Хирургическое вмешательство

Рацио стоит в предоперационной возле раковин и намывает руки слишком тщательно, даже для хирурга. В его особой технике есть что-то мистическое и слегка психически неуравновешенное, но он лучший, а потому с ним никто не спорит, тем более не указывает, как правильно. На нём тёмно-синяя хирургичка: пижамка в самый раз — прилегает к телу, оставляя открытыми грудь, потому что треугольный вырез — это мода, и мускулы на руках, потому что ничего не должно мешать. На голове шапочка с жёлтыми резиновыми уточками, лицо скрыто медицинской маской, а на ногах белоснежные кроксы, что не раз терпели на себе самую едкую зубную пасту в мире — капли крови просто так не отмываются, пятна сохраняют истории его операций, каждую из которых он может словесно продублировать, начиная с разреза и заканчивая последним стежком. В операционной слишком много людей для стандартной лапароскопической холецистэктомии — анестезиолог и анестезистка, медсестра и санитарка, ведущий хирург и ординатор — этого вполне достаточно. Но нет… В этой залитой искусственным светом комнате, где всё и все работают лишь для того, чтобы спасти жизнь одного человека, стоят ещё интерны, будущие медсёстры — целая группа непосвящённых, которых основной хирург не может чему-то научить, потому что сам не понимает, что происходит. — Доктор Рацио, спасибо, что так быстро отреагировали, — слышит Веритас голос коллеги, когда намытая медсестра надевает на него стерильный халат из мягкой воздушной ткани голубого оттенка, а санитарка сзади завязывает его потуже, потому что уже знает, что заведующий хирургии не любит, когда что-то или кто-то мешается ему в процессе операции. — Почему не перешёл на лапаротомию? — отчеканивает Рацио, рассматривая огромное красное пятно на замыленном экране. — Это не наша стойка? — уточняет он, оценивая полутораметровый аппарат, что аж сияет от своей новизны. — Она новая, поступила на апробацию вчера вечером, — отвечает операционная медсестра, но слегка смущается, когда ловит взгляд доктора Рацио. — Начмед решил начать сотрудничество с новой компанией — велено опробовать все инструменты. Веритас подходит к ведущему хирургу, фамилию которого выбросил из памяти за ненадобностью, а вот имя оставил. Заменяет его, забирая инструменты, давит на живот, чтобы проверить разрезы, хмыкает. Ординатор остаётся на месте, чтобы держать камеру. — Я спросил, почему ты не перешёл на лапаротомию, Галлахер? — обращается он к коллеге, а тот встаёт от него по правую руку и отводит взгляд. — Кровотечение достаточно масштабное. — Я обещал, что не буду этого делать: пациентка боится шрамов, — отвечает он, зная, что не прав. — Ты не можешь обещать подобное, статистика показывает, что даже самые лёгкие операции могут привести к осложнениям, при которых хирург обязан предпринять любые меры по восстановлению внутренних тканей и спасению пациента, это непрофессионально с твоей стороны, — отчитывает его Рацио, примеряясь к зажимам и хмурясь, потому что они тоже новые и совершенно неудобные. — Почему ничего не видно, откуда столько крови? — Клипса слетела, — отвечает Галлахер, держа руки ладонями к себе на уровне шеи. Их со всех сторон обступают интерны и будущие медсестры, и только один человек остаётся на месте, где-то возле шкафов с упаковками стерильных инструментов и материалов. — Что с отсосом? — уточняет заведующий хирургии, потому что не может убрать даже капли крови. — Поднимите трубку выше, закрепите, всё должно работать, — санитарка принимается выполнять команду, и кровь действительно начинает течь по трубке в бак с отметками литража. — Я ничего не вижу, протрите камеру. Ординатор дрожит, выполняя поручение — сестра смотрит на него с сожалением — работать с Рацио — не просто честь, а удача с шансом один на миллион — несколько докторских, прекрасная карьера, низкий показатель смертности пациентов, идеальная техника и собственные методы. Наблюдать за таким — одно