последовала. Раньше у них хорошо получалось подбадривать друг друга. Сейчас же… Сейчас было очень трудно сказать, сохранились ли у них эти навыки. Ведь последние два года их отношений состояли только лишь из еженедельных писем и одних единственных неловких объятий.       Что же, одно было ясно наверняка: если бы он ушёл, то она совершенно точно не последовала бы за ним. Её сейчас просто не было в комнате.       Гарри огляделся по сторонам. Зелёного платья нигде не было. Он направился было в холл, чтобы посмотреть там, но она уже вернулась в комнату. Вместе с Роном. Гермиона быстро помахала ему сложенным листом пергамента и тут же оказалась втянута в разговор с Джинни с Невиллом.       — Я показал Гермионе, как ты обустроил всё наверху, — сообщил Рон подошедшему Гарри и похлопал того по плечу. — Как-то не было похоже, что ты сам собирался сделать это.       Гарри просто пожал плечами.       — О, и ещё я отдал ей то письмо, которое лежало у тебя на столе.       Всё это время незаметно наблюдающий за Гермионой, Гарри снова взглянул на лист пергамента у неё в руки. Теперь он заметил, что это был не просто сложенный листок, а конверт с небрежно нацарапанным именем на лицевой стороне.       У Гарри скрутило живот.       «Нет!»       Он в панике уставился на Рона, который спокойно потягивал пиво.       — Что? — удивлённо поинтересовался тот, увидев дикий взгляд друга.       — Это было письмо не для неё! — зашипел Гарри.       — Но на нём было её имя.       — Нет! Оно… — Гарри схватился за волосы, едва не вырвав их с корнем. — Ты должен вернуть его!       — Верну, — пожал плечами Рон. — Или ты сам…       Рон нахмурился и неопределённо махнул рукой. Гарри проследил за его жестом, и увидел, как Гермиона исчезает в коридоре, сжимая в руке его письмо. Он тут же ломанулся следом, но успел только услышать, как закрывается дверь туалетной комнаты первого этажа.       — Нет, — отчаянно прошептал он себе под нос.       — Что было в письме?       Гарри вздрогнул, услышав голос Рона за своей спиной.       — Это… трудно объяснить.       Рон кивнул и снова приложился к своей бутылке.       — Знаешь, думаю, это не самый худший вариант, если она наконец-то узнает, что ты к ней… хм… питаешь.       Гарри чувствовал, как полыхают его щёки, но всё не сводил глаз с двери туалетной комнаты. Значит, Рон знал. Его это волновало? Имело ли это хоть какое-то значение? Во всяком случае, не было похоже, что из всего этого выйдет хоть что-то хорошее. Особенно после того, как она прочитает его письмо. Гарри быстро заморгал, чувствуя, как начинает щипать глаза.       — Да, — короткое слово больно царапнуло горло.       — Тебе нужно выпить, дружище, — Рон сжал плечо Гарри. — Чего ты хочешь?       — Не знаю. Что угодно.       Рон ушёл, а Гарри вернулся к наблюдению за дверью, крепко сжимая волшебную палочку, которая невесть как оказалась в его руке. Он должен был что-то сделать. Что угодно. Но все его идеи были крайне дерьмовыми, и чем дольше он так стоял, тем дерьмовее они становились.       Заколотить в дверь и потребовать, чтобы она вернула письмо? Это только заставило бы её любопытство разгореться ещё сильнее.       Выбить дверь и ворваться внутрь? А если бы она в этот момент была на унитазе? Это было бы гораздо хуже, нежели она просто прочитала бы письмо, не так ли?       Поджечь дом и поднять достаточный переполох для того, чтобы у неё просто не оказалось времени на это письмо? Это могло бы сработать, но тогда он оказался бы без крыши над головой. Да и друзья могли бы пострадать.       Его палочка уже была скользкой от пота, а мышцы начали болеть от напряжения, когда его тело осознало то, что всё ещё пытался отрицать мозг.       Выхода просто не было.       Ему пиздец. Абсолютный и бесповоротный пиздец.              

