trying to fuck around bitch, we gon handle that.

Они рядом – с пятнадцати, когда ещё совсем зелёными юнцами цапались щенячьи, под грубой рукой Яги-сенсея пытаясь соединить острые неровности и шероховатости характеров в слаженно работающий механизм, грозясь перегрызть друг другу глотки, но исправно прикрывая спину напарника на заданиях. Они вместе – с сугуровых шестнадцати, когда Сатору, отчаянно краснея, но счастливо улыбаясь, под громкие залпы новогодних фейерверков целует его в тогда ещё неумелой, но такой искренно-обожающей манере, что у Сугуру не осталось ни единого шанса не ответить нежностью на нежность, хотя хотелось прямо сейчас вцепиться в него до боли и зацеловать: до спёртого дыхания, дрожащих коленок, нуждающихся стонов и нулевой осмысленности в небесных глазах. Они рядом и вместе настолько давно, что бока срослись так, что не отличить, не понять, где заканчивается один и начинается второй. То, что происходит у них сейчас, не называют любовью. По крайней мере, психически здоровые, социально адаптированные, нормальные особи рода человеческого. Такое называют болезнью, одержимостью, созависимостью. Такое называют деструкцией. Обсессией. Гето думает об этом, желая утопиться в кружке с горчаще-кислым кофе, который заливает в себя литрами, чтобы заставить разум функционировать как нужно никогда не работает. Сплошное, удушливое проебанство. Сугуру вздыхает и прикуривает сигарету из общей лишь номинально, Сатору почти не курит пачки на столе зажигалкой с выцветшей наклейкой hello kitty. Стряхивает пепел в треснувшую кружку. Залипает на кольцевидные струйки дыма, плывущие к открытому настежь окну. Прислушивается к рокоту чудовищ, делящих с ним мясную оболочку. Сатору заходит в квартиру громко: шарахает железом входной двери так, что та едва не проламывает коробку, бросает ключи на тумбочку у входа, снимает обувь, наступая на пятки, скидывает дорожную сумку с плеча на пол, стягивает гакуран, оставаясь только в футболке, и швыряет его комом на вешалку. Идёт в сторону кухни. Сугуру он кажется миражом в послеполуденной июльской жаре: марево из бледного лица, голых рук, яблочного румянца и снежных прядей, спадающих на лоб. У Гето почти нет никаких сил иметь с ним дело сейчас. Только не сейчас. Годжо, застыв в дверном проёме кухни, рассматривает его, сидящего в домашней растянутой чёрной майке, заляпанной кое-где химией до светло-серых пятен, и такого же цвета затёртых спортивках. У него крепкие мышцы, но он всё равно выглядит готически-тонким в своей невозможной усталости и с огромной кружкой пиздопротивного кофе в руках. Сатору думает, что сугуровы глаза – те же воронки от взрыва, те же дырки от пуль. Он улыбается, когда ловит на себе их прицел. — Судя по твоей мрачной роже, снова куча чёрных мешков с мясом? Сугуру закатывает глаза, чувствуя, как к глотке злость подступает удушливым комом, потому что он знает, к чему это приведёт. К чему Годжо это приведёт и зачем. — Мы уже говорили на эту тему. Прекрати. — Говорили, да, — Сатору подходит к чайнику, щёлкает кнопкой, — но я всё ещё не понимаю, почему ты паришься о смертях бесполезных слабаков, — достаёт из шкафчика свою кружку, закидывая в неё пакетик чая и шесть ложек сахара. — Мне больше интересно, что за проклятие ты себе заграбастал. Уверен, что ты не поэтому фонишь бешенством за три километра? — ирония в голосе зашкаливает и Сугуру даже не нужно видеть его лицо, чтобы понять, что он улыбается в своей типичной насмехающейся манере. Чудовища внутри скалят зубы и утробно рычат. Сугуру игнорирует это, затягивается снова и говорит предельно ровно: — Особый уровень. Проклятие плюётся жижей такой кислотности, что разъедает не только плоть, но и железобетон. А ещё у него какая-то звуковая техника, думал оглохну, пока ловил его. Сожрало порядка сотни человек, точно сказать невозможно, потому что, сам понимаешь, некоторые трупы могли раствориться. — Ну ясно, у тебя новая классная зверушка. Ты на этой волне снова нахуяришься или закинешься? Как в тот раз.