удовольствие, потому что нет изъянов, потому что способен залатать всё что угодно, достать с того света и настолько филигранно выполнить работу, что хирургическое вмешательство будет сложно распознать с первого взгляда. — Диссектор, — командует Рацио и ждёт, пока ему подадут нужный инструмент, но троакары оказываются тугими, причём с пружинным механизмом — это мешает работе, приходится напрячься. — Почему такой острый? — он не теряет хладнокровия, но стискивает зубы, дырявит ткани внутри этой худенькой женщины, истекающей кровью. — Подготовьте набор для лапаротомии. — Доктор Рацио, — просит его Галлахер, за что готов в будущем и подзатыльник получить, и выговор, но сейчас почему-то обещание, данное им пациентке, кажется важнее её собственной жизни. — Это крайние меры, — отрезает Веритас, справляясь с инструментом. Он накладывает новые клипсы, отдаёт отсос в руки коллеги и требует принести пакеты с кровью. — Дайте ещё клипсы, — обращается к медсестре, но, когда начинает выполнять свою работу, понимает, что бранши не до конца зажимаются, а его лоб потеет от нетерпения воткнуть что-нибудь в голову того, кто принёс в операционную все эти инструменты. — Да протрите вы камеру, ничего не видно, — анестезистку искренне интересует, почему Рацио всё ещё не переходит на мат, потому что даже интернам понятно, что дело пахнет жареным, а ситуация выходит из-под контроля. — Подготовить вам другой набор лапароскопии? — уточняет санитарка у медсестры шёпотом, но Веритас её отлично слышит и на мгновение осаждает и осуждает взглядом. — Мне нужен будет нормальный клепатор — этот сделан из говна и палок — или дайте другие клипсы, и подготовьте камеру из моего личного набора, — отвечает он, прежде чем медсестра принимает решение самостоятельно. — Тут не в камере дело, — встревает ординатор, имя которого Рацио никогда не спросит, тем более не запомнит. — Изображение само по себе нечёткое, дело в стойке, — кажется, он уже не просто дрожит, а ходуном ходит, от него неприятно несёт потом, а потому Веритас простым движение головы требует от Галлахера заменить беднягу, что не переживёт работу со звездой передовой хирургии, если продолжит позориться тем, что от него никак не зависит. Рацио дожидается нового клепатора, добирается до кровоточащей артерии и зажимает её намертво, вызывая восхищённые вздохи и ахи за спиной, но ему по большому счёту без разницы. Он доделывает операцию, в два раза сокращая время, которое обычно требуется на завершение. Использует часть своих инструментов и часть новых, с каждой секундой убеждаясь, что стойка и набор никуда не годятся. Подобная халатность может стоить жизни, а потому в голове возникает желание сначала засунуть всё это в задницу того, кто это придумал, а затем вежливо объяснить начмеду, что компания, поставляющая подобное барахло, не может стать для них прекрасным партнёром. — Дальше сами, нужно лишь зашить, — обращается он к Галлахеру, а тот кивает. Кровавые троакары попадают в руки медсестры. Рацио вытирает марлевыми салфетками капли крови на бледной коже, проверяет ситуацию на экране анестезиолога и снимает с себя хирургический халат уже в предбаннике. Интерны наблюдают за ним из-за угла, ждут, когда снимет медицинскую маску, чтобы полюбоваться, потому что ходят слухи, что заведующий хирургии невероятно красив, но удостовериться в этом удаётся только одному человеку, что покидает операционную вслед за ним. Незнакомец тенью преследует Рацио до лифта, стоит за спиной и дырявит взглядом затылок, а потом вдруг касается растрёпанных волос, что пригладились сильнее обычного из-за шапочки с утятами. — Кто вы? Вас не должно было быть в операционной, — реагирует Рацио с нетерпением и по-солдатски делает шаг в сторону. Незнакомец тихо смеётся в кулачок и снимает маску с лица, обнажая пирсинг губы и самодовольно стреляя в хирурга глазками. — Я должен был удостовериться, что мои инструменты пройдут апробацию, но, кажется, с треском