***

             «Спроси у меня, почему я ушла!»       Это были первые слова, которые пришли к Гермионе в голову, когда она впервые увидела Гарри сегодня вечером. Он выглядел точно так же, как и тогда, когда она уходила от него: проницательные глаза, растрёпанные волосы и та кривая усмешка, из-за которой её сердце всегда забывало, как правильно биться. Стоя в прихожей и глядя в его глаза, Гермиона осознала, что стоит ему только спросить, и она расскажет ему. Расскажет всё.       «Когда война закончилась, и мы все стали играть во взрослых людей, я поняла, что была не с тем волшебником, и, что ещё хуже, тот самый, мой, правильный волшебник был с кем-то другим. Потому что я ждала тебя. Ждала через Джинни, через ваш разрыв и через твоё к ней возвращение после победы, а ты никогда не замечал меня.       Потому что ты был моим единственным, а я была для тебя только одной из многих, и однажды эмоций стало слишком много. Притворяться, что я тебя не люблю, стало слишком тяжело, мне нужно было уйти и как-то научиться просто быть твоим другом.       Кстати, у меня это так и не получилось. С таким же успехом я могла бы отойти всего на пару минут, и мои чувства к тебе остались бы настолько же сильными, как и до этого. Я не знаю, смогу ли пройти через это снова. Я знала, что возвращаюсь слишком рано, но в итоге решила просто быть рядом. Снова участвовать в твоей жизни, несмотря на всю мою боль, и именно поэтому я здесь, стою и просто жду, когда ты причинишь мне ещё немножко боли».       Но он никогда ничего не спрашивал. И даже сегодня не задал тот самый вопрос. Как не задал его и в тех ста четырёх письмах. Вот почему, когда она развернула то письмо, что передал ей Рон, и прочитала первую строчку, у неё до боли перехватило дыхание.       «Почему ты ушла?»       Её глаза пробежались по остальной части листа, жадно впитывая его слова. Впитывая до тех пор, пока она не дошла до самой откровенной части его письма. Она нахмурилась, но продолжила читать, даже невольно рассмеявшись в самом конце.       «Это шутка. Это всего лишь шутка», — сказала она себе, заставляя себя рассмеяться ещё раз, хотя на глазах стремительно наворачивались слёзы. Она снова посмотрела на письмо, но строчки теперь были слишком размытыми из-за скопившейся в глазах влаги. Гермиона сложила пергамент и обхватила себя руками, сотрясаясь от рыданий.       Что он делает? Знает ли он, что она к нему чувствует? Или он смеётся над ней? Нет, Гарри никогда бы так не поступил. Возможно, он действительно хочет трахнуть её. Возможно, это письмо было продиктовано только лишь похотью и каким-то желанием вычеркнуть её из списка или… Или ещё чем-то в этом же роде.       «Или, быть может, это на самом деле реально? — предположил тоненький голосок где-то внутри неё. — Может быть, он тоже любит тебя?»       — Нет! — сказала она вслух.       Она ни разу не увидела ни единого намёка на это в его письмах. Да и весь сегодняшний вечер он упорно игнорировал её. И, конечно же, если бы он чувствовал к ней то же самое, то совершенно точно сказал бы ей об этом.       «Но ты ему ничего не говорила», — предательски заметил тот же самый голосок.       Гермиона опустила голову, покрепче обхватила себя руками, и из неё вырвалось ещё несколько громких всхлипов. Она не знала, почему именно плачет. Она не знала, должна ли быть счастливой, грустной или смущённой. Ей нужно было время, чтобы разобраться в этом. Время и свободное пространство, подальше от этой крошечной ванной. Ей нужно было место, где она могла бы нормально дышать и думать.       Сначала она планировала выбраться в сад, но кто-то стоял в другом конце коридора, вероятно, ожидая, когда она освободит туалет. Поэтому Гермиона даже не поднимала голову, а просто бросилась вверх по лестнице.       — Гермиона!       Это был Гарри. Она на мгновение замерла наверху лестницы, но вскоре снова бросилась вперёд. Сейчас она не могла смотреть в его лицо. Ей нужно было подумать.       — Пожалуйста, подожди!       Она же просто шагала дальше, не имея никакого представления о том, куда всё-таки направляется.       «Как банально», — подумала она, влетев в очередную комнату и наткнувшись на выросшие перед самым носом книжные шкафы.       