~~~

— Ты, блять, совсем охуел, скажи мне? Годжо злится и почти плюётся ядом, когда Сугуру вваливается в квартиру: ускоренный, заведённый до крайности, лезущий обниматься и воняющий химозой вперемешку со своим одеколоном, сигаретами и потом. Говорит: — Сатору, ты прям как космос, глаза-галактики и пальцы такие холодные почти в абсолютный нуль, у меня мурашки от тебя. Говорит: — Сатору, выкури меня как сигарету, я хочу поселиться у тебя в лёгких, стать частью твоей крови. Я хочу быть частью тебя. Говорит: — Сатору, ты выше небес, такой хороший, замечательный, весь только для меня, мой. Говорит: — Сатору, пойдёшь со мной в душ? Я грязный, просто пиздец, — почти мурлычет, так растягивает слова. У него улыбка такая хитрая, зазывающая: именно такая, какой Змей соблазнил Еву в Эдеме. А глаза объёбанные, невменяемые, с лопнувшими капиллярами, чёрными озёрами зрачков, но полные какого-то больного обожания и желания, смотрят с обещанием «тебе будет хорошо. очень». Сатору верит. Сатору безбожно легко ведётся. Сатору разрешает за руки увести себя в сторону ванной. Разрешает себя раздевать и охаживать тело нетерпеливыми ласками. Разрешает прижать себя грудью к стенке душевой, на грани грубости сжимать талию пальцами, обжигать чувствительные плечи и шею поцелуями и притирается задницей к чужому возбуждению. Скулит просяще, жмуря глаза под потоком воды из душа. Сугуру горячечно шепчет-стонет ему в ухо: — Детка, я пиздецки тебя хочу. Гето Сугуру – личное грехопадение Годжо Сатору.

~~~

— МыЯ, блять, сказали тебе прекратить, — Сугуру швыряет недокуренную сигарету в кружку-пепельницу, в порыве неосознанно вложив в неё проклятую энергию, и разъёбывает её окончательно в мелкое крошево, рассыпая содержимое по столу. Они смотряит на Сатору с кровопролитной яростью, злым ожиданием следующей фразы: со статикой хищника перед броском. ИхЕго глаза теперь – чёрные дыры, поглощающие даже свет. Так смотрит древнее божество на провинившегося последователя, требуя подношений и тотального преклонения. И, что ж, Сатору готов положить себя на алтарь в качестве жертвоприношения. Поэтому продолжает давить: — И что ты мне сделаешь, а, Сугуру? Если не прекращу. Накажешь? — Сатору улыбается вызывающе, наклоняется чуть ближе и заглядывает в глаза, приспустив очки на кончик носа, чувствуя, как чужая энергия удушливым мороком окутывает его всего, подавляя. Гето скалится в ответ диковато, обманчиво плавно подходит на шаг и мягко кладёт ладонь ему на загривок, чувствуя, как тело Годжо невольно расслабляется под знакомым прикосновением, теряет бдительность. Замирает на секунду, а после резко сжимает хватку на чужой шее и пальцы другой руки в кулак: с размаху бьёт точно в нос, дезориентируя, перехватывает рефлекторно потянувшиеся к лицу руки, тянет на себя и вписывает колено в солнечное сплетение. Чудовища внутри довольно урчат и клацают челюстями. Улыбаюется, бегло облизывая верхний ряд зубов, валяит задохнувшееся в кашле тело на спину, опускаюется сбоку и упираюет колено чуть ниже грудины, зажимая. Стаскиваюет чужие очки, швыряюет в сторону и глядяит насмешливо сверху вниз, прикипая взглядом к багровой струйке из чужого носа, прикасаюется к ней большим пальцем, смазываюет в сторону, стирая, и шепчует чуть хрипло: — Открой рот. — А пососать тебе не завернуть? — Сатору дышит заполошно и чуть отворачивает голову, вцепляется в сугурово колено обеими руками, пытаясь сбросить с себя. Лязг зубов, набатом стоящий в ушах, становится громче. Сугуру бьюёт его наотмашь по правой щеке чистой рукой, по-новой открывая кровотечение, и после сжимаюет пальцами чужой подбородок, поворачивая к себе: — Быстрее, блять. И Сатору слушается: приоткрывает рот, плавясь под взглядом обсидиановых глаз, позволяет протолкнуть внутрь большой палец, огладить язык, чуть царапнуть ногтем нёбо, а после сам смыкает губы и слегка посасывает, чувствуя привкус меди, подаётся головой навстречу движению. Гето шипит от удовольствия, ощущая нарастающее напряжение в низу живота, и прикрывает глаза, наслаждаясь. В этот момент Годжо сжимает челюсти на пальце, заставляя одёрнуть руку, и хватает Сугуру за талию, скидывает с себя и с силой бьёт "двойку" в лицо, попадая в нос и скулу. Выпрямляется, оставаясь стоять на коленях, скалится победно и облизывает перепачканные в его собственной крови губы. Бесит, блять, до пелены перед глазами. Сугуру сплёвывает красноватую из-за прокушенной щеки слюну в сторону. Чудовища царапаются внутри, грозясь сорваться с цепей. — Тебя тащит от вида меня в