Смерть на языке цветов

      Лилии.       Самые обычные лилии, прорастающие букетами под кожей; отвратительное чувство; Иклис качает головой из стороны в сторону, вырывает не — пока что — открывшиеся бутоны. Мелкие, снующие по венам заместо крови, раздражающие гибриды; как от этого невероятно тошно. Это мешало, это раздражало, это выводило из себя — Иклис скрежещет зубами, сплёвывает дурацкие цветы в раковину. Впивается ногтями в холодную поверхность раковины, переводя дыхание; вспоминая вновь и вновь. А затем опять давится цветами; боль, которую не получается держать в руках, чувства, выходящие за грани. Иклис поправляет рыцарскую форму, натягивает перчатки, пряча узор цветов на мазолистых от упорных тренировок ладонях. Делает вид, будто бы ничего и не было, будто бы всё, как и надо. Ничего уже не изменить; признаться? Да ни в жизнь. Помешает ненависть, помешает гордость, помешает привычное упрямство, помешает абсолютно всё вокруг.       Намного проще попросту смириться.       Прекратить борьбу.       Так всем гораздо легче.       Лилии.       Самые обычные красивые гибриды; Пенелопа говорит что-то излишне снисходительно, уже привычно, а Иклис задыхается и это не метафора. Цветы погибели встают поперёк горла, отравляя ему тело и душу; Пенелопа смотрит растерянно, совершенно ничего не понимая, а Иклис старается сдержать себя в руках. А после убегает, дабы сплюнуть отравляющие изнутри цветы. Она ничего не говорит — ожидаемый финал, от которого так невероятно сильно смешно, пусть в смехе нет и капли весёлых нот. Это никак не отпускает; глупые чувства, от которых никому не легче. Переступить через себя? Нет, нет, ещё раз нет; Иклис хватается за горло, так сильно желая переломать собственные позвонки. Хватается за голову, не в силах перебороть происходящее; реальность будто бы стала одним сплошным кошмаром. Хватается за сердце; глупый кусок мяса, который оплели стебли цветочного проклятия.       Намного проще умереть.       Нет никакой возможности.       Ему не давали такого права.       Лилии.       Самые обычные красивые гибриды; Иклис прислушивается к чужому голосу, окончательно во всём этом утопая. Отдаваясь во власть происходящего, в чужие руки так легко и просто, не признавая очевидного: это необходимо ему как воздух. Но вместо этого остаются лишь дурацкие цветы. Ничего более. Пенелопа Экхарт та, кому он впервые доверился, верил себя и свою душу, понадеявшись на, как ни странно, лучшее. И именно Пенелопа Экхарт его, собственно, и добила, разорвала в клочья, продолжая лгать, шепча тихое: «Ты для меня единственный, Иклис». Только вот это всё тонет в крови и «невинности», лилиях, проще говоря. Белых и чарующих, как цвет чужого божественного платья. От Пенелопы Экхарт даже лилиями пахло, если не сказать, что фонило. А он, Иклис, и не заметил в этом подставу. Не заметил, даже отрицал, держал в руках остатки надежды… Да только та падала между пальцев и разбивалась, как и его вера в людей, справедливость, счастливый конец.       Лилии — это совсем не «невинность».       Лилии — это клеймо на его лёгких.       Лилии — это проклятье, имя которому любовь, а цена — жизнь.       Лилии — это Пенелопа Экхарт, сотканная из лжи.