Гарри был уже рядом. Она услышала его шаги, а затем звук закрывающейся двери.       — Мне очень жаль, — казалось, он слегка задыхался.       Гермиона крепко сжала письмо в кулаке и прикрыла глаза. Она наполовину надеялась, что он всё же оставит её в покое, уйдёт и даст ей возможность спокойно обдумать всё произошедшее. Даст ей время поразмыслить без своего подавляющего её мысли и чувства присутствия, но дверь так и не открылась, да и она, зная его, не особо рассчитывала на это.       Как только она хоть немного смогла взять себя в руки за то время, что он просто стоял у неё за спиной, то перевела дыхание, собралась и, наконец, обернулась.       Он стоял у двери с нехарактерно прямой спиной и настороженным взглядом. Он сделал шаг вперёд, приподняв руки, как будто приближался к дикому гиппогрифу.       — Мне жаль, — повторил он. — Это было глупо. Ты не должна была это прочесть, — его голос сорвался.       Он сделал ещё один неуверенный шаг к ней. Свет лампы, наконец, осветил его лицо и прояснил выражение на нём — дикая смесь из опустошения, страха, боли и… надежды?       В нём не было ни капли веселья. Не было и желания. Ему было стыдно. Впервые с тех пор, как она познакомилась с ним, она увидела в его изумрудных глазах отражение своих эмоций и чувств. Это письмо не было шуткой. И это была не какая-то переполненная похотью фантазия. Всё было гораздо глубже.       Пока она стояла там, удерживая его взгляд, её охватило то чувство, которое она считала самым любимым в процессе чтения книг. Тот момент, когда она натыкалась на отрывок, который каким-то волшебным образом облекал в печатные слова те чувства, которые она считала уникальными только для себя, и напоминал ей, что она не одинока.       — Я был глуп, — сказал Гарри, лихорадочно ища на её лице хоть какие-то намёки на её эмоции, но оно было непроницаемо. — Ты сможешь забыть об этом?       Глаза Гарри щипало всё сильнее. Он никогда не плакал, и он ненавидел это ощущение, но всё равно чувствовал, как неумолимо подступают слёзы к его глазам. Но, быть может, если бы он всё-таки позволил им пролиться, то она увидела бы, как ему жаль? Да он бы даже не постеснялся встать перед ней на колени и умолять о прощении, если бы это хоть как-то помогло. Хотя после того, что он понаписал в том письме, вероятно, было бы гораздо лучше, если бы он так и остался стоять.       — Так что давай забудем об этом? Просто… Просто не уходи снова.       Какое-то движение заставило его опустить свой взгляд. Она стояла и задумчиво водила пальцем по сгибу его письма. Что это значит? О чём она думает? Почему она не кричит? Почему не осыпает его проклятиями? Он бы с радостью согласился на всё это, ведь это было гораздо лучше полного отсутствия какой бы то ни было реакции.       — Гарри, — шепнула она.       Он снова поднял взгляд и увидел, как по её лицу катятся слёзы. Его грудь болезненно сжалась, и он шагнул к ней, но потом остановился. Он дико хотел утешить её, но, в то же время, прекрасно понимал, что именно он заставил её плакать.       — Я не хочу забывать это, — прошептала она.       Он замер. Замер совершенно неподвижно, испугавшись, что, если пошевелится, то сломает эту странную реальность, в которую как-то попал. Она была… не против того, что он написал? Она приняла это? Или же, ещё лучше… она всё поняла?       У него сначала отвисла челюсть, а потом он слегка наклонил голову, задавая безмолвный вопрос. Тот самый, для которого он всё никак не мог подобрать слов, но который она, тем не менее, прекрасно поняла.       И она ответила. Ответила лёгкой улыбкой, которая была больше в её глазах, нежели на губах, но это было единственным подтверждением, в котором он так нуждался.       Он подошёл к ней и взял её лицо в ладони. И, наконец, после стольких часов — нет, даже дней — фантазий, он почувствовал, каково это — целовать Гермиону.       И это было во много раз лучше, чем всё, что он когда-либо себе представлял, и он был рад, что не познал этого раньше, иначе никогда не смог бы справиться с её отсутствием в своей жизни. Они наконец-то были вместе. Встретились, как тело и душа, измученные годами разлуки.       