крови? — издевается. — Примерно также, как тебя, когда я хватаю тебя за волосы и трахаю сзади, — ухмыляется в ответ ядовито и быстрым движением дёргает за руку на себя, одновременно зажимая между бёдрами его ногу до болезненного скулежа, и заваливает на бок, нависая сверху. — Такая хорошенькая сука. Сугуру ухмыляется ещё шире, когда ощущает коленом, давящим на пах, чужое возбуждение сквозь ткань форменных брюк. Чуть сильнее двигает им и добивается задушенного стона. — Бля-ять. — Ты такая шлюшка, Сатору, — Гето хрипло смеётся, продолжая движение, и смотрит на медленно расползающийся по скулам румянец под размазанной кровью. А Сатору трётся, ёрзает и пытается податься ближе, теснее, низко стонет и тянет руки к Гето, сцепляя их на чужой шее в испарине, подтягивается и широко мажет языком от уголка верхней губы до скулы, слизывая дорожку крови. — Поцелуешь меня? Сугуру улыбается обманчиво мягко и после, толкнув его назад, отвешивает резкую, почти оглушающую пощёчину. — Ты получишь ровно столько, сколько я захочу тебе дать, — Гето говорит это практически ему в лицо и Сатору почти слышит сквозь властный тон рычание чудовищ его техники. — Можешь же быть послушной сукой, верно? У Годжо кружится голова: перед глазами белые мушки, отвратный писк в ушах, под носом снова влажно и по языку будто разлили расплавленную медь, щека горит адским пламенем, но пьянящий коктейль адреналина и возбуждения гуляет по венам, заглушая любую боль, оставляет лишь одну мысль: «ещё. я так хочу ещё, пожалуйста». Как глоток противоречий: мне плохо. мне так хорошо. Он сдавленно стонет от непрекращающихся круговых движений колена Гето, и сам трётся об него, как течная сука. Боже. Он так хочет его. Он хочет, чтобы Сугуру прекратил. Ему так маломаломало. Он хочет, чтобы Сугуру никогда, блять, не останавливался. — Блять, пожалуйста.. и первые слёзы текут по измазанным в красный щекам. Сугуру смотрит на него так, будто это лучшее шоу, будто наблюдает за сожжением преступника на костре в средневековье, будто никак не может дождаться, когда сможет попробовать на вкус коронное блюдо Он смотрит на него также, как чудовище смотрит на свою жертву и сжимает руку на чужой шее, перекрывая кислород. Дышать разбитым, наверняка с трещиной, носом было тяжело: кровь забивала пазухи и текла вниз по носоглотке, попадая в рот жутко мешала. Но сейчас, с крепкой хваткой на горле и ускорившимися движениями колена – воздуха больше не существует. Сатору чувствует себя почти как под кайфом, почти как на волосок от смерти, почти на грани оргазма. Он закрывает глаза и мычит, извиваясь сладко, внезапно думает, что после останутся следы почти как от ошейника. От этой мысли позвоночник будто прошивает электричеством и он хватается за плечо и руку Сугуру судорожно, заглядывает в глаза умоляюще. Ищет в них разрешение. — Давай, детка, — Гето улыбается насмешливо, — ты можешь кончить. И больше Сатору ничего не удерживает: он жмурится, выгибается до хруста позвонков, стискивает до боли чужое запястье на горле и впивается ногтями в голую кожу плеча, кончая и мелко дрожа. По щекам текут слёзы и Сугуру почти ласково стирает их, убрав руку с его шеи: — Ты такой красивый, когда плачешь. Гето упирается рукой в пол возле его головы, перекидывает ногу через чужое бедро и опускается меж разведённых ног, накрывая своим телом, и целует. Сугуру на вкус: соль на лезвии, ещё немного ментоловые мальборо с двойной кнопкой и кисло-горький растворимый кофе. Губы в мелких ссадинах и шероховатостях от того, что постоянно сгрызает их и они не успевают толком зажить. А язык холодный и это на контрасте с собственным ощущается как впервые, до колких мурашек по загривку, даже спустя четыре года. Годжо стонет протяжно ему в рот и подаётся ближе, выгибается в пояснице так, чтобы максимально рядом, ни единого атома между. Позволяет себя целовать, целует, кусает и лижет в ответ, одной рукой обхватывает Сугуру за влажную шею, огладив плечо, а второй залезает под майку, задирая повыше, слегка царапает поясницу. Гето почти агрессивно кусает его за нижнюю губу, заставляя шикнуть и отстраниться, перехватывает руку под майкой за запястье и с силой прижимает к полу: — Руки, — и есть что-то такое в его тоне, из-за чего Сатору быстро убирает вторую руку с его шеи, отпуская, хотя каждая клеточка тела воет дурниной от потери контакта. Сатору невозможно жарко. Сатору монотонно плохо. Сатору плавится в по-новой вспыхнувшем возбуждении, всё ещё ощущая липкость и влажность собственной спермы в брюках. Сугуру дёргает