Каждый ангел жаждет падения

      Когда Феликс упал, ему было больно.       Не от удара пока ещё бессмертного тела о землю, не от сжигающего жара в рубцах от оборванных крыльев. Сильнее всего болели горькое разочарование и тоска, покрывшие пеленой мрака всю его светлую сущность.       Отец от него просто избавился.       В чертоге не любили неугодных. Там не жаловали и тех, кто оступился всего лишь раз. Воля Бога справедлива, непреложна для всех – и жестока. Отец знал, что даже ангелы, рождённые, чтобы исполнять его Слово, порой отказывались служить тирании.       Отнимая у созданий света крылья и сбрасывая на землю, Он сам плодил демонов, ведь они тоже были Его детьми.       Феликс скорбел об Отце, как смертные скорбят по уходящим в лимб. Его совершенную душу разрывало от обиды на несправедливость. Он рвался обратно домой, в облака, за которыми ширился бесконечный, звёздный космос. Он любил Отца больше всех своих бесчисленных братьев, со слепым обожанием всегда взирал на него, сидящего на троне владыки, охваченном ярким светом.       Теперь, с тяжёлой злостью, вкус которой ему до этого был неведом, он пытается похоронить Его в себе раз и навсегда.       Небеса стали глухи и слепы, белый свет их покрылся пепельной серостью. Врата навсегда затворились.       Ему почти не страшно, когда с каждым новым шагом массивная дверь земного храма, приближаясь, становится всё выше. Единственный дом Отца, который ему пока ещё доступен – и тот давно покинутый Им. Под расписными сводами не осталось Божьего духа, не осталось ни тени святости. Свечи, усеивающие звёздами намасленные подсвечники, бессмысленно чадят в потолок, не впитав за многие годы ни одной отчаянной молитвы.       И всё-таки святые с фресок и икон глядят на него с укором, когда он тихо ступает по каменному полу, медленно идя к алтарю. Некогда белоснежные, шелестящие крылья могли бы задевать и сдвигать с мест скамьи, стоящие стройными рядами, но за спиной вместо нежных перьев бездонная пустота и лёгкость.       Что ж, ему от Отца больше ничего не надо. Ни одного атрибута святости. Ни одной искры божественного света. Достаточно и того, что в наказание он всё равно навечно будет его сыном.       Изображение голубя, раскинувшего крылья над алтарём, в последний раз завораживает ускользающей, возвышенной красотой. Ночь клубится за витражными высокими окнами, храм безлюден и мертвенно тих. Но Феликс, замерший с несвойственно ему гордо поднятой головой, чувствует, что не один.       Отец больше не смотрит на него с небес. Зато танцующие на стенах тени обращают на падшего ангела цепкие взгляды, тянут призрачные, тонкие руки, пальцы, когти.       – ...низвержен на землю обольщающий всю вселенную, и ангелы его низвержены с ним.       Проникновенный тихий голос заставляет обернуться и увидеть неподвижно сидящую в первом ряду фигуру, облачённую в чёрное. Человек бы сошёл за пастыря, но тугой воротник угольной рубашки не украшает белеющая колоратка.       Феликс чувствует укол ужаса, всмотревшись в спокойную, расслабленную позу и впитав в себя взгляд внимательных глаз, а затем призывает достоинство.       Теперь уже нет нужды остерегаться мрака в пустующем Божьем доме. Он пришёл породниться.       – Ангел ищет пристанища?       Под высокими сводами даже тихий, почти шепчущий голос разносится эхом. Феликсу чудится, что он вливается мёдом ему в уши и паутиной опутывает трепещущее сердце.       Демоны источают соблазнение каждым вздохом, как родник безустанно извергает из себя воду.       Тоскливая жажда оказаться дома переливается через край. Феликс сжимает кулаки и на мгновение закрывает глаза. Мосты горят, и воспылавшее от несправедливости сердце сжимается в часто вздымающейся груди.       – Я пришёл, – когда он открывает глаза, демон из тени глядит на него всё так же пристально, ни разу не моргнув, будто застыл изваянием, – отдать.       – Продать, – скучающий тон идёт рябью от блеснувшей в чёрных глазах алчности. – Ты ведь что-то хочешь взамен.       Чужая сдерживаемая жадность наливается пламенем, оно словно растекается по полу и ползёт голодными языками к ногам ангела. Кажется, будто ревущий огонь, набирающий громкость треска, вот-вот захлестнёт, опалит всё ещё фантомно ощутимые крылья и выжжет сущность.       Феликс, стиснув зубы, подавив естественный ужас перед тьмой, цедит из себя больное, но решительное:       – Нет. Только отдать. Отец бросил меня. Я отвергаю его.       Недолгое промедление и давящая тишина будто клонят к земле. Чёрная фигура поднимается на ноги и выходит в пятно жёлтого свечного света, явив собой молодого темноволосого мужчину с лицом скульптурной красоты. Холодные, правильные черты словно сходятся острыми линиями, ворожат, влекут к себе. У Феликса замирает дыхание.       – Я спрошу тебя, ангел, – всеобъемлющий голос звучит будто внутри него. – Доводилось ли тебе когда-нибудь чувствовать человеческое горе?       Он прикипает взглядом к чёрным глазам, и ему чудится, что их тьма перетекает в его зрачки, заполняя светлую радужку. Губы, сухие от ледяного ветра, исхлеставшего его лицо, пока он падал, приоткрываются с беззвучным выдохом.       – Нет.       Демон улыбается, едва заметно потянув рот в сторону. Делает шаг ближе и поворачивает, ступая вокруг как хищник.       – Чувствовал ли ты когда-нибудь человеческое бессилие?       – Нет.       Лишь отдалённо. Когда полые кости крыльев с треском ломались, и рвалась на лопатках кожа, орошая кровью дрожащий снег перьев.       Дыхание шевелит волосы на затылке, к уху приливает тепло, когда прямо в него скользит шёпот сзади.       – Чувствовал ли ты вожделение? Страсть? Жажду плоти?       – Нет, – Феликс выдыхает поспешно, вжав в мякоть ладоней полумесяцы ногтей.       Никакие человеческие грехи и слабости не касались его. Он знал, что некоторые падали из-за этого. Что добродетели не хватало, чтобы поддержать перед лицом искушений. Но зов тела был ему чужд. Человеческое он обрёл лишь недавно.       Чужие пальцы, подхватившие вьющуюся прядь его светлых волос, заставляют пугливо отшатнуться, но стерпеть, как подушечки гладят висок, заправив ту ему за ухо. Демон прикасается к его лицу, вновь остановившись напротив – близко, цепко всматривается, любуясь совершенством небесного создания. Феликс не знает, что дрожит под его рукой, как мышь в сжимающемся змеином кольце.       Липкий голос, обволакивающий онемением, вливается ему прямо в приоткрытые губы, ощутившие ожог чужих.       – Ты когда-нибудь чувствовал человеческую боль? Сокрушительную, порабощающую. Заставляющую умолять о смерти. Боль уязвимого, слабого тела.       По щеке мажет призрак дыхания, касается мочки уха, стекает вниз. По шее сыплются мурашки. Феликс, не зная, куда деть глаза, не отвечает.       – То, о чём ты просишь, будет больно. Очень больно. И необратимо. Ты думаешь, что это она связывает тебя с Отцом, но она лишь оставляет тебе способность любить. Без неё тебе станет непонятной даже та пародия, в которую играют люди.       Горячую, мокрую соль, неожиданно хлынувшую из глаз, Феликс глотает с сдавившим горло возгласом. Может ли быть что-то больнее этой плещущей через край обиды и ярости?       Дьявол даёт ему последний выбор, который Отец не дал.       – Мне не нужна любовь! Не нужен мой дом, который бросил меня. Я упал, и небо надо мной захлопнулось с железным грохотом. Зачем теперь мне эта душа, которая всё равно вечно будет болеть?! Забери. Забери, я прошу тебя, и ничего не надо взамен.       Нежные ангельские руки, разорвавшие и бросившие под ноги сам смысл божественной сущности, цепляются за облачённые в чёрное плечи. Феликс почти припадает к груди демона, уронив голову и содрогаясь от вырвавшегося рыдания. Ломается на глазах, разрушаясь на скорбные осколки.       Демон удовлетворённо опускает веки. Пусть будет так. По воле ангела самое живое пусть накормит тьму.       