Самая прекрасная жизнь

Солнце светит ярко, почти ослепляет меня до белых мушек. Моя худая ладонь совсем не помогает закрыть глаза от этого пронзающего летнего тепла. Я уже слышу топот твоих ног, но продолжаю делать вид, будто ничего не слышу, кажется, это стало нашим негласным правилом. — Пугод! — ты налетаешь на меня с размаху, даже не жалея мою бедную детскую спину. Впрочем, когда-то я и сам делал нечто подобное, так что, можно сказать, мы квиты. — Тебе не надоело сидеть под солнцем? — Вот ближе к осени надоест, — отмахиваюсь я, стараясь распрямиться под твоей тяжестью. Это выходит с трудом, так как ты, в отличие от меня, долговязый и жилистый. Мне бы хоть часть той гибкой силы, которой наградила тебя природа. — Да уж, правильно маменька говорит — ты самый ленивый ребёнок в нашей деревне, — твой смех необычайно яркий и мягкий, в нём нет ни крупицы грубости. Возможно, именно поэтому мы с тобой так хорошо дружим. — Не смею с ней спорить, — покорно выдыхаю я, принимая относительно удобное положение. Всё же, это сложно сделать, когда за спиной такой груз. — Ха, с таким «боевым» настроем ты никогда не станешь солдатом, — это единственный трюк, который работает даже со мной. Кажется, почти все жители нашей деревни знали о моих громогласных планах на карьеру военным. Конечно, Секби также желал поступить на службу при королевском дворе. — Ладно-ладно, убедил, — я встаю аккуратно, чтобы ты не упал. Возможно, стоило сделать бы всё наоборот, но я просто не могу позволить себе такую грубость по отношению к тебе. Это лето одно из самых жарких. Мы провели почти всё время на улице, либо работая с родителями на покосе, либо без дела бегая среди золотистых полей. Только детям доступна такая беззаботная пора, когда можно дать волю накопившейся прыти и скакать до алого заката. Сами мы называем это тренировкой, но каждый понимает, что в ней мало того, что пригодится будущим солдатам. Ты никогда не отлипаешь от меня. Иногда даже кажется, что в моей жизни не осталось и минутки времени помимо сна, когда тебя не было бы рядом. Не сказать, что я против, скорее даже наоборот, но моих родителей это невероятно раздражало. Что ж, простите меня, маменька, папенька, ведь ваш сын такой же пустоголовый горлодёр, как и его друг. Видимо, это и вправду заразно, как любая вредоносная хворь. Я всегда завидовал твоему росту — ещё в детстве ты был выше всех наших друзей. Я тебе даже и в подмётки не годился — моё тело никогда не отличится той высотой, которую достигло твоё. Возможно, оно и к лучшему, ведь иной раз моё маленькое тело было гораздо проворнее и полезнее, нежели твои длинные и неловкие конечности. Ох, как ты ворчал, стоило мне проскользнуть быстрее тебя. Ничего, это моя маленькая победа во имя наших будущих свершений. И всё же, я не могу отделаться от мысли, что смотрю на тебя совершенно иначе. Год за годом становится всё сложнее игнорировать эту странность. Мой взгляд никогда не задерживался дольше пары мгновений на каком-то другом мальчишке, зато на тебя я готов смотреть вечность. Твоя яркая улыбка, твои живые голубые глаза и горящие в закате локоны — всё это было дорого моей маленькой памяти. Казалось, что ничто не сможет вытеснить это из меня. Как оказалось, ты тоже смотришь на меня. Не так долго и вдумчиво как я, но также странно — твой взгляд меняется, становится таинственным и неизведанным, будто та земля за горизонтом. Я чувствую его в минуты полного покоя, когда между нами золотистая рожь и тёплый осенний вечер. Я чувствую его в минуты буйного цветения, когда между нами лишь прохладный воздух и запах весенних цветов. Я чувствую его в минуты задумчивой остановки, когда между нами так мало шагов и ещё меньше летних откровений. Ты становишься старше — я тоже не отстаю. Наши движения, взгляды, прикосновения — всё это растёт, как бы то ни было. Ты уже совсем не тот неловкий парнишка, да и я изменился. Мы оба изменились. Ты действительно повзрослел — я понял это именно тогда, когда лёг с тобой в высокую траву, а вышел оттуда лишь с заходом солнца. Кажется, я вырос не меньше. И даже так, мы не оставили свои мечты о судьбе военных. Ты также заглядываешься на старые деревенские дробовики, которые неизвестно как попали в сарай местного старика. Я уже остыл к этому делу, но всё равно поддерживаю тебя на этом пути. Именно в такие моменты я понимаю, что не хочу оставлять тебя одного, ведь и сам не знаю, что буду делать без громкого смеха и глупых шуток, которые сопровождают тебя повсюду. Я осознаю, что больше не смыслю своей жизни без тебя. Поступить на военную службу для пары деревенских парней — это несбыточная мечта. Однако мы с тобой смогли перевернуть этот мир и его устои, ведь именно наши имена красуются в списках рекрутов. Мы стоим рядом, наши руки почти касаются друг друга, а впереди нас ждёт новая, доселе неизведанная, жизнь. Первое время действительно трудно. Мы не привыкли к военной