уголком губ в насмешке, садится ровно и глаза его горят нездоровым блеском. Он подлезает ладонями под чужие колени с внутренней стороны, мягко оглаживает под ними, заставляя согнуть их из-за лёгкой щекотки, а потом резко хватает за бёдра и тянет на себя, закидывая его ноги себе на плечи. Сатору жжёт стёсанные от трения о паркет лопатки и он болезненно морщится. Сатору стонет на выдохе, когда задницей чувствует его твёрдый член. Сатору всего слишком мало и много одновременно. Гето вжимается в него, обнимая поперёк бёдер одной рукой, а другой упирается в пол позади себя и даёт прочувствовать степень возбуждения, плавно толкнувшись вперёд. — Хочешь его, да? — ухмыляется, слушая, как партнёр тихо постанывает от контакта даже сквозь одежду. — Да. — Ты такая жадная сука, — смеётся, — тебе же всего этого так мало, верно? Сатору стонет в ответ и судорожно кивает, заглядывая в глаза: — Пожалуйста, Сугуру. и скрещивает лодыжки у него на шее, ёрзая задницей на члене – выпрашивает. Сугуру стонет хрипло, протяжно и, скинув его ноги со своих плеч, быстро подхватывает под спину, беря на руки, поднимается с пола, когда Годжо обнимает его руками за шею, а ногами за талию. Встав, слегка подкидывает, перехватывая под задницу, сжимает на грани боли и звонко шлёпает по ягодице, ухмыляясь, когда Сатору вскрикивает. Годжо тащит с того, насколько Сугуру физически сильнее него. Гето переносит его на стол, скинув с него почти всё, и прижимается губами к яремной вене, после прикусывает, и Сатору запрокидывает голову, подставляясь под грубоватую ласку, стонет тихо, руки сжимает на чужих плечах, а ноги на талии. — С-сугуру, — шепчет на выдохе, — поцелуй меня? Гето улыбается однобоко и коротко прикасается к его губам, потом мягко лижет нижнюю, проводит руками по бёдрам до талии, а после резко шлёпает по ляжке, гладит успокаивающе, ловит чужой стон губами, проникает языком внутрь. Сатору на вкус: кровь со взбитыми сливками, как чистое наслаждение, как острое удовольствие, как одержимая любовь. И они оба плавятся в этом коктейле Молотова. Сугуру впускает чужой горячий язык, посасывает его и кусает, позволяет провести им по кромке зубов, глухо стонет, когда пальцы вцепляются в волосы, дёргают за пряди, запрокидывая голову, и Сатору кусается в ответ, наслаждаясь крепкой хваткой на своих бёдрах. — Ты злой и это та-ак горячо, — шёпотом в губы, обжигая дыханием. — Хочу тебя. И стягивает с него майку быстро, нетерпеливо, выцеловывает плечи, ключицы, шею жадно, оставляет укусы и гладит кончиками пальцев грудь, пресс, опускаясь к резинке штанов, после берётся за шнурки, но Сугуру перехватывает его руку и отстраняет от себя. — Что-то ты слишком часто распускаешь руки, не думаешь? — Так свяжи их, — дразнится. — Позже, — ухмыляясь, — а сейчас ты будешь хорошим мальчиком, держащим себя в руках. Щёки Годжо наливаются густым румянцем и он кивает, хоть Сугуру это и не было нужно: он отдал приказ. Гето расстёгивает его ширинку, вызывая стон облегчения, запускает руку в чужие трусы и там жарко, мокро и липко, улыбаясь, Сугуру гладит подушечками пальцев головку, слегка давит на уретру, трёт под головкой, заставляя задохнуться в яркой вспышке удовольствия на грани, притираться к ласкающим пальцам и ощущается всё слишком, но Сатору так отчаянно мало. Сугуру смеётся, перестаёт его касаться и стягивает с него брюки, оставляя на месте испачканные в смазке и сперме трусы, бросает их на пол вслед за своей майкой и тянется к подоконнику, ища съедобную смазку, которую Годжо часто использует вместо сиропа в кофе, потому что «ну она с карамелью, Сугуру, это вкусно, в отличие от той кислой жижи, которую ты зовёшь кофе». Наглец. Приспускает чужие трусы, оголяя только член и выдавливает с чавкающим звуком прохладную смазку из тюбика точно на раскрасневшуюся головку, выбивая стон, и Сатору вцепляется в край столешницы от колкой волны мурашек, пробежавшей по спине, стонет громко, запрокинув голову назад, и Сугуру целует, лижет его открытую шею возле Адамова яблока. Смазка стекает вниз по стволу, пачкает ткань трусов и Годжо стонет жалостливо: — Пожалуйста. Сугуру тянет ухмылку, дразняще ведёт пальцами вдоль его члена в миллиметрах от кожи, не касаясь, а потом подлезает под резинку, мягко сжимает в руке яйца до дрожащего выдоха, после скользит ниже, слегка надавливает на место под ними и, собрав сперму с ткани, вынимает руку и подставляет два испачканных пальца к чужому рту: — Покажешь, как сильно хочешь мой член у себя во рту? Сатору, смотря ему прямо в глаза, кончиком