Красивое лицо, покрасневшее от слёз, вскидывается, подняв брови, распахнув глаза и открыв рот. Из горла выскальзывает отрывистый, удивлённый звук, переросший в глухой хрип.       Рука демона по запястье входит в грудь ровно посередине – бескровно, как нож в мягкое масло.       Феликс опускает задрожавший взгляд туда, где прямо в его теле сжимаются пальцы, скользко пробирающиеся сквозь клубки сосудов и мякоть сокращающихся лёгких. Ужаснувшись, побелевшая рука хватает чужую, и тогда демон вдруг с нечеловеческим напором и силой толкает его назад, в два стремительных шага оттеснив, вздёрнув наверх и спиной опрокинув на алтарь.       Падение выбивает стон, ангельские глаза, заметавшись, наполняются запоздалым осознанием кромешного кошмара. Феликс хватает ртом воздух, цепляется за плечи и сучит ногами, норовя вырваться, но демон прижимает его всем телом и глубже погружает руку, слыша мокрый звук перекатывающихся органов.       Живой жар согревает ледяную ладонь. Полыхающее, сходящее с ума сердце упруго бьётся в костяшки. И рядом с ним...       Такая крохотная, меньше горошины. Обжигает, пульсирует, завораживает мерцанием, видимым даже снаружи. Сама жизнь. Воплощённый дар, утерянный навсегда.       Пальцы дрожат, подобравшись к ней, а она не даётся. В этот момент демон ненавидит её со всей страстью, на которую способен, и тоскует по ней так сильно, что сквозь стиснутые зубы яростно рычит. Встряхивает ангела под собой, застонавшего от невыразимой боли, и хватка сжимается неумолимо вокруг трепещущей искры. Её свет оседает яркой вспышкой в алчной ладони, стиснутой в кулак.       Демон победоносно кривится в оскале и сладострастно шепчет Феликсу в с трудом дышащий рот:       – Теперь кричи, мой ангел.       Бессмертная душа, оторванная внутри от тела, которое оберегала, забирает с собой всё божественное, оставив только живую оболочку. Слабую, нуждающуюся, подверженную боли. Смертную.       Феликс, застыв на мгновение, невидящим взглядом глядя перед собой, чувствует нарастающую, мучительную пустоту. Зияющую, чёрную, поглощающую всяческий свет. И боль. Физическая боль, до этого почти незнакомая, слабая, из всех уголков тела сползается к груди, в которую ввинчен кулак больше чем по запястье. Вошедший туда, пока он ещё был бессмертным, а теперь...       Мучительный крик, разрывающий горло, отскакивает эхом от каменных сводов храма. Феликс слепнет от боли, видя только раскалённое добела пламя вместо ликов святых. Его выворачивает в агонии, когда стиснутая ладонь, увлекающая наружу его душу, ворочает его рёбра, ломая их как сухие ветки.       Он не чувствует ничего, кроме взрывающейся боли, скрючивающей его руки, ноги, всё его тело. Не чувствует, как изо рта брызжет кровь и течёт по щекам и шее. Как она же разливается через края открывшейся раны, тянется вслед за появляющейся на свет ладонью, пропитывает одежду и заливает алтарь.       Он дышит частыми рывками, как подавившийся, умирающий от удушья человек. Слепые глаза шарят повсюду, покрасневшие от полопавшихся капилляров.       Липкие скользкие руки хватают демона, нависшего над ним, скованными судорогой пальцами за плечи, лицо, волосы. Феликс снова кричит. Кричит, пока лёгкие, облитые кровью, ещё могут сокращаться, пока ещё целы сосуды и вены, безжалостно разрываемые стиснутым кулаком, вытаскиваемым наружу. Перед выраженными костяшками расходится кожа, открывая ужасающую, чудовищную дыру. Растрёпанную рану.       И тогда в горле клокочет только влажный хрип бьющей фонтаном агонии.       Нежная красота ангела великолепна в достойном ада страдании. Демон оставляет его обмякшее тело, вздрагивающее в предсмертной судороге, уронившее неестественно раскинутые конечности. Сквозь зияющую кровавую рану видно поблёскивающий при свечах бок сокращающегося последние разы сердца. Ангел хрипит, глядя в потолок распахнутыми стекленеющими глазами.       