строгости, в наших головах ещё слишком много деревенского ветра. Да и сложно говорить о великой службе, когда спину прожигают тёмные взгляды сослуживцев. Мы ничуть не хуже них, совсем нет, просто наше происхождение всегда ставится впереди личных заслуг. Я знаю, как это злит тебя, как трясутся твои руки в бессильной злобе, и я чувствую себя самым беспомощным человеком на свете, ведь не могу этого как-то изменить. И всё же, мы смогли, мы прошли эту школу жизни. Вместе, как и обещали друг другу, мы преодолели те испытания, которые разбросала на нашем пути судьба. Через боль, слабость и раздирающие глаза слёзы мы вышли из этого места. Теперь мы стали увереннее, серьёзнее и сильнее. Конечно, между нами всё ещё чувствуется эта по-детски неловкая наивность и игривость, но на людях наши лица покрывает непроницаемая маска воинского долга. Именно этому нас учили столько лет, и именно это ты усвоил хуже всего. Впрочем, в нашей паре каждый дополняет другого, не позволяя подобным недостаткам просочиться наружу. Однако, за пеленой воодушевляющих впечатлений, мы совсем забыли о конечной цели нашего долгого и трудного пути. Лишь в моменте зычного призыва командующего я осознал, что относительно безопасное обучение закончилось. Началось настоящее сражение. А я оказался трусом. Самым настоящим, таким, которого мы высмеивали в армейских бравадах и называли недостойным представителем человеческого рода. Да, действительно, я не смог и вдохнуть, когда увидел первый труп упавший к моим ногам. Я не смог выдать и слова, когда в твоих голубых глазах отразился этот ужас. Я впервые не хотел смотреть на тебя. Мы были вместе, двигались чуть ли не синхронно. Я старался даже не моргать, чтобы не потерять тебя из виду. Не знаю, чего я боялся больше, что что-то случится с тобой или со мной. Возможно, во мне впервые проснулся тот самый эгоист, однако я стараюсь не думать об этом, перепрыгивая очередной труп нашего или чужого товарища. Пули свистят буквально в паре сантиметров от наших тел — я каждый раз теряю дыхание, стоит услышать этот ужасный звук. И всё же, мы продолжаем идти вперёд. Куда мы бежим? Зачем продолжаем двигаться по команде давно умершего командира? Почему бы не сохранить свои жалкие жизни и не вернуться в родную деревню, где нас примут? Я бы хотел спросить это у тебя, но оглушительный взрыв и столб дыма затуманивает не только взгляд, но и рассудок. Обжигающий кашель раздирает мне горло — кажется, вместе с густой слюной я сплёвываю и кровь. Я не осознаю ничего, происходящее вокруг меня. Я слышу лишь протяжный звон и вдыхаю тяжёлый воздух с примесью пыли. Я тщетно пытаюсь найти тебя, нащупать твою шероховатую ладонь, которую ты всегда протягивал мне в трудный момент. Возможно, я похож на слепого кутёнка, но меня это мало волнует. Когда пыль слегка осела, я, наконец-то, смог увидеть резко опустевшее поле — множество наших полегло. Я осматриваюсь, пытаясь заметить твою фигуру, которую невозможно забыть, однако, нахожу тебя намного ниже привычного уровня взгляда. Вздох застревает где-то в горле. Я подхожу к тебе не спеша, боясь того, что даже это ужасное видение развеется подобно взлетевшей в воздух пыли. Под моими сапогами хрустят чьи-то ремни, осколки оружия и, возможно, чьи-то кости, но я уверенно иду. Куда я иду? Зачем я туда иду? Неужели мне и сейчас мало того, что я могу разглядеть с расстояния? Но я действительно хочу… хочу в последний раз увидеть твои живые голубые глаза. Падать на колени больно, но гораздо больнее не слышать твоего дыхания. Моя грязная ладонь касается твоего светлого лица, стряхивая крупицы пыли. И всё же, ты не двигаешься — даже мои прикосновения не могут вернуть тебя из этого забытья. Лишь стук моего сердца слышится на фоне грохота чужих орудий. Я не знаю, что мне делать. Я просто сижу и смотрю на твоё лицо. Я наблюдаю, как реки крови текут по твоим бледным губам, как из ужасающей раны на твоём теле льются алые водопады. Возможно, мне стоило хотя бы попытаться помочь, возможно, мне стоило сдвинуться с места, возможно, мне стоило быть более храбрым. Однако всё, что я могу — молча сидеть рядом, оглядываясь на другую часть тебя, оставшуюся далеко позади. Господи, дай мне умереть. Но Господь не даёт мне смерти — меня оттаскивает какой-то безымянный солдат. На нём такая же форма, как и на нас, но даже будь всё иначе, я бы не стал противиться. Мне действительно не хотелось покидать тебя, я даже пытался сопротивляться, честно. Просто моё ослабевшее тело потеряло одну руку, а за вторую меня тащат назад. Прости, Секби, я слишком слаб, чтобы вернуться к тебе. В себя я прихожу уже тогда, когда тёмная ночь касается нашего потрёпанного лагеря. Меня подлатали, затянули грубыми тканями и бросили на одной из коек, среди умирающих людей. Впрочем, я и сам недалеко от них ушёл — в моих мыслях лишь бескрайняя пустота и покорное ожидание будущего. Меня не страшит тот холодок, пробирающий