Pushing up daisies

Его сознание находилось взаперти маленькой коробки, мечущееся, как напуганная птица. Чан впервые был столь напорист, несдержан, и даже так в каждом движении он надеялся скрыть неукротимое желание, с которым прижимал МинХо к кровати, накрывая собой. Каждый жест - выверенный, рассчитанный, практически предсказуемый, но все также изводящий терпение. Быть может, так повлияла болезнь МинХо, в которую он окружил его вниманием и поддержкой. Быть может, всему виной концерт, в процессе ставший бесконечным и совершенно сумасшедшим. Быть может… МинХо крутило. Ломало. Мольба, чтобы Чан не останавливался, двигаясь так плавно и в то же время так сильно, что живот сводило и тело распирал вихрь ощущений, была немой. Жмурясь, поджимая губы, что от зубов становилось больно, он подавлял себя. Удерживал. Крис увлекал в каждый новый поцелуй, отвлекая от неистовой внутренней борьбы и мыслей о выступлении в красных огнях и груде лежащих на полу тел, облаченных в черное. - Хён, ты точно хочешь этого? - выдохнул он, стоило их губам расстаться хотя бы на мгновение. Чан, мрачнея, глубоко дышал. На коже ощущалась фантомная тяжесть присутствия, которым хён обволакивал, заполняя все пространство вокруг. И, в том числе, все нутро до самых потаенных уголков. Но Ли все никак не сдавался. Они ходили по кругу, раз за разом. Цикл повторялся, поддерживаемый сомнениями МинХо в том, что между ними происходило. - Тебе не кажется, что уединяться в ванной, пока ты спишь со мной в одной кровати, будет несколько абсурдно? - прозвучало довольно грубо и отмашисто. Голос пронизывала усталость и снисходительность. - Почему бы тебе тогда не уйти к себе в номер? МинХо проглотил сказанное, понимая настроение. Чан имел право и разозлиться, не только упрекнуть. - Конечно я хочу тебя, МинХо-я, - произнес Крис твердо, бархатно, отстранившись, чтобы увидеть его. Ли выглядел именно так, как он себе и представлял: как расстроенный инструмент, беспокойный, почти покоренный. С покусанными губами и блестящими безумными глазами, обрамленными неподъемными влажными ресницами. За ними пряталось так много. Только подергай за порванные струны и замени на новые, чтобы явить МинХо миру. Но Чан не хотел сотворить с ним подобного, нет. Он ждал так долго, и был готов еще, пока МинХо не позволит себе раскрепоститься и выпустить наружу все скованные в страхе желания. Отбросить запреты, условности. - Ты дьявол, хён. - Если только чуть-чуть. Как и ты был, когда ни с того, ни с сего, запустил ручонки в мои штаны, - по телу прокатилась волна дрожи, когда Чан, расстегнув, принялся медленно снимать с него джинсы. - А так я ангел во плоти. С таким же ангельским терпением, - жест вскинутой брови ударом пришелся под дых. МинХо так и не простил себе секундную слабость, допущенную однажды. Он старательно залатал трещину, прошившую предательское сердце, и упросил хёна вернуться к началу. К истокам. Но такое, как бы он ни старался, не забывается. Возмущение удушало, подстегиваемое разрастаться с каждой брошенной фразой. Каждой тягучей, бьющей по самолюбию интонацией. Это сводило с ума, выдергивая из лап вожделения в холодную воду раздражения. Тело Чана было невероятным. Завидовал ли МинХо? Конечно. Хён нисколько не смущался оголения и демонстрировал его свободно. Стоя на коленях перед полулежащим на подушках МинХо он был как мраморное изваяние божества, возвышающееся над простым смертным. Злило невозможно и завораживало одновременно. Чан был совершенен, и не хотелось отказывать себе в праве смотреть и прикасаться, когда захочется. - Вот как, значит? - резко скинутый на спину Чан фыркнул, когда МинХо в частично стянутой одежде неуклюже взял над ним верх. Запутавшись, упал на локти, и оказался с ним лицом к лицу. Глаза к глазам, затянутым дымчатой поволокой. Это не было ссорой и выяснением отношений, это было проверкой границ терпения. Границ, которые так и порывались нарушить, даже отпугиваемые разрядами тока, с болью пронизывающими тело от каждого прикосновения к оголенной коже. Как взяться за провода под напряжением. - Я позволю тебе закончить, но позже. - Позволишь? Мило. - Позволю, - МинХо заключил его лицо в своих руках, хотя Чан и так не собирался отворачиваться. - Но сейчас ты полностью мой. - Какое у тебя чуткое эго, МинХо-я, - взгляды сцепились с явным вызовом. - Но ты сказал, что я твой. Я доволен. Ли хмыкнул. - Весь. От кончиков волос до… - ладони осторожно скользили по оголенному телу, ниже. - Весь, - прошептал он едва слышно. - Не распускай руки, пока не разрешу, хён. Теперь уже мягче. Спокойнее. Он вспыхивал также быстро как и угасал. Сквозь внезапную неукротимую волну вновь прорывалось легкое, едва показавшееся румянцем смущение. - Как скажешь. Рьяно растирая переводную татуировку с цветами, заходящую со спины на плечо Криса, МинХо хмурился. Почти касаясь щекой щеки хёна, жар приливал к лицу, грудь заполоняли едва сдерживаемые эмоции. МинХо не мог говорить вслух многое, прикасаться со всеми чувствами и ворохом сбивчивых мыслей, играть на очертаниях точеных мышц кончиками пальцев невесомо, скованный переживаниями и стеснением. Рамками, которые сам себе нарисовал как пальцами на песке, на берегу бушующего океана, и боялся переступить. Стереть одним махом безрассудным прибоем и забыться. Но хотел, чтобы Чан знал. Не сомневался в том, что он присвоил его себе так давно, что сражение в нем не прекращалось долгие невыносимые годы. Даже если хён смотрел на него со всей нежностью в глубине глаз, видя самым милым на свете человеком, потерянным и запутавшимся, он все еще перебирал самые тяжелые струны в его душе, наигрывая ту самую темную мелодию, которую хотел бы слышать. - Ты мой, хён. И кем Чан был, чтобы переубеждать его в этом?