Демон чувствует сосущую, голодную пустоту. Запах крови сладостью заползает в ноздри. Она повсюду, будто на алтарь и распятое на нём создание её выплеснули из ведра. Даже светлые, вьющиеся как у херувима волосы около невинного лица пропитались алым. И сжатая рука, держащая мечущуюся душу, покрыта ей почти до локтя. Забрызганная рубашка, мокрые рукава.       Демон хищно тянет тяжёлый запах, нависает снова над растерзанным телом и закатывает чёрные глаза, припав носом к окровавленной щеке. Дрожь, охватившая его, подобна экстазу. Полное обладание на секунду даёт волю всему низменному, отвратительному, чёрному в нём. У него в руках и душа, и сердце, и жизнь прекрасного существа.       Язык жадно и длинно слизывает кровь с нежной кожи, ведёт по раскрытым губам, всё ещё выпускающим слабое дыхание. Демон алчно дрожит над ним, сдерживаемый только пульсацией света в скользкой ладони.       Сегодня ему по-настоящему принадлежит только она.       Тело ангела слабо встряхивает судорога, когда поверх развороченной груди ложится другая ладонь. Почти бездыханный, он напрягается. Внутри его охватывает жар. Огонь. Сердце горит и оплавляется, кровь, закипая, начинает пузыриться и сжигать нервные окончания.       Почти застывшие глаза, вдруг ожив, вновь распахиваются от страха и впиваются в лицо перед ним, расплывающееся от слёз, и ангел немо мотает головой, мычит, стонет и снова кричит, изогнувшись в приступе.       Кости сходятся, складываются в былую конструкцию, сосуды соединяются разорванными тканями, кожа срастается, стягивается и закрывает чистым бледным полотном растерзанный ужас, не оставив даже светлого шрама.       Ничего. Ни одного напоминания, кроме тянущей пустоты в груди.       И боль горячими волнами плещется, омывает окровавленное тело и растекается.       Хватая горячий от чадящих свечей воздух, ангел дышит. И, всхлипывая, глядя в устремившийся в небо потолок, с которого на него бесстрастно смотрят крылатые братья, плачет навзрыд, умывая кровавые щёки.       – Смотри, мой ангел.       Демон неумолимо, безжалостно наклоняет его подбородок, наслаждаясь разбитым, разрушенным выражением опороченного лица.       Душа сияет прямо на ладони. Феликс оплакивает её, неотрывно глядя. От слёз и крови слиплись ресницы.       Когда он упал, ему не было больно, а сейчас – да, тысячу раз да. Казалось, он ещё тогда познал скорбь, но она не стояла даже близко с нынешней.       Душа горит в чужой грязной ладони и будто смотрит на него с укором, обвиняя в предательстве, и он, собрав крохи оставшихся сил, приподнимается, хочет к ней потянуться. Простирает дрожащую руку, и захлебнувшееся рыдание и крик ещё раз стрелой пронзают ночь.       Небесный свет лопается в окровавленной руке, вспыхнув в последний раз искрами между безжалостных пальцев, навсегда погасивших бессмертие.       Завыв от в первый и последний раз познанной потери, ангел закрывает руками светловолосую голову. Великая картина падения прямо на алтаре Отца. Если бы Он посещал это место...       Демон прижимает дрожащее существо к себе, насильно притискивает к груди и почти любовно баюкает, прижав улыбающиеся губы к макушке. Ангел пахнет как человеческое дитя, только что в сгустках крови появившееся на свет.       – Запомни навсегда, мой ангел, – тихий голос отравляет воспалённый разум. – Самый страшный грех – это гордыня.       Если бы у Феликса была душа, она бы надломилась в этот момент от пустоты немого осознания, неподъёмной тяжестью навалившегося на содрогающиеся плечи. Распахнувшиеся, заплаканные глаза видят только тьму чёрной, пропитанной кровью рубашки, а сердце гулко стучит в ушах.       – Разве ты не знал, что Бог милостив? Когда наш Отец спустя время снизойдёт к тебе, чтобы даровать прощение, и обнаружит это, – пустая грудь под коснувшейся ладонью ничего не чувствует, – скажи ему, что с тобой это сделал Минхо. Иногда мне Его не хватает. Хочу, чтобы Он помнил, что у Него был сын с таким именем.