до костей, меня не пугает тьма, застилающая половину моего взгляда. Мне действительно не страшно. С тобой умер и мой страх. Меня выписывают. Это так странно. Я выхожу на свежий воздух и прикрываю единственный глаз. Хочу протянуть правую руку к осеннему солнцу и почувствовать его тепло, но понимаю, что руки у меня уже нет. Видимо, это тот самый злой рок — я потерял всё, чем мог наслаждаться в этой жизни. Теперь для меня закрыты все светлые дороги, которые мы когда-то строили. Но без тебя они мне и не нужны. Меня выкидывают, как сломанное оружие — возвращаться в деревню невероятно тяжело. Только стоит мне переступить покатый край холма и воспоминания захлёстывают с головой. Я помню, как мы бегали по этим пыльным тропинкам, как наш звонкий смех разносился по этим бескрайним полям, как ты крепко держал мою правую ладонь, утягивая в сторону сияющего солнца. Теперь же здесь стоит мирная тишина. Теперь же я не чувствую твоих прикосновений. Дома меня встречают тихо. Кажется, будто и здесь время застыло. Кажется, будто ничего не изменилось с того момента, как я ушёл отсюда. Однако, я чувствую, как исчезло самое главное — ты. Работать в поле трудно, но я всё равно помогаю своим старым родителям, ведь они положили столько сил ради нашей несбыточной мечты. Я чувствую себя должником, должником с бескрайним пологом долгов — им не видно ни конца, ни края. Возможно, лишь моя бесконечная, полная страданий жизнь, может искупить их, ведь спокойная смерть станет для меня самым ценным подарком. Именно так я думаю, когда моё сердце разрывается от боли. Никто не ожидал нападения разбойников, никто и подумать не мог, что я выйду задержать их. Я лишь калека, который остался полезен своим родителям. Никто не ожидал нечто большего — я лишь живой щит, который можно использовать. Это малая часть того, как я могу отплатить тебе. Это лишь крупица той вины, что я буду нести. И всё же, погружаясь во тьму, я никак не ожидал увидеть свет вновь. Он был таким же ярким, ослепительным. Я тянусь прикрыть глаза правой ладонью и с удивлением чувствую живительную тень. Лишь мгновение становится оплотом моего беспокойства, так как ко мне возвращается моя память, которой я никогда не знал. Оказывается, после смерти действительно что-то есть. И это что-то — новая жизнь. Я мог бы не поверить в это, но собственная память на удивление кристально ясная. Теперь я не сын честных хозяев своего надела, а юноша благородных кровей. Моя внешность, мой характер и мои привычки — всё осталось неизменно. Казалось, будто в один миг я просто проснулся от ужасного сна и ничего более, однако я не хочу считать тебя лишь своим кошмаром. — Господин, вы опять решили поспать после обеда? — этот голос звучит странно. Хотя, для меня, как для нового человека, он кажется знакомым, но я, как потерянный калека, не могу узнать этого нахального тембра. — А разве это касается тебя, Хайди? — колкость вырывается сама собой, я даже не успеваю это понять. Однако, кажется, моего собеседника это никак не задевает. Точно, ты же тот ещё дурак… — Я просто забочусь о здоровье своего Господина, — елейный голос совсем не то, что нужно слуге. Каждый это знает, и ты в том числе. Нет, «ты» лишь один и имя тебе Секби. Хайди… да, именно это имя нового спутника моей богатой и неожиданной жизни. Я не должен давать ему иное название, не должен порочить имя того, кто навсегда останется моей звездой на тёмном небе. Новая жизнь оказалась спокойнее и проще. Видимо, то прерогатива богатых — жить в покое и тишине, пока остальные протягивают ноги, пытаясь выжить в суровом мире. Впрочем, я уже своё отжил. В памяти моей до сих пор яркими пятнами вспыхивают картины той, давно ушедшей, жизни. Возможно, теперь мне судьба дала шанс прожить её так, как я того захочу, вот только… вот только без тебя он мне и задаром не нужен. День проходит за днём, а я тону в своём одиночестве, думая лишь о том, как бы провести новый бесполезный час. Даже моя ежедневная работа не увлекает меня настолько, чтобы заполнить ту бескрайнюю пустоту, в которой когда-то цвели золотые поля. Я чувствую, как медленно рассыпается обожжённым пеплом мой рассудок, как всё меньше во мне желания жить. Иной раз я действительно думаю, чтобы оборвать эти мучения. И всё же, в этой жизни есть нечто, удерживающее моё сознание в ясности. Хайди — он такой громкий и назойливый. Найденный на обочине широкой дороги, слуга этот воспитан по всем устоям улицы, и даже строгость барского дома не может его перекроить. Он будто неподатливый кусок старой портянки, который давно стоит выкинуть, но иррациональная жалость душит меня. В отличие от тебя, Хайди слишком прямолинейный и нахальный. Он совсем не считается с моим положением. Впрочем, я и сам иногда забываю о разнице между нами — так даёт о себе знать моя прошлая жизнь. Однако, отчего-то, всё равно невыносимо слышать этот звонкий голос, который вновь зовёт меня по какой-то мелочи. И