С тобой тихо

Чимину хватает одного крепкого удара по его глупой башке, чтобы, наконец, остановиться и хоть немножечко подумать. Его таксист с расчетливостью самоубийцы вылетает прямиком на встречку вместо своей полосы. То ли спит на ходу, то ли обдолбанный какой-то – Чимин про это не думает, он только со всей дури прикладывается виском об дверное стекло и падает ничком на сидение. Визг шин, грохот, по салону расползается удушливый черный дым. Таксист матерится. Чимин стонет. Ушибленный мозг с ужасом подкидывает картинки из фильмов, где машины после аварий взрываются, и Чимин, придерживая разбитую бровь, из такси вылетает чересчур живо для того, у кого, вероятно, сотряс. Вываливается на дорогу, ошалело набирая свежий воздух ртом. И в этот вот момент он думает. Думает, что, блять, он вообще делает с собственной жизнью, а? Телефон в кармане гудит, разрываясь – староста. Чимин опять опаздывает. – Я не приду, – бормочет Чимин в трубку. Кровь заливает левый глаз. – Вообще никогда не приду больше. И, пнув портфель с рефератами валяться на краю моста, шаркает в сторону дома. Этот хуяк по лбу оказывается для Чимина почти целительным. Лобовуха таксиста всмятку – благо, у Чимина не было привычки садиться на передние сидения, иначе бы он сейчас, вероятно, на отбивную уже б смахивал. Было бы тупо умереть вот так. Сонным, уставшим, опаздывающим в место, в которое бы вообще лучше б не ходил, думающим о всякой злободневной удушливой херне вроде долгов и зачетов. Было бы тупо. В комнате общаги Чимин обрабатывает с горем пополам свой опухший глаз. Пялится в зеркало, и на этом моменте в фильмах обычно начинает играть мотивационная музыка, а герой начинает ходить в качалку, делать бабло и добиваться сердца любимой женщины. У Чимина маленько по-другому получается. Все-таки тут не триллер, а скучная жизнь. Юнги отвечает ему не сразу. Он, как и всегда в это время – в любое время – в студии торчит, и Чимин слышит, как Мин молча неторопливо затягивается сигаретой вместо человеческого «алло». – Мы больше не можем видеться, хен, – говорит он. Юнги молчит. Он так молчит, когда думает, и Чимин, блять, почти всегда понятия не имеет, о чем. – Почему? – спокойно сипят в ответ. Чимин не выдерживает и смеется. Ему прямо-таки сардонически весело сейчас. Башка на все эти хихоньки взрывается клубами свежей пульсирующей боли. – Ты знаешь, – отвечает Чимин даже ласково как-то. С полминуты никто ничего не говорит. Чимин крутится на скрипучем стуле, пялясь в кусок серого неба, просматриваемый с его окна. Рассеянно думает, что, опять же-таки, сдохнуть в такую погоду было бы отвратительно. Полнейшее ничего не улице. Ни дождь, ни солнце, ни холод, ни жара. Никак. Чимин и жил все это время так же. Никак. – Я хоть когда-нибудь, – не сдерживает он последнего вопроса. – Я хоть когда-нибудь, хоть сколько-нибудь тебе вообще нравился? Юнги опять молчит, но, надо же – в этот раз Чимин вполне может угадать, о чем это молчание. Говорят, когда по башке получают, тупеют, а он вот наоборот. Опомнился. – Забей, Юнги-хен, – бормочет. В его голосе слышно улыбку. Чимин не хочет, чтобы все это звучало как неприятный конец. Он хочет сделать это хорошим началом. – И прощай. Спасибо тебе за все. Вряд ли Юнги все-таки что-то сказал бы – он вообще был на редкость немногословен, и Чимин не стал его утруждать своим ожиданием. Сбросил сразу. Он рыщет информацию по вступительным в хореографический еще до того, как его документы об отчислении из юридического вообще попадают на стол деканата. Родителям не звонит – пишет короткую смску маме о том, чтоб не переживала, и на пару дней кидает ее в черный список, чтоб не оглохнуть при первом же отвеченном звонке из-за ора. Чимин-юрист – ее мечта. У Чимина мечты нет, есть только танцы, которым он отдал всю жизнь, и менять этого он не хочет, никогда не хотел. Двигаться семимильными решительным шагами спустя много лет полнейшего тупняка для него страшно до внутреннего визга. Но как же хорошо. Хо-ро-шо. Из университетской общаги его оперативно выселяют, конечно. – Зайчик, – приторно-ласково бормочет Джин, выслушав Чимина. Всю историю с момента аварии до его сегодняшнего чемодана на пороге джиновой квартиры. – Сколько пальчиков показываю?.. – Шесть, – спокойно отвечает Чимин, хлебая чай. Джин косится на свою приподнятую ладонь озадаченно. – С остальными еще понятно. А откуда шестой взялся? – Не знаю. Наверное, из твоей жопы, хен. Джин не злится на неуважение, только прыскает