языка лижет от основания третьей фаланги до подушечек пальцев, после берёт их в рот полностью, толкается языком между, пропускает глубже и стонет, когда Гето сжимает в другой руке его член, резко двигая ей по всей длине, проворачивая кулак у головки, трёт большим пальцем уретру, доводя до пика быстрым темпом. Годжо подстраивается, начинает двигать головой в такт, млея под потрясающе-правильными, нужными касаниями, губами и зубами на шее. «— Ох, блять, ещё чуть-чуть, боже..» Сатору стонет сквозь пальцы во рту разочарованно, почти истерично, когда Гето обрывает его оргазм, сжимая член под головкой, а после и вовсе вынимает их изо рта. Сугуру едко ухмыляется, разглядывая раскрасневшегося, тяжело дышащего, заведённого до невозможного Годжо с налипшими на покрытый испариной лоб снежными прядями, нулевой осознанностью в слезящихся глазах и мелкой дрожью по телу. Говорит: — Умница, — с нажимом оглаживает его голые бёдра вверх от коленей влажными от слюны и смазки руками, пуская сладкие мурашки по коже, когда обе ладони подбираются близко к кромке трусов. Сатору стонет громко, несдержанно, почти на грани отчаяния, но сжимает в руках столешницу, не пытаясь прикоснуться. Сугуру говорит: — Вот так, — запускает руки под насквозь мокрую футболку, слегка царапает-дразнит его сосок, добиваясь ещё одного просящего скулежа, и обнимает за талию почти аккуратно, будто и не он этими же руками сделал из Сатору куклу с пошлым блеском в глазах, а потом тянет на себя, стаскивая со стола, — теперь поработаешь для меня ртом по-настоящему? Сатору кивает. Он так хочет хоть как-то прикоснуться к нему: почувствовать горячую влажную кожу под пальцами, твёрдые мышцы, услышать его стоны. Сделать приятно. Гето смотрит на него. Видит, как кровь всё ещё капает из разбитого носа по подбородку, окрашивает зубы розоватым, как под кобальтовыми глазами уже наливается багрово-красным гематома, создавая восхитительный контраст, а сука плавно опускается на стёсанные колени и улыбается ядовито, сумасшедше, абсолютно точно зеркаля оскал самого Сугуру. Гето кладёт ладонь на его макушку и слегка сжимает волосы в пальцах, перебирая, пока Сатору гладит его бёдра сквозь спортивки с нажимом почти до боли, но не переходя грань, лижет косые мышцы пресса жадно, пуская мурашки по обнажённой коже, и смотрит из-под чёлки обожающе: зубами развязывает шнурок на штанах, торопливо дёргает их ниже вместе с трусами и истекающий смазкой член покачивается в воздухе – Сугуру резко выдыхает от контраста температур пополам с лёгким облегчением и крепче сжимает руку в белых волосах – берёт тюбик смазки со стола на ощупь, слизывая солёную каплю предэякулята с головки самым кончиком языка, выливает немного себе на ладонь. Запах карамели дразнит рецепторы, заставляет сглатывать мгновенно накопившуюся слюну и Сатору, размашистым движением размазав её по стволу, жадно смыкает губы вокруг влажной, раскрасневшийся головки, придерживая у основания. Яркое закатное солнце раскрашивает волосы Годжо томатно-красным, он весь – его оттенки в наливающихся синяках, горячем румянце, разводах крови, запёкшихся ссадинах. Жар чужого рта плавит рассудок, Сугуру стонет низко, когда Сатору берёт глубже, двигается плавно, медленно пропуская в горло, и глядит игриво из-под дрожащих белёсых ресниц – отстраняется и облизывает член по всей длине сбоку, дышит жарко до мурашек, после возвращаясь к головке, обводит языком по кругу и снова берёт в рот до середины. Гето не выдерживает до издевательства неторопливого, томного, слишком мягкого темпа, крепко сжимает волосы в кулаке и дёргает чужую голову от себя, прижимает к столу, болезненно ударив местом чуть выше основания шеи о столешницу так, что у Сатору темнеет в глазах на тянущиеся пять секунд, он шипит тихое «блять», когда чувствует текущую вниз влагу на затылке. — Открой рот. И нет ни единого шанса ослушаться. — Ты ебаное животное, — но послушно раскрывает рот и высовывает язык. Гето ухмыляется, хватает его за голову и возит членом по языку, стонет от удовольствия, толкается глубже, и Сатору смыкает губы, втягивает щёки, мычит, чтобы доставить большее удовольствие, даже не давится, когда Сугуру замирает, оставаясь глубоко в горле и наблюдая, как слёзы скапливаются в уголках волшебных глаз, как он задыхается, не имея возможности вдохнуть из-за разбитого носа, но стонет и наслаждается, ловя кайф от асфиксии и потери контроля. — Ты не лучше, знаешь ли. Вытаскивает обслюнявленный член, мажет головкой по губам, съезжает на щёку и размашисто