я никогда не признаюсь, что именно этот зов не даёт мне уйти из блёклой жизни. — Господин, не хотите прогуляться по саду? — Хайди как всегда появляется резко, взрывая мою одинокую тишину. Я бы должен ненавидеть его за это, но во мне настолько мало злобы, что её не хватит и на одно едкое замечание. — Не хочу, — ответ мой остаётся неизменным. Мне всё равно на окружающий мир. Чего я не видел в этих искусственных садах и птицах, на чьих лапках мерцают заводские бирки? Всё равно они не сравняться с теми, неаккуратными и свободными, теми, что летали над нашими головами. — Зря вы так, совсем затухли в поместье, — Хайди самый наглый человек, которого мне довелось узнать. Он никогда не сравниться с твоей обходительностью, которая стала заменой юношеской нахрапистости. Разговоры, подобные этому, проходят почти каждый день. Я даже поражаюсь такому глупому упорству. Неужели этому слуге больше нечем заняться? Неужели в его убогой жизни раба есть время для назойливых просьб своему господину? Неужели он действительно надеется, что когда-то его бесполезные беседы что-то изменят? Видимо, Хайди оказался не так прост, как я думал всё это время. Ведь как иначе объяснить то, что я стою посреди зелёного поля и смотрю на разгорающееся солнце? Чудо, не иначе. А рядом стоит этот юноша, в чьих необычных глазах столько энергии и радости, что мне вмиг становится дурно. Нет, это станет моей первой и последней слабостью. И всё же, я выхожу на это поле вновь — теперь здесь темно и вместо сияющего солнца над моей головой бескрайнее звёздное небо. Это всё для души, для успокоения, для морального равновесия — твержу я себе, слушая стрекот ночных кузнечиков и других букашек. Да, именно для этого я поднялся со своей кровати, накинув на ночную рубаху тяжёлый тулуп и выйдя из дому в неизведанные дали. Только ради этого. Голос Хайди оказался на удивление мелодичным. Когда мой преданный слуга не кричал и не пересказывал все новости впопыхах, он звучал как профессиональный чтец, каких я никогда ещё не слышал. Иногда я даже просил его прочитать мне те документы, которые сам и видеть не желал, лишь бы вновь уловить этот тембр. Здесь ничего такого нет, просто небольшая слабость перед ликом ненужной жизни. Наши прогулки становятся всё чаще — теперь меня даже не нужно упрашивать. Хайди принимает это как собственную победу, а я не хочу портить его маленькую радость. Всё равно я буду в тишине наслаждаться природой, пока он будет в такой же тишине стоять где-то позади. Для него никакой пользы от этого нет, но Хайди продолжает сопровождать меня в поле, ожидая того момента, когда я молча развернусь и побреду обратно домой. Я стал замечать, насколько же мало места в моих мыслях отведено для тебя. Я понимаю и знаю, что должен хранить в своей памяти каждый миг, каждое прикосновение и вздох, которые даровал мне ты, но… — Господин! — его звонкий голос отражается в моих мыслях. — Смотрите, я принёс для вас свежей малины! — его яркая улыбка касается тонких струн моего сердца. — Сегодня звёзды такие яркие, что я могу видеть их в ваших глазах, — твоё признание проникает прямо в мою душу. Ты стал новым огоньком, зажёгшим во мне то, что потухло много лет назад. Я чувствую, как зарастает та бескрайняя пустота, покрываясь свежей зелёной травой, нежными молодыми цветами и сияя мягким лунным светом. Возможно, ради этого мне и была дарована эта бесполезная жизнь? Возможно, ради нового счастья я и вернул память? Ответы на эти вопросы я никогда не найду. Я всё ещё помню то лето, когда твоя ладонь касается моей — меньше и аккуратнее. Я всё ещё вспоминаю те слова любви, которые ты шептал мне под безбрежной сенью полевой травы. И всё же, «ты» совсем другой — твои руки такие нежные, мягкие. Ты не шепчешь, а буквально кричишь. Ты совсем другой, это верно, и каждого «тебя» я люблю больше собственной жизни. Тонуть в этих чувствах было приятно и легко — ты открытый, как любая книга моей большой библиотеки. Каждый день наполняется новыми красками, а в моей памяти отражаются новые воспоминания, которые я намерен нежно сохранить рядом с другими, не менее дорогими. Все крупицы моего с тобою времени я готов лелеять, как невероятный дар, ведь для меня нет ничего дороже на этом белом свете. Ты обнимаешь меня крепко, но нежно. Я чувствую, как в твоей груди бьётся любящее сердце и уверен, что точно также звучит и моё. В твоих глазах я нахожу покой и надежду на счастливое завтра, моими чувствами впервые настолько легко управлять, однако… Однако я несметно рад, что именно тебе дарован этот невероятный дар. — Пугод, — срывается с твоих обветренных губ, когда мы остаёмся наедине в этом холодном и пустом особняке. И всё же, мне невероятно тепло и отрадно чувствовать твоё присутствие рядом. С тобой даже самая лютая зимняя вьюга кажется ласковым летним бризом. С тобой я снова научился летать. Я не знаю, какими силами дарован мне этот шанс, однако я готов