удушливо, отмахиваясь от Чимина. – Ладно. Если шутить умудряешься, то с башкой еще в порядке все. Джин внимательно смотрит, лукаво, из-под челки так. – Я почти выбил себе стипендиальную программу, – зачем-то ещё добавляет Чимин. – Только в одном универе. Он в семи часах езды отсюда. И общагу дают. Только надо вживую пробы пройти… Джин улыбается, опускает взгляд и тихо-тихо бормочет: – Ты умница, Чимин-и. Ты просто умница. И это отзывается в Чимине так сладко, как ничего на свете еще не отзывалось. Переезд, а с ним и новая жизнь начинается тогда же, когда его подбитый висок полностью заживает – то есть Чимин опомниться не успевает. Дни наполняются сплошными танцами, скудной лапшой дважды в день, урванными подработками то тут, то там. Чимин встает ранним утром, чтоб успеть на автобус, и сваливается без ног на кровать лишь за полночь, но каждую минуту своей жизни он в действительности живет. Он почти не вспоминает о Юнги. Лишь в качестве исключения, когда на минуту бурный поток будней стихает – во время еды, рассеянно пялясь в окно, или в минуты перед тем, как засыпает. Он вспоминает все красивые улыбки и жесты невозможно тонких гибких рук, сердце щемит, но как-то уже притупленно. Воспоминания о хене – все равно что затянувшаяся застарелая рваная язва. Когда позволяешь себе лишнего, скребет под грудью, затихает быстро, но знать о себе все равно всегда дает. Спустя полгода он получает от Юнги сообщение, но сердце даже не подлетает под горло от волнения. Чимин собой почти за это гордится. видел твой танец на ютубе. ты был просто прекрасен, Чимин-а. записал для тебя кое-что. станцуешь однажды под неё? прикрепленное аудиосообщение – bl.swan instr.mp3 Чимин нажимает на плэй, и спустя уже пару секунд прослушивания ощущает, что его щеки становятся подозрительно мокрыми. Мин чертов Юнги. Почему ты всегда знал Чимина лучше, чем он сам?

***

Намджун хороший. Правда. Он красиво ухаживает, шутит по-умному, выглядит как большой неловкий милый медведь, по ошибке выпершийся в цивилизацию посреди спячки. Чимин смотрит на Намджуна и видит в каждом его осторожно брошенном мягком взгляде самого себя год назад. Интересно, у Юнги тоже болело сердце, когда Чимин вот так на него смотрел? Этот самый Юнги, как по закону жанра, звонит ему в тот же вечер, в двадцать три сорок пять. Чимин жалеет и не жалеет о том, что не заблокировал его еще тогда. – Что ты сейчас видишь? Мин, как и всегда, ничерта по-человечески разговора не начинает. Чимин упирается локтями в балконную перекладину. – Город, – отвечает. – Уже тихий, но все еще живой. Улыбка в чужом голосе слышится неопределенным тихим фырком. – А ты? – Я тоже вижу город. Шумный. Но ты громче. Чимин удивляется. – Я же не кричу. Юнги смеется и, ебучий случай, что же у него в голове, а? – Ты спрашивал тогда. Мой ответ – да. Нравился. Чимин морщится, отворачиваясь от мигающих светофоров внутрь своей пустой комнаты. – Зачем ты говоришь это сейчас, хен? – шепчет почти, закрывая глаза, мечтая закрыть еще и уши и действительно кричать, кричать, лишь бы ни слова больше, ни тихого родного вздоха с той стороны линии. – Ты счастлив, Чимин? Чимин кусает губы, скребя краску с хлипенького перила. – Счастье – не состояние, хен. Это мгновения. Юнги там, в своем шумном городе за семь часов езды от Чимина, щелкает зажигалкой. – Почему все твои танцы выглядят так, будто ты их выстрадал? – Искусство выглядит так всегда. – Почему мне кажется, что все мои эти мгновения счастья ты забрал с собой? Что на это ответить, Чимин уже не знает. Сердце все-таки позорно, неутомимо, упрямо подлетает под горло и бухается прямо куда-то в почки. – Можно я к тебе приеду? – бормочет Юнги совсем уже тихо. Чимин не сдерживается и всхлипывает, закрывая лицо. – Зачем?.. Зачем ты так?.. Сколько лет мне надо было об тебя долбиться? Сколько времени я потерял, когда мог просто уйти для того, чтобы ты сам ко мне пришел? – Прости, Чимин-и. Я, наверное, просто трус. – Ну трусь себе там дальше! Причем здесь я?! Голос Юнги срывает гудками — такими же истеричными, как сам Чимин сейчас. Он начинает получать сообщения от хена раз в пару дней. Что-то вроде: «сидел в студии. подумал о тебе». Или: «увидел этого цыпленка на упаковке. подумал о тебе». Отвечает Чимин впервые где-то на десятое сообщение, и между ними затягивается странное, незатейливое, отрывистое общение. Пак себе в нос прописать хочет целительно, потому что опять начинает ощущать глупое сосущее тепло под ребрами