Он слегка толкнул её, и она шагнула вместе с ним, остановившись, когда её спина упёрлась в книжную полку. Она едва не споткнулась, но он легко придержал её, и его голова последовала за её головой, когда она наклонилась. И когда Гарри остановился, дабы перевести дыхание, она всё так же оставалась рядом, всё так же касаясь губами его губ.       Он положил руки на её талию и сосредоточился на прохладном шёлке её платья, пытаясь сконцентрироваться на нём, использовать для того, чтобы сосредоточиться и успокоить своё тело. Ему определённо нужно было притормозить.       Гарри откинулся назад, но Гермиона чутко последовала за ним, заставив его улыбнуться одними губами. Они годами отдалялись друг от друга, но теперь, когда они, наконец, были вместе, она, казалось, не решалась разорвать их связь. Он точно знал, что она сейчас чувствовала.       — Гермиона. Мы должны…       Но она тут же прижала пальцы к его губам, чтобы прервать его.       — Есть тысячи вещей, которые мы должны сделать, — шепнула она, — но у меня такое чувство, будто ты собираешься назвать то, что нам делать не следует, а именно останавливаться. Я тебе это не позволю.       Она смотрела на него с таким откровенным обожанием, что у него едва не остановилось сердце. Разве это всегда было в ней, просило, чтобы это, наконец, в ней увидели? Он сам упустил это? И поэтому она ушла? Ладно, раз она стоит здесь, значит, у них есть достаточно времени, чтобы поговорить об этом позже. Сейчас он просто хотел поглотить её. И раствориться в ней целиком и полностью. Гарри запечатлел лёгкий поцелуй на её пальцах, а затем она опустила руку и вновь прижалась губами к его губам.       Пока они целовались, его руки блуждали по линиям её тела, как будто переполненные решимостью запомнить каждый её изгиб на случай, если это будет единственным, что у них случится. Эта мысль хорошим боксёрским ударом поразила его голову, и он заставил себя найти её руки. Она всё ещё держала то письмо, пусть и сдвинула его чуть в сторону, чтобы иметь возможность переплести их пальцы. А потом он поднял её руки и прижал их к дереву книжного шкафа у неё над головой, целиком одержимый желанием удержать её на этом месте и охваченный страхом потерять её.       Гарри опустил голову и посмотрел на неё сверху вниз, готовый отпустить её при малейшем признаке колебаний, но в родных карих глазах не было ничего, кроме тоски и желания. И он тоже отчаянно желал её, желал большего, его почти трясло от потребности в ней. Он хотел закрепить этот хрупкий союз, который только-только установился между ними, и, в то же время, боялся, что если они не сделают этого, то снова разойдутся в разные стороны.       А ещё он боялся просить об этом. Боялся испугать её. И он уже спрашивал об этом. В том своём письме. И настала её очередь решать, что же между ними будет дальше.       Её глаза впились в его. Она потянула руку на себя, и он тут же отпустил её. Затем, не сводя с него глаз, она опустила руку ниже и расстегнула его брюки. Сначала повозилась с верхней пуговицей, а потом стянула вниз собачку его молнии.       С таким же успехом она могла разрывать на части каждое волокло каждой мышцы на его теле, Гарри всё равно позволил бы ей это, даже несмотря на всю агонию, которую она ему причиняла. Этот болезненно медленный темп её движений. Её лёгкие прикосновения. Ему нужно было больше, намного больше, но он заставлял себя не двигаться.       — Гарри, — прошептала она, обхватывая его своими нежными пальцами. Он уронил голову ей на плечо, и его дыхание сбилось, когда она чуть сжала свою ладонь.       Ещё один прекрасный ответ на один из его невысказанных вопросов. Он улыбнулся ей в губы. В конце концов, они всегда понимали друг друга с полуслова, за исключением нескольких ключевых страниц их жизни, конечно же, но теперь и это недопонимание было позади.       Когда их губы вновь встретились, поцелуй получился совершенно другим — томным и нежным. Они больше не сталкивались друг с другом, как два порыва ветра, яростно кружась, прежде чем неизбежно разойтись. На этот раз они постоянно были рядом, как будто бы собираясь куда-то пойти, собираясь построить новый путь. Вместе.       