отдать всю свою веру, лишь бы этот «кто-то» никогда не разочаровался в своём выборе. Я просто не мыслю свою жизнь без тебя, твоей солнечной улыбки, без твоих глупых шуток и рассказов о невероятных местах, в которых ты мечтаешь побывать. Мне так тяжело вспоминать прошлое, но так страшно думать о будущем, поэтому я стараюсь жить с тобой в настоящем. И всё же, даже в этом маленьком раю, в этом саду мирского покоя, нам не скрыться от жестокого мира. Он никогда не даст нам забыть о себе, никогда не отпустит наши растерзанные души, не позволит сбежать от кошмара, что повторяется из ночи в ночь. Приходят они. Я не знаю их имён и по чью честь они появились, я знаю лишь то, что в холодных глазах вижу свою смерть. Однако… однако мне больше не страшно. Не страшно умирать, оставлять бренное тело в холодной земле и не иметь возможности видеть окружающий меня мир. Всё это было для меня мелочью, которой побрезгует даже бедняк. Но мне было страшно оставлять тебя. Мою душу разрывало на части, когда твой крик разрезал нашу с тобой тишину, когда тебя грубо отталкивали в сторону, когда грозились острыми саблями. Мне хотелось плакать вместе с тобой, рыдать, захлёбываясь собственной беспомощностью, ведь я понимал тебя — того, кто потерял то, что было дорого. — Хайди, — мой голос сух и тих, однако ты слышишь его. Мои же конвоиры не замечают этот зов, эту маленькую тайну. Ты замираешь, пытаясь услышать ещё хоть слово, однако моим ответом становится долгий прощальный взгляд. Ты такой светлый и добрый, ты не хочешь верить, что на этом наше счастье кончилось, ты не хочешь думать о том, какое будущее меня ждёт. И ты никогда не узнаешь, что моим самым желанным будущим была твоя жизнь. В темнице холодно и сыро, но мне уже всё равно. Я не пытался сказать что-то против невероятных обвинений, которые попросту смешны. Не знаю, кому могло не угодить моё счастье, однако всё именно так — приговор вынесен и скоро будет приведён в исполнение. В свою последнюю ночь я думаю лишь о том, как же мало нам было дано времени. Хотя, замирая на мгновение, я понимал, что его не хватило, проживи мы эту жизнь хоть целиком. Не думаю, что смог бы отпустить тебя на ту сторону первым и не последовать в тот же миг за грань. Так что, наверное, хорошо, что именно я покидаю тебя — ты не настолько слаб, чтобы закончить свою яркую и невероятную жизнь. Ты будешь жить и радоваться за нас двоих. На грани сна мне кажется, будто я слышу знакомый голос, чувствую нежные прикосновения и ощущаю любимый запах ночного поля. Мне снятся картины давно минувших дней, в них смешалось всё моё счастье, вся моя свобода, вся моя жизнь. — Поднимайся, — грубый чужой голос заставляет очнуться меня от сладкого забытья. Я покорно позволяю поднять меня на ноги повести к последнему мгновению этой прекрасной жизни. Холод и сырость сменяются дрожащим теплом утреннего солнца, заставляя меня зажмуриться. Такое прекрасное ощущение покоя и свободы, будто ещё чуть-чуть и я действительно могу взлететь. Какое забавное сравнение… Однако, стоит нам подойти к месту, где завершится эта история, я чувствую неладное. Почему меня ведут в сторону? Почему не поднесут, как преступника, к плахе? Почему все смотрят на палача, совершенно не замечая главного виновника? Почему… Все мои вопросы в дребезги разбиваются о картину того, как тебя, побитого и грязного, тащат туда, где должен быть я. Не понимая и не желая принимать происходящее, я пытаюсь вырваться, выспросить правду у своих конвоиров. — Он взял вину на себя, — с презрением сплёвывает сопровождающий, глядя на меня. Зачем? Ради чего ты это сделал?! Почему ты просто не можешь быть счастлив без сломанного меня?! Неужели твоя невероятная жизнь, полная страстных мечтаний и простирающихся до горизонта целей стоит моей — давно закончившейся и почти иссякшей? Это не правда, так не должно быть… В миг, когда тебя толкают к багряному пню, наши взгляды встречаются. Ты смотришь на меня так же, как и тогда на ночном поле — нежно, с восхищением и щемящей сердце любовью. В твоих глазах ни капли сожаления, лишь молчаливое напутствие, которое я не могу принять. Ты улыбаешься кроваво-красными губами и шепчешь моё имя, будто бы прощаясь со мной. — Нет, — моё тело слабеет, и колени погружаются в холодную грязь. Меня пытаются поднять, кричат, толкают и оскорбляют. Я же смотрю на то, как блестят твои глаза, отражая занесённый над плахой топор. Ты всё ещё улыбаешься, когда первая и последняя слеза стекает по твоей щеке. Ты боишься смерти, но ради меня стал самым бесстрашным человеком в этом жестоком мире. Миг и тебя больше нет. Никто не произносит ни звука. Никто, включая меня. Я смотрю на твоё безвольно свалившееся с плахи тело, не имея возможности увидеть пропавшее из виду лицо. Нет. Я вновь в доме. Один. Смотрю в пустоту, будто в родственную душу. Теперь в доме по-настоящему пусто и холодно. Теперь в нём нет никого. Где-то в мире за пределами