и слабые ростки какой-то глупой наивной надежды за грудиной. С Юнги никогда не получается так, чтобы по-человечески, он знает это, как и знает то, что, вмазавшись в него однажды, Чимин самолично подписал себе долгосрочный приговор на безответную каторгу. С Юнги по-человечески не бывает. Чимин наведывается на каникулах в родной город. Джин тащит его в гости, и при виде Юнги в его кресле со стаканом виски Пак норовит тут же как-то по глупому сбежать. На развороте он вмазывается в Сокджина каким-то отчаянным взглядом, полным мольбы и разочарования. Тот бормочет одними губами: – Прости, зайчик. И настойчиво подталкивает в сторону тут же поднявшегося со своего места Юнги. Чимин знает, что им нужно разобраться. Но, блять, как же стремно. Мин – впервые на памяти Чимина – словно бы нервничает. Он улыбается, светло и чуть виновато, бормочет: – Я, конечно, понял, что ты меня не хочешь видеть, потому что иначе бы сказал, что приезжаешь. Но я не смог не испортить тебе день и в этот раз. На балконе Джина прохладно и шумно. Машины гудят, кричат люди – вечер пятницы, улицы пьяные и подвижные. Юнги с Чимином говорит – говорит-говорит-говорит, улыбается, внимательно разглядывает лицо, ловит постоянно взгляд. – Что тебе от меня нужно, – Чимин не сдерживается уже на минуте десятой. Трет покрасневший от холода нос и переминается зябко, не смея смотреть хену в лицо. Юнги пожимает плечами и морщится болезненно, так, словно бы дальнейшие слова самому ему боль причиняют. – Я скучаю, – бормочет. И рвет этим Чимину сердце буквально пополам. – Хочу быть рядом, – приближается, прижимаясь тощим плечом к плечу. – Чувствовать. Юнги Чимина целует, но очень по-смешному, неловко, невинно. Просто жмется губами к губам как-то испуганно и неумело и тут же отстраняется. Чимину вдруг становится очень смешно. – Хен, – хохочет он, даже не смущаясь. – Ты что, в первый раз целуешься? Юнги уязвленно краснеет и отводит взгляд. Впервые на памяти Чимина становится вот таким вот трогательным, чувствительным, живым. – С парнем – впервые. Чимин проклинает Юнги за то, что он не отпускает. – Я трус, – повторяет Юнги как-то. Чимин, зажав трубку между плечом и ухом, старательно растягивает задеревеневшие связки перед зеркалом в зале. Он специально пришел за час до репетиции, чтобы получше разогреться после майских праздников. – Но я боюсь не тебя и не нас, знаешь? Чимин замирает, по-глупому свесившись башкой вниз. Кровь приливает к мозгам, но лучше от этого не думается, только лицо печь начинает. – Ты… в смысле… – Юнги на той стороне линии вздыхает как-то несчастно, по-котеновски почти, у Чимина к такому Юнги сердце щемит. – Я разрушаю все, до чего дотрагиваюсь, знаешь? У меня так шумно всегда в голове… Шумно и плохо… И боюсь я себя, боюсь, что, как бы не пытался, я слишком трус, чтобы оттолкнуть тебя навсегда, и слишком трус, чтобы подпустить ближе. Чимин разгибается и смотрит в зеркало на свое глуповатое, несчастное выражение лица. Как у подбитого щенка. Юнги грустно-грустно смеется. – Видишь? И даже так. Я висну посередине, и даже так тебя разрушаю. Чимин тяжело сглатывает и отворачивается от своего отражения. – Я бы мог попытаться сделать так, чтобы у тебя в голове было тихо. Тебе достаточно… просто подпустить, хен. Юнги Чимину не верит. Юнги Чимину не верит, но под Новый год, когда улицы мерного городка порошит тонким слоем хрупкого снега, а Чимин украшает дверь в общажную комнату нелепым плюшевым Сантой, в его окно прилетает снежок. А потом еще один. Чимин осторожно выглядывает на балкон и чуть не ловит третий снежок лицом. – Хен?.. – бормочет он потрясенно, разглядев внизу невысокую фигуру – до нелепого мрачную и черную в окружении цветастых гирлянд на фонарях и красочных витрин вдоль дороги. Юнги Чимину улыбается – лучисто, с деснами. У него розовый от холода нос, снежинки на черной ткани пальто и дорожная сумка через плечо. – Сейчас время чудес, – отвечает старший негромко. – Я ведь могу понадеяться хотя бы на одно? И, на самом деле, все это – тривиальный Один Дома на ноуте, лапша вместо адекватного новогоднего ужина и персиковый соджу на двоих из круглосуточного ларька поблизости – это чудо не для Юнги вовсе, это чудо для Чимина. После салютов и возвращения Кевина к семье Чимин позволяет себе устроиться блондинистой макушкой на груди Юнги, уютно свернувшись вокруг него большим ласковым котенком. И Юнги говорит вдруг, рассеянно почесывая чужое плечо: – Ты был прав. С тобой – с тобой тихо.