провалился, — отвечает этот напыщенный парень, у которого длинные серёжки в ушах, что нарушают любые санитарные нормы. — Меня зовут Авантюрин, я ведущий специалист в области продаж медицинского оборудования компани… — Мне неинтересно, — Рацио перебивает его, выставляя руку вперёд. — Я убедился в том, что сотрудничество с вашей компанией принесёт больнице не только финансовые убытки, но и подорвёт наш авторитет, — бросает мимолётный взгляд на Авантюрина, но застревает там, в этих необычных глазах, которые любой офтальмолог с радостью бы изучил. — Я-я… лично позабочусь о том, чтобы ваши инструменты не прошли апробацию и не были приняты медицинским сообществом. Лифт звенит и с грохотом открывает перед ними свои двери. Рацио хранит дыхание внутри грудной клетки и пропускает Авантюрина вперёд. Тот шагает уверенно, держит руки за спиной как истинный джентльмен и загадочно улыбается. — Могу я поинтересоваться, если ли шанс вас переубедить? — тянет он с особой тщательностью, выгибает левую бровь и наклоняется слегка вперёд, нюхает Рацио, когда тот встаёт к нему спиной, а к закрывающимся дверям лицом. — Шансов нет, — отвергает он. — Ручки неудобные, зажимы слишком жёсткие: они не держат мягкие ткани, а оставляют в них дыры, режут артерии, хотя для этого не предназначены. Троакары сифонят, у них нет отдачи, потому что пружинный механизм всё портит. Изображение на экране всё время замыленное, горизонт вечно падает, камера постоянно сползает и запотевает, ведь у инсуфлятора нет подогрева воздуха. Как вы можете объяснить подобные недоработки? Халатность? — на одном дыхании выдаёт Рацио, вздёргивая брови в нетерпении, потому что услышать ответ на свой вопрос определенно хочет. Смотрит на Авантюрина свысока, стоит вполоборота, а тот заходится смехом. — Хах, вы действительно лучший в своём деле, — мурлычет он. — Я люблю таких мужчин, меня привлекает гениальность, — звучит скорее как угроза, но Веритас распознаёт в этом флирт и вытягивается по струнке, потому что терпеть подобное обращение не намерен. — Наш разговор окончен, — отрезает он, когда двери лифта открываются на нужном этаже. — Всего доброго, — он точно хочет добавить что-то из разряда «удачи, возможно, вам удастся одурачить кого-то другого» — Авантюрин читает это в непреклонной осанке, в холодности взгляда, в надменности, но, вместо того чтобы спуститься на этаж ниже, он выходит вслед за Рацио и спешит за ним по пятам. — Я ещё не закончил, — продолжает заигрывать ведущий специалист чего-то там, а Веритас на мгновение теряет сдержанность и разворачивается к нему лицом слишком резко. Тот врезается в его грудь, замирает, закусывая губу, и щекочет ресницами напряжённую шею, на которой может отсчитывать пульс благодаря ярко выраженной сонной артерии — такую хочется прикусить, проследить её начало и конец. — У вас нет шансов переубедить меня, — и это действительно ясно как день в их огромном городе, где каждый куда-то спешит, где многие себя не щадят в попытках добиться чего-то большего. Они забывают жить, пока жаждут найти смысл, но Авантюрин не страдает этой манией, и он отлично видит, что Рацио, подобно ему, считает каждый вдох и каждую минуту. В его карьере на кону стоит слишком многое, а потому он лучший, потому каждую секунду своего драгоценного времени тратит на полезное дело, на изучение чего-то большего. — У меня есть шанс занять несколько мгновений вашего времени? — уточняет он, понимая, что «время — деньги» в данном месте заменяет «время — жизнь», это слишком важно, в этом определённо есть сакральный смысл, от которого не сбежать в страну фантазий. — Сколько вам нужно? — Рацио всё ещё держится ровно и не отходит, но только потому, что вокруг никого нет. Авантюрин уже распознал, каким ароматом тот оглаживает шею каждое утро. — Это зависит от вас, — наглец общается намёками, лёгкими прикосновениями к самым дорогим запястьям этой больницы, смотрит снизу вверх, заставляя Веритаса изучать его роговицы, каждый