Гарри опустил свободную руку к её юбке, задирая её, обнажая тёплую, гладкую кожу. Он подумал об их дружбе и о том, как она скоро окрасится в совершенно новые оттенки — в такие, какие потом просто невозможно будет стереть. И когда он стаскивал с неё бельё, ему стало интересно, не будут ли эти оттенки изумрудно-зелёными?       Он откинулся назад, задавая ещё один безмолвный вопрос. Она кивнула, и он подался вперёд, вновь прижимая её к полке.       Гарри замер на несколько мгновений, глядя в её глаза, и ощущая, как медленно переписывается история всей его жизни. Типичные ярлыки осыпались: сирота, Мальчик-который-выжил, победитель Тёмного Лорда. Единственное, что из его прошлого имело настоящее значение, было то, что его привело сюда, как он оказался здесь, предлагая своё настоящее и обещая своё будущее Гермионе Грейнджер.       Унисон из томных вздохов и лёгких стонов заполнил комнату, когда они взлетели и поднялись гораздо выше, чем когда-либо раньше. Ему даже пришлось заставить себя делать паузы, дабы позволить ей догнать себя, с каждым разом поднимая её ещё выше, кружа языком вокруг вершинок её грудей или лаская между ног.       Она была так красива, что невозможно было отвести взгляд. Он видел, как расширились её глаза, как она прикусила губу, подавляя особенно громкий стон.       — Гарри! — захныкала она, и её потребность в освобождении была предельно очевидна.       Она цеплялась за него изо всех сил, её ноги тисками сомкнулись вокруг него, а пальцы запутались в волосах. Он двинулся раз, другой, и, наконец, у неё перехватило дыхание.       Её рот приоткрылся, а глаза заблестели так ярко, словно за ними пряталось солнце. Он прикусил её нижнюю губу и просто держал её, пока она дрожала в его объятиях.       Она откинула голову на книги, а затем выгнулась навстречу, и смысл этого движения был ясен ему даже без слов. Он провёл ладонями по её обнажённым ногам, сдвигаясь чуть выше, поудобнее ухватился за её ягодицы и снова толкнулся вперёд. Раз, другой, третий, забрасывая выше уже себя самого. И вот, наконец… вершина!       И когда волна острого удовольствия пронзила всё его тело, он с лёгкими стонами уткнулся лицом ей в плечо, с силой упираясь пятками в ковёр и пытаясь унять подрагивающие ноги.       После нескольких успокаивающих глотков согретого её теплом воздуха, он прикусил бретельку её платья и поцелуями проложил дорожку вверх по её шее, пока, наконец, его губы не встретились с её губами. Он прижался своим лбом к её лбу и поразился тому, что несмотря на то, что он всё ещё был в ней, самым интимным мгновением ему показалось именно это — видеть её так близко и дышать её воздухом.       — Я люблю тебя, — выдохнул он, будучи больше не в силах сдерживаться.       Она откинулась назад и приоткрыла губы.       У Гарри перехватило дыхание.       Он тысячу раз представлял себе этот момент, когда она скажет, что тоже любит его. Но по какой-то причине он захотел так и остаться прямо здесь, за мгновение до её ответа. Ведь так было лучше. Ведь во всех его фантазиях она всегда отвечала ему взаимностью — таково было главное требование всех его фантазий.       Сейчас же она могла сказать ему всё, что угодно, и ожидание её ответа сделало этот момент ещё волнительнее, ещё насыщеннее. И пусть сейчас в его душе плескалось море из опасений и страхов, он всё равно никогда и ни за что не променял бы вот эту вот растрёпанную и потную Гермиону, которая, возможно, вот-вот разобьёт его сердце в дребезги, ни на одну из Гермион своих фантазий.       — Я тоже люблю тебя.       Её слова обернулись для него настоящим экстазом. Это было лучше, чем любая мечта, лучше, чем трепет предвкушения, охватывавший его ещё секунду назад, лучше, чем видеть, как её лицо светится от удовольствия, которое он ей подарил. С того самого момента, как их губы впервые соприкоснулись, Гарри поднимался всё выше и выше и вот сейчас он, наконец, полетел.       Ветер подбрасывал его, и адреналин струился по его венам, пробуждая к жизни все его чувства одновременно. Это было волнение, какого он ещё никогда не испытывал, и он летел, летел всё дальше и быстрее. А затем, как раз перед тем, как он ударился о землю, Гермиона обвила его шею рукой и нежно поцеловала.