дрочит в миллиметрах от чужого рта, удерживая, не давая коснуться. Сатору стонет шлюшьи, просяще, наблюдая за движением руки по чужому члену, как чёрные волосы, частично выбившись из пучка, струятся по плечам, прилипая к шее и лбу, как сжимаются плотно челюсти, слышит его удовольствие, говорит: — Блять, Сугуру. Просит: — Скажи, скажи, что я только твоя сука и ничья больше, пожалуйста А Гето хмыкает довольно, отвечает: — Ты целиком только для меня, мой. Самая хорошенькая сука. Коснись себя. Можно. И Сатору касается своего почти болезненного возбуждения, дразнит головку, слегка задевает уретру ногтем, стонет негромко, когда сжимает член в руке на грани грубости, так, как делает для него Сугуру, двигает рукой резко, крутя запястьем и случайно думает, что они дрочат даже не из-за ощущений: просто Сугуру тащит с его умоляющего лица и горячего рта, просто Сатору мажет с его злых матовых глаз и невозможности почувствовать сладко-солёную тяжесть во рту и глотке. Смеётся с этого и тут же болезненно мычит, когда Гето лишь крепче вжимает его голову в угол столешницы, но не прекращает скользить пальцами по собственному члену. — Не смей кончать. И Сугуру трётся ему о губы, после загоняет поглубже в приглашающе открытый рот и имеет без капли жалости, не заботясь о чужом удовольствии, но это и не нужно: скольжение члена по языку, нёбу и нехватка кислорода заставляют Годжо скулить на грани оргазма, но каждый раз, едва подойдя к краю, он сжимает собственный член под головкой, останавливаясь. Потому что слушается, потому что Сугуру так сказал. Сатору мажет с каждой секундой лишь больше. Гето двигается вперёд-назад недолго и после загоняет Сатору за щеку, хозяйски оглаживая собственную головку через натянутую кожу, постанывает в голос, не отрывая глаз, наслаждаясь. И так несколько раз. Пока снова не говорит хриплое: — Открой рот пошире и высуни язык, детка. Размашистыми, резкими движениями ласкает член, глядя точно в глаза, и кончает ему на язык. — Глотай. Сатору сглатывает, облизывает губы, а следом вылизывает его член. Во рту горько, солоно и сладко одновременно, челюсть ноет, как и уставший язык, но единственное, что по-настоящему доставляет неудобство: собственный стояк. Но он знает и по выражению глаз, что – нет. «Жди». Как команда надрессированной псине. И почти хнычет от этого понимания. Сугуру ищет что-то на захламлённом подоконнике, роняя в нетерпении вещи подрагивающими после оргазма руками. Сатору разглядывает снизу вверх его пресс и косые мышцы, блядскую дорожку, руки, красивый разворот плеч, капли пота, текущие вниз по оливковой коже и как дёргается острый кадык, когда он сглатывает слюну. У него болотные огни на дне зрачков, космос синяка на скуле, подсохшая сахарная корка багрянца под носом. От него пахнет кровью, кофе, которого он выпил невозможно много, потом, табаком и громовой разрежённостью его проклятий. Засыпающей яростью. Сатору смотрит на Сугуру с раздирающей до костей нежностью вперемешку с обжигающей страстью. Он. Он. Он. Не может в столь маленьком слове помещаться столько агрессии, недосказанности и больной привязанности, которая верёвкой вокруг шеи оборачивается и превращает происходящее в фарс самоубийц. — Я люблю тебя. Любить Сугуру – это всё равно, что быть уверенным в выигрыше в русской рулетке, когда ствол заряжен пять к одному. — Вставай и руки за спину. В его руке чёрная изолента и ножницы, на губах предвкушающая улыбка и затем он сам, не дожидаясь исполнения приказа, дёргает его подняться на ноги, схватив за предплечье, после быстрым движением стягивает с него футболку, бросая на пол, толкает грудью на столешницу за шею и царапает от загривка до лопаток болезненно-сладко. Боже. — Боже, блять, Сугуру. — Тише. Он подцепляет ногтем краешек изоленты с гильзы, отматывает небольшой кусок и прилепляет к столешнице, а после заламывает чужие руки за спину до прошивающей острой боли в плечах и жалкого скулежа. Обматывает запястья по кругу в несколько слоёв туго, пережимая кровоток, и пытается отрезать ножницами, но психует из-за затупленных лезвий и просто отрывает зубами, наклонившись к чужой пояснице. Дышит жарко, после поднимается к затылку, перемежая укусы и поцелуи на чувствительной коже, вылизывает ссадины на лопатках, и Сатору стонет громко, теряясь в остром удовольствии, когда он смыкает зубы у него на загривке, а после широко лижет. Кожей в мурашках чувствует его почти что плотоядную ухмылку. Отстранившись, Сугуру рассматривает проделанную работу: наливающиеся бордовым пятна засосов