миллиметр необычных глаз, каждую ресницу и едва заметную линию морщинок на веках. — Наша больница не будет сотрудничать с вами ни при каких обстоятельствах, — ещё раз повторяет Рацио, будучи убеждённым, что человеческая глупость не имеет границ, а если совместить её с упёртостью, можно получить адское сочетание непробиваемой тоски, в которой он точно не намерен участвовать. — Это я понял с первого раза, — Авантюрин облизывает уголок губ и медленно тянется вперёд. Они в коридоре, где нет людей — тихий час в больнице. Они стоят напротив кладовки, где стеллажи марли, упаковок с перчатками и одноразовых шприцев надеются, что им уделят внимание. — Меня интересует личное сотрудничество именно с вами, — раскрывает первую карту. — Не понимаю, к чему вы ведёте, — вот теперь Рацио отступает на шаг назад, но оказывается в капкане чужих рук. Он выше, сильнее и может заломить любого, ведь никогда не знаешь, насколько страшно будет реагировать человек в операционной, когда начнёт отходить от наркоза, особенно если в карте стоит пометка о не совсем трезвых подвигах. Но сейчас цепкие длинные пальцы сжимают его руки, переплетаются с его пальцами и тянут на себя, а тот смотрит в необычные глаза и не считает собственные вдохи. Пульс выше восьмидесяти, сердце скачет в груди. Повышенное слюноотделение и потливость намекают на нездоровое состояние — Рацио нуждается в кислородной маске, в капельнице, но вместо этого ждёт ответа от потрескавшихся сухих губ напротив, что, кажется, уже слишком близко к его губам. — Есть ли шанс, что вы не откажетесь от сотрудничества со мной? — шепчет Авантюрин и делит с Веритасом один вдох на двоих, а тот слишком рвано и странно реагирует, когда дверь в конце коридора открывается и оттуда выходят ординаторы, обсуждая особый случай грыжи позвоночника. Авантюрин победно улыбается, когда касается затылком холодной стены в тёмном помещении, где единственным источником света являются искусственные лампы холодного оттенка в коридоре, что проскальзывают внутрь сквозь задёрнутые шторки жалюзи. Рацио дышит ему в плечо с раздражением, поднимает голову и поджимает губы — повёл себя глупо, словно подросток, которого застукали за непристойностью. — Это ваше «да»? — томный голос, выученный: таким соблазняют бизнесменов, разводят на телефон последней модели или BMW. Авантюрин улыбается, потому что щеколда двери поворачивается на девяносто градусов, потому что стеллаж с медицинскими расходниками дребезжит от того, как сильно его сжимают, потому что мимо проходят ординаторы, болтая уже о своей личной жизни, а чужие губы замирают в миллиметре от его губ. — Мне нужна апробация, — шепчет Рацио, потому что накопленный годами стресс сейчас порвёт его на части, уничтожит лучшего хирурга страны, у которого руки не дрожат даже во время самых стрессовых операций, а сейчас ходят ходуном, ведь невозможно сделать первый шаг, первый надрез — он держит ладонь над светлыми волосами Авантюрина и не касается их, упирается лбом в его лоб, смотрит в глаза и вдруг делает шаг назад, поворачивается к нему спиной. — Забудьте! — Не понимаю, — продолжает азартную игру Авантюрин. — Покиньте территорию больницы немедленно! — командует Рацио, упираясь руками в стену напротив, смотрит ровно перед собой, считает вдохи, удары сердца в груди, мысленно представляет собственную кардиограмму и ненавидит чёртову биологию за то, что творится ниже пояса. — Так это «нет»? — тишина прожигает барабанные перепонки, чужое дыхание за спиной будоражит воображение, к которому Рацио прибегает лишь по работе, но… Он разворачивается к ручке двери, к щеколде, чтобы покинуть кладовку, чтобы вырваться из тесного помещения, в котором ему не хватает воздуха, но лёгкое прикосновение к спине заставляет его зарыться сразу двумя руками в волосы Авантюрина и прижать его к своим губам, вовлечь в долгий грубый поцелуй, от которого все жизненные показатели теряют норму, от которого душа застывает где-то