этой пустоты всё ещё существует жизнь. Всё ещё светит солнце, всё ещё льёт дождь и всё ещё слышатся человеческие голоса. Возможно, там есть и те, кто счастлив, кто встречает новый день с надеждой на лучшее. Я не завидую, нет, ведь мёртвым чужда зависть. Я не двигаюсь с места, на которое меня бросили те люди. Кажется, именно в этом кресле я сидел раньше. Ничего не помню. И всё же, в бреду умирающего тела, я наивно надеюсь услышать твои шаги, почувствовать запах ночи и ощутить жар твоих объятий. Ни-че-го. Ничего в этом доме нет. Даже меня. Моя смерть приходит незаметно. Будто я вновь готов забыться подобием сна, но в этот раз он никак не может закончиться. В этот миг я молюсь лишь об одном — чтобы всё закончилось. По настоящему, без глупых надежд, без «шанса» на новое счастье. Я устал, я правда устал пытаться жить. Я больше не хочу летать. И всё же, меня никто не слышит. Меня возвращают в новую жизнь. В ней я обычный ребёнок с обычными родителями, однако, в этот раз я помню всё с самого начала. Именно поэтому, как только моё немощное детское тело смогло достать до грубой верёвки, я исполнил свой самый страшный грех — ушёл из жизни вновь, не давая судьбе оставить на разодранной в клочья душе новые раны. И я вновь оказался жив. Вернее, приобрёл новое живое тело. В этот раз сын зажиточных торговцев, которого нагуляла матушка от местного кузнеца. Эту правду она рассказала мне сама, не думая, что маленький ребёнок может понимать её ядовитую исповедь. Она ненавидела меня, желала убить, чтобы я не стал причиной её беды, но… её слабая рука не поднялась совершить это преступление. В этот раз я не стал играться со смертью, решая смиренно пройти тот путь, который мне зачем-то дала судьба. Я вырос, стал отцовской гордость, после его смерти взял дело в свои руки. Все годы проносились мимо меня — я не желал жить, но мне приходилось что-то делать, двигаться дальше и изображать живого человека. Меня пытались познакомить с множеством девушек. Они были разными — высокими и низкими, шумными и тихими, скромными и наглыми, но ни одна из них не могла сравниться с вами. Мне было отвратительно даже на миг подумать о том, что они займут ваше место, что попытаются стать моим домом. Нет, я никогда не позволю этому случиться, ни в этой жизни, ни в других. Моя четвёртая жизнь заканчивается внезапно, но я ничуть об этом не сожалею. Затянувшаяся игра в живые куклы порядком меня утомила, так что в последние секунды, когда я мог лежать на больничной койке и задыхаться от чахотки, я был поистине счастлив. Вокруг меня не было никого, как множество раз до этого. Я ушёл тихо и никто не горевал по мне. Я надеялся, что когда-нибудь моя дорога закончится, что неизвестной силе надоест ломать жизни стольких людей, давая им мою искалеченную душу. И всё же, каждый раз я возвращался в мир, приобретая новые лица и имена. Я был всяким — богатым и бедным, сильным и слабым, умным и глупым, здоровым и всегда находящимся на грани смерти. Эти жизни были как очередной эпизод кино, которое впервые мне удалось увидеть в девятой жизни. Однако, в один раз, когда я родился у обычного рабочего, мне впервые удалось увидеть море. Прекрасное, далёкое море, о котором я мог только читать в книгах, да слышать в чужих разговорах. И почему-то эта голубая гладь, утопающая в алом закате напомнила мне вас. Лёгкий ветерок показался вашими прикосновениями, а шелест листвы ближайших деревьев послышался вашим шёпотом. Мне так вас не хватает, мои дорогие. И после этого я нашёл те невиданные ранее силы, которые помогли мне продолжить жить по-настоящему. Я больше не желал быть безвольным актёром этого странного театра. Я хотел схватиться за ускользающую судьбу и изменить её на свой лад. Именно поэтому я впервые взялся за краски и кисти, чтобы сотворить то, что скрывалось в моей душе столько лет. Художник, писатель, музыкант — я был каждым, кто мог создавать что-то новое в этом мире. Я написал множество картин и во всех пытался запечатлеть хоть каплю вашей невероятной красоты. Твои голубые глаза, горящие в закате волосы и уверенную улыбку. Твои вьющиеся тёмные локоны, мягкие бледные губы и до глубины души пробирающий взгляд таких разных и одинаковых глаз. Вы прекрасны и я бы хотел, чтобы каждый знал вас такими, какими вы предстали предо мной. Мои истории захватывали души многих людей, давая им надежду на счастливую любовь или горечь от неминуемого конца. В этих книгах я не пытался рассказать нашу историю — она давно закончена и будет со мной до самого конца. В них я желал воплотить все те мгновения, которые приносили мне радость, которые делали меня живым. Своей же музыкой я пытался передать людям те чувства, которые невозможно выразить ни одним известным словом. Я отдавал всего себя, не требуя ничего взамен, ведь именно так вы жили и ради меня. Единственной моей надеждой было то, что в какой-то момент я смогу заслужить долгожданный покой, оставив