и укусов на светлой коже в испарине. — Видел бы ты себя со стороны, — и вжимается снова твёрдым членом ему в ложбинку между ягодиц сквозь ткань, имитируя толчки, — такой красивый, послушный. Идеальный. В Сатору, по ощущениям, заканчивается всякая осмысленность, когда он хватает его за талию, тянет на себя в восхитительно-медленном темпе, и Годжо выгибается ему навстречу, тихо постанывая, впивается ногтями в ладони, потом оборачивается через плечо: — Пожалуйста, — глядя в глаза. — Сугуру. — Что? — насмехается, оглаживает его бок, чуть царапая, — Ты можешь быть конкретнее, детка? — Блять, — дышит заполошно, утыкается лбом в столешницу и кажется, что он сейчас взорвётся, если Сугуру не прикоснётся к нему как нужно. — Трахни уже меня. Я не могу больше, пожалуйста. Прошу. — Умничка, — он улыбается и отстраняется от него. — Идём в спальню. Сатору чувствует, как сильные руки тянут его за петлю изоленты на себя со стола и, больше мешая, чем помогая, всё также держа, ведут в сторону их комнаты: где постель не застелена, потому что Сугуру с самого утра дёрнули разбираться с проклятием, и он выбрал собраться побыстрее, а не уборку. Сатору улыбается мельком, когда замечает, что его подушка лежит так, будто Сугуру обнимал её, пока спал, но не успевает толком обдумать эту мысль, как его толкают на кровать, на ходу развернув спиной. Связанные руки больно впиваются в поясницу, но он игнорирует это: смотрит только на Гето, чуть двигается по кровати дальше к изголовью, и ложится на спину, приглашающе разводит ноги, сгибая их в коленях. Сугуру залезает к нему, взяв с тумбочки рядом тюбик со смазкой, кладёт её рядом с Сатору, рассматривает внимательно и, тягуче-медленно огладив его бёдра, стягивает с него трусы. Сатору стонет протяжно от облегчения, но старается не закрывать глаза, чтобы не упустить ничего, запомнить: такого вот Гето, с его горящими колдовским пламенем жадными глазами, гипнотичными движениями, его целиком, наслаждающегося властью. Сатору настолько сильно любит каждую его чёрточку, что кажется, будто сейчас задохнётся от этого чувства, которому так тесно в его грудной клетке, будто готов сожрать целиком, лишь бы никогда, блять, не отпускать, готов позволить что угодно, лишь бы это никогда не кончалось. — Сугу-уру-у, — хнычет. — Сейчас, детка, — улыбаясь лисьи. Он щёлкает крышкой смазки, потом выдавливает на пальцы немного, проводит ими между ягодиц, заставляя просяще приподнять таз, смазывает и замирает на секунду, коснувшись входа, потом тянет ухмылку: — Развлекался с собой в отеле? — и вводит сразу два пальца, заставляя задохнуться от ощущения лёгкой рези пополам с удовольствием и мысли «боже, наконец-то». — О чём же ты таком думал? Расскажи. Сатору стонет, когда он проталкивает глубже и сгибает пальцы так восхитительно-правильно, не нежничая, давя на простату ровно так, как нужно, прокручивает внутри, почти заставляя заскулить в голос от быстрого темпа. — О тебе. — А поподробнее? — почти полностью вытаскивает пальцы, чувствуя, как Годжо сжимается вокруг них, не желая отпускать, и видит, как того выгибает на матрасе, когда он добавляет третий. — О то-ом, как х-хочу тебя, как сос-скучился, как при-ах, п-приеду домой и прямо с порога вста-ану перед тобой на колени, представлял, как ты, — Сугуру наклоняется к его груди и лижет-кусает сосок, сжимая в свободной руке другой, выкручивая до сладкой боли. — Бля-ять, Сугу- Гето вытаскивает из него пальцы, оставляя отвратительное чувство пустоты, и остатками смазки на той же руке смазывает свой член, шепчет хрипло на порозовевшее ухо: — Продолжай, — и притирается головкой ко входу, постанывая вместе с Сатору от ощущений. Годжо чуть двигает бёдрами, подставляясь, и думает лишь «ближеблятьещёбожеещёпожалуйста», но вслух говорит: — Я представлял, как ты трахнешь меня прямо в коридоре, а по итогу ты встретил меня этим своим мрачным выражением лица, — скалится. — Ну какая же ты потрясающая сука. И наотмашь бьёт по щеке ладонью так, что разбивает губу, задев, а после крепко сжимает горло и толкается внутрь сразу резко, входя до конца. Сатору сначала рефлекторно дёргается, пытается уйти от проникновения, закатывая глаза. Это одновременно и режуще больно, и обжигающе приятно, потому что Сугуру знает, как обращаться с его телом: как и где прикоснуться, под каким углом нужно войти, чтобы он метался между противоречивыми чувствами и терялся в них. И Сатору теряется. От асфиксии, болезненного растяжения мышц, затёкших рук под поясницей, электрического удовольствия от давления