внизу живота, требуя продолжения, от которого мурашки бегут по крепким рукам к позвоночнику и скатываются по нему к копчику. Рацио недолго хранит первенство, потому что зелёный свет, который он дал Авантюрину, позволяет тому тут же запустить руки под хирургичку и припасть пальцами к кубикам пресса, к напряжённой талии и линиям, ведущим к паху. Он быстро справляется со шнуровкой, но не решается разорвать поцелуй первым, вместо этого продолжает отвечать, разрешает чужому языку пытливо исследовать его изнутри и выхватывает возможность перебраться губами к заветной сонной артерии, когда Рацио всё же отстраняется, чтобы сделать вдох. — Всё-таки да, — блаженно шепчет Авантюрин. — Один шанс, — отрезает Веритас, прикрывая глаза, когда чувствует холодные пальцы на головке, когда понимает, что перед ним уже стоят на коленях, когда штаны падают на пол, а горячий язык заменяет собой холод, заменяет аппарат жизнеобеспечения, кислород и вообще всё в этой Вселенной. Авантюрин привык начинать с десерта и, кажется, привык начинать с минета, потому что знает, что хорош в этом. Его прикосновения раздражают разгорячённую кожу, заставляют Рацио ловить губами вдохи и облокачиваться на стену, чтобы держаться крепко на ногах. Его язык, слишком юркий, слишком обжигающий, справляется лучше рук, лучше любых энциклопедий, которые Веритас читает по ночам в ванной, чтобы снять напряжение. Уверенные движения, самодовольный прищуренный взгляд — сложно оторваться от этих глаз, смотрящих с победным наслаждением. Мягкость чужого рта, теплота и влажность сводят с ума сильнее любых наркотиков и спиртосодержащих напитков. Рацио больше не посмотрит на наручные часы, больше не обратит внимание на разговоры возвращающихся ординаторов, что успели закупиться круассанами в торговом автомате и поганым кофе. Всё его внимание сейчас сосредоточено на Авантюрине, который выкладывается на все двести, дабы показать свою полезность, ведь заведующий хирургии нуждается в неоспоримых фактах, только благодаря им он оценивает товар — холодный расчёт, статистика и личный опыт использования. Авантюрин оглаживает языком его член и берёт тот в рот полностью, поступательными движениями заставляет Рацио запрокинуть голову назад и сдавленно простонать на грани удушья. Внутренности сжимаются и сковываются в узел, который он не смог бы распутать, будь у него даже команда высококлассных специалистов и лучшая техника на планете. Авантюрин ухмыляется чужой дрожи, восторгается взгляду золотых глаз, что обычно никого не замечают, а тут вдруг смотрят лишь на него, так, словно готовы проглотить полностью от и до. Рацио оглаживает чужой затылок пальцами и давит, заставляя Авантюрина поперхнуться, но не даёт отстраниться, сильнее… Стискивает зубы, чтобы закончить начатое, хотя обычно оставляет шитье на кого-то другого. Сейчас же он готов, стежок за стежком, толчок за толчком, довести дело до совершенства, до протяжного стона, до красноты щёк и застывших слёз в уголках этих необычных глаз, что не справляются с напором. Авантюрин глотает — у него нет выбора — облизывается, когда его наконец отпускают, и вытирает слюни с губ и подбородка тыльной стороной ладони, смотрит исподлобья и улыбается, потому что прошёл тест, потому что Рацио поднимает его чуть ли не за грудки, вжимает в стену и рвано, даже больно, целует, кусает губы и дышит разъярённо. — Я пересмотрю своё решение насчёт нашего сотрудничества и дам ответ в ближайшее время, — сглатывает он своё возбуждение сразу в желудок и расправляет плечи. — Буду ждать с нетерпением, — улыбается Авантюрин и касается щекой чужого уха, напрашивается на похвалу, на ласку, как кот, соскучившийся по хозяину. Но тот слишком холоден и непреклонен, чтобы распыляться на подобное, а потому он возвращает себя в рабочий вид и покидает кладовку, уходит куда-то в совсем другое крыло, чтобы выбраться на балкон, подышать и стрельнуть сигарету у охреневшего от подобной просьбы интерна.