на бренной земле столько памятников в вашу честь. Вы достойны большего, но я лишь слабый человек, который имеет в своих руках бесконечную судьбу. Это была совершенно обычная жизнь. Мир давно изменился, и больше не было тех страшных устоев, которые перекрывали нам кислород. Теперь люди жили ради себя, веселились до упаду и попросту наслаждались каждым дарованным им мгновением. Я не мог их понять, но этого и не нужно — в этот раз я надеялся изучить новое мастерство, которое откладывал столько жизней — приготовление кофе. Для обычного человека это могло показаться странным и глупым, для меня же это было новым поводом не умереть. Буйство запахов и вкусов кружило мою голову, не давая забыть ту минутную слабость, которую я ощутил, впервые попав в кофейню на краю какого-то непримечательного рабочего района. Теперь же они стали частью повседневной жизни и больше не волнуют души людей, как делали это десятки лет назад. Я думал о том, чтобы назвать пару напитков в вашу честь, ведь это было так необычно и живо. Я отдавался своему делу всей душой, дабы наполнить его смыслом. Я почти ничего не ожидал от этой жизни, пока… — Неужели в этом кафе наконец-то наняли кого-то стоящего? — незнакомый глубокий голос вызывает у меня странное, почти забытое чувство. Я оборачиваюсь, встречаясь с темнеющими глазами цвета того самого кофе, который так старательно варил. Человек напротив меня выглядит легкомысленным и живым, таким похожим на вас. Наверное, именно поэтому я тоже решаю изобразить улыбку, которую не видел уже множество лет. Минутная слабость, не более, лишь глупое сердце, что отозвалось на родные картины. Он приходит снова и снова. Он заказывает тот самый кофе, который я только учусь варить. Он пьёт его до дна, всегда улыбаясь и с теплотой во взгляде благодаря меня. Я не уверен, что стоит это делать, ведь он заплатил за него так же, как и делают это другие, однако от его слов на душе внезапно теплеет. Тепло? Неужели это то самое чувство? Нет, это лишь глупое желание вновь почувствовать себя живым, отступиться от собственных убеждений, хоть на время забыть пережитую боль. Ничего более. Со мной такое бывало и раньше, когда я пытался ухватиться за мир вокруг себя, с надеждой заглядывая в чужие глаза, но находя в них лишь равнодушие. Нет, пора заканчивать эту игру. И всё же, он продолжает приходить в это маленькое кафе и всегда заказывает один и тот же кофе. Я пытаюсь предложить что-то иное, однако он лишь с улыбкой отмахивается, говоря о том, что кофе, приготовленный мною, всегда будет его любимым. Он такой глупец… и я вместе с ним. — Что это? — Моё расписание. Модди — это имя вызывает во мне столько чувств. Я и забыл, какого это — волноваться от одного лишь звука чужого голоса. Модди приходит в кафе так часто, что, кажется, оставляет здесь по меньшей мере половину своих карманных денег. И всё же, несмотря на все мои старания, на задушенные мантры, произносимые перед сном, я не могу унять свою радость, когда слышу знакомые шаги, а после вижу мягкую улыбку и взгляд, наполненный чем-то до боли знакомым. Может быть, в этот раз я действительно могу?.. — Не знал, какие цветы ты любишь, так что… — Могу влюбиться в тебя вновь? Господи, зачем ты снова даёшь мне эту глупую надежду? Неужели в своих жизнях я недостаточно страдал, умирал в агонии и терял дорогих сердцу людей? Почему я должен снова переживать это всепожирающее чувство, от которого никогда не мог отказаться? Прошу, только в этот раз, только в этой жизни, позволь мне быть счастливым. Я не знаю, слышат ли меня, за столько лет я не получил ни одного ответа. И всё же, моё сердце даёт первую трещину. Ты заполняешь пустоту, которая стала мне родным домом. Ты нетороплив и осторожен, не сыпешь бойкими бравадами и не строишь далёких планов. Ты совершенно другой, но такой похожий на меня. В какой момент мне кажется, будто я смотрю в странное подобие зеркала, видя в нём того, кто умер множество веков назад. Я люблю каждую нашу встречу, каждый твой взгляд и «случайное» прикосновение. Ты не спешишь, даёшь мне время подумать и всё осознать, за что я безмерно тебе благодарен. Теперь, когда на месте пустоты впервые за столько лет появились новые ростки, я действительно могу сказать… — Я тоже. Ты счастлив и вместе с тобой счастлив я. Ты любишь касаться меня нежно и осторожно, будто я в любой момент могу расколоться на части. Не знаю, почему ты так думаешь, однако я неожиданно понимаю, что это так и есть. Спустя столько лет моя душа истончилась и стала подобно тонкому осколку, что рассыплется звёздной пылью, стоит надавить чуть сильнее. А возможно, что это всего лишь мои глупые мысли. И даже так, утопая в нашей любви, я не могу проститься с тяжестью прошлых жизней. Я не могу забыть тех, с кем был счастлив, я не могу забыть других «тебя», что подарили мне смысл существовать дальше. Иногда я задумывался о том, что своей любовью к тебе предаю их память, опорочив нашу увядшую связь. Иногда я действительно стою на стуле, смотря на заготовленную петлю, в которую так и не решаюсь залезть. Каждый день, каждый месяц и каждый год я проживал с ожиданием неминуемого конца. Именно поэтому я старался наполнить нашу любовь столькими воспоминаниями, на сколько у меня хватит сил. Я водил тебя по театрам, галереям и паркам, показывал свои творения, объясняя тот смысл, что не могли увидеть многие критики. Вот только ты видел, видел и понимал то, что я запрятал там, в глубине моей собственной исповеди. Я хотел, чтобы ты знал о том, какой груз лежит у меня на душе. И всё же, ты продолжал меня любить. Такого странного и переломанного, такого неуверенного и закрытого, такого брошенного и забытого. Мне иногда казалось, что это странный сон, который мне решили показать в награду за годы пережитых страданий. Как театральная постановка для меня одного. Даже если это действительно так, то я готов смотреть её до самого конца. Проходят годы, а мы всё ещё счастливы. Каждый мой день наполняется чувствами к тебе, и я ощущаю, что это взаимно. Мы стали жить вместе. И пусть поначалу я боялся лишь мысли о том, что ты сможешь увидеть меня в минуты слабости, то со временем убедился, что ты примешь меня любого. И я сдался — решил начать эту историю вновь. Моё сердце искрит и пылает, стоит увидеть тебя поутру. Ты улыбаешься мне привычно открыто, а в твоих глазах я читаю любовь, которой достоин лишь я. Теперь я больше не думаю о несчастье, почти забываю о боли и лишь изредка оглядываюсь на снующие в тёмном коридоре тени прошлого. Однако и их ты быстро прогоняешь, появляясь за моей спиной и сжимая в тёплые объятья. Ты подарил мне новую возможность взмыть в небеса. Я тону в этих чувствах и днях, что их приносят. Мне кажется, что только сейчас я по-настоящему воскрес, кажется, что все жизни до этого — лишь длинный беспробудный кошмар, который получен мною за грехи. Я не могу поверить, что когда-то всерьёз пытался отказаться от дарованного мне счастья в твоём лице. Оправдывался болью и тьмой, не замечая, что твоего света хватит на нас двоих. И теперь я впервые стал бояться смерти. Когда мне впервые стало плохо, я не обратил на это никакого внимания. Тело и его слабости перестали волновать меня много лет назад. Да и удивительно ли то, что при виде тебя у меня перехватывает дыхание? Я думал, что это именно то, что можно сравнить с истинной любовью. Вот только… — Пугод! Я всё ещё не научился правильно падать. Ты осунулся и почти не улыбаешься, лишь только тогда, когда я сам тебя об этом прошу. Почти всё своё время ты проводишь здесь, среди белоснежных больничных стен и возле моей одинокой кровати. Я пытался утешить тебя, забрать ту боль, что терзала твою душу, но просто не мог этого сделать. Я вновь оказался бессилен. Четвёртая стадия неизлечима — это я понял ещё в прошлой жизни, ведь именно из-за неё скончалась моя мать. Она сгорела буквально за дни, превращаясь лишь в уголёк своей прошлой красоты. Я боялся стать таким же, почувствовать твоё отвращение и страх, поэтому согласился на странные процедуры, которые обещали помочь умирающему мне. Я был готов на всё что угодно, лишь бы вновь увидеть твои сияющие глаза и почувствовать тепло твоих объятий. С каждым днём я всё чётче понимал, что моё тело медленно иссыхает. Однако это мало волновало меня, ведь ты всё ещё был рядом. Живой, здоровый и готовый прожить эту жизнь за нас двоих. Мне всё ещё было жаль оставлять тебя одного, но я стал таким эгоистом, желающим получить слишком многое. То, что умираю, я осознал за день до нашей последней встречи. Просто странное понимание, что скоро меня уже не будет. Оно наполнило мой разум необъяснимым покоем и радостью, будто вид долгожданного оазиса на пути умирающего от жажды путника. Я принял это на удивление смиренно, думая лишь о том, чтобы в последний раз увидеть тебя и твою улыбку, которую ты даришь только мне. Ты приходишь в этот последний день. Четвёртое июля — наша с тобой годовщина. Правда забавное совпадение? Я бы мог посмеяться с этой жестокой шутки, но ты выглядишь невероятно осунувшимся и потерянным, поэтому, вместо этого, я через силу придвигаюсь к тебе, обнимая своей усеянной трубками рукой и напевая одну из своих мелодий. Ты покорно принимаешь эти объятья, будто бы тоже чувствуя, что мне осталось недолго. И всё же, перед тем как покинуть тебя, я решаю оставить небольшое прощальное письмо. Это непривычно для меня, ведь никогда ранее мне не приходилось оставлять любимых людей одних. Именно поэтому написанное кажется мне жутко глупым и сентиментальным, однако я оставляю бумажку на тумбочке, надеясь, что медперсонал обязательно её тебе передаст. И вот, тёмной ночью четвёртого июля, я умираю в тишине и покое. Секби, Хайди, Модди… Я мог бы обещать, что буду помнить вас вечно, однако, не думаю, что это возможно, поэтому…

Спасибо за прекрасную жизнь.

С любовью, ваш Пугод.