на чувствительную точку, боли треснувшей губы, с которой Сугуру, наклонившись вплотную, не прекращая грубых толчков, слизал широким мазком кровь, после поцеловав: не оставив и шанса на вдох. До чистейшей эйфории. Когда в глазах уже темнеет от недостатка кислорода, Гето отнимает руку от его шеи, задевает соски, мажет по талии, дёргает на себя, насаживая сильнее, большими пальцами гладит выпирающие тазовые кости, и Сатору стонет не затыкаяясь, запрокинув голову, шепчет речитативом его имя, сжимается на члене, слушает общее загнанное дыхание, влажные громкие шлепки кожи о кожу от резких проникновений, низкие стоны Сугуру, от которых мурашки по коже. Иногда ему кажется, что он может кончить лишь от его голоса. Чувствует, как слёзы щекотно стекают вниз по щекам, затекают в уши, заставляя дёрнуть головой в сторону. — С-сугуру, глубже, — почти жалобно, потому что «маломаломало» и «ещёещёещё» бегущей красной строкой в голове. — Давай-ка сам, — скалясь и, крепче обхватив талию, резко меняет их местами, не выходя из него. Оказавшись на спине, наслаждается видом: связанные за спиной руки, заставляющие ещё больше выгибаться в спине, нежно-персиковые, как вспоротая ножом кожа, скулы, всклокоченное бело-красное облако волос, кончиками испачканное в крови, набухшие чувствительные соски со следами от его зубов, острые ключицы и глаза. Его блядски идеальные, божественные, сука, глазки, будто сам Тихий океан цвета его радужки наблюдает через Марианскую впадину зрачка под тенью светлых ресниц. Сугуру тонет в нём безвозвратно, без всякого желания спасения. Добровольно. В Сатору, который стонет в голос от изменившегося угла проникновения, сжимает коленями его бёдра и Гето не видит, но знает сладко пожимает пальцы на ногах, медленно приподнимается на члене, оперевшись руками позади себя, и резко опускается назад, ёрзает на месте, прижимая головку к простате плотнее, скулит от этого ощущения, и снова начинает двигаться. Снова и снова. В потрясающем томном темпе и Сугуру, наслаждаясь, скользит по его влажной коже вверх от коленей до бёдер, после сжимает, шлёпает по ягодицам, заставляя сбиваться, вздрагивать и на тон выше стонать от дикой смеси чувств. Сатору задыхается в этом мареве, чувствует себя, как под наркотой, так остро и ярко всё ощущается. Капля смазки с его эрекции капает на живот Гето при очередном движении, и он тормозит его, удержав за талию, когда он снова приподнимается на члене. — Моя очередь, — ухмыляется. — Не смей двигаться сам. Годжо мажет уже только от его хриплого, властного тона голоса. Он толкается в него резко, глубоко, заставляя скулить в голос, судорожно цепляться за его колени онемевшими пальцами, чтобы удержать равновесие, с каждым толчком задевает простату, иногда немного притормаживает, вскинув бёдра, и немного крутит ими, стимулируя ещё ярче: до вскриков, зажмуренных глаз и бесконечной мантры его имени. Сатору просит почти плаксиво, истерично: — Коснись меня. Сугуру игнорирует, движениями и темпом добиваясь того, что Годжо превращается в одну сплошную эрогенную зону, оголённый нерв: дрожащий и готовый на что угодно, лишь бы получить оргазм. И, Боги, Гето так нравится это. Он скидывает его с себя на бок и вытаскивает член под протестующий стон: — На живот и задницу повыше подними. Сатору беспрекословно слушается, тут же исполняя приказ: в спине красиво прогибается, уткнувшись неповреждённой стороной лица в матрас, раздвигает ноги пошире, пальцы переплетает в замок, завлекающе смотрит через плечо из-под чёлки. Сугуру входит в него плавно, так, что Сатору всхлипывает, наклоняется ближе, кусает в лопатку чуть выше стёсанной кожи и шепчет: — Хочу посадить тебя на поводок, надеть на шею ошейник, но ты же и без него исполнишь любую просьбу, любой приказ, только для меня? — Только прикажи. Пальцы сжимаются на чужих бёдрах до синяков, тянут ближе, чтобы ярче, теснее, больше, глубже. Стоны и вскрики звучат в унисон. Влажные, громкие шлепки кожи о кожу от грубых толчков. Агрессивные укусы в бледные плечи и контрастно нежные поцелуи за ушком и в покрасневшую шею. Запах пота, смазки и его тяжёлого одеколона забивает нос, от этого кружится голова. Слёзы текут по щекам и Сатору выдыхает жалобное: — Ты только не останавливайся, прошу тебя. Сугуру с нажимом ведёт ногтями по его спине от загривка до поясницы, шлёпает наотмашь по ягодице, оставляя наливающийся ярко-розовым след, после тянет за волосы на себя, заставляя встать на колени. У Годжо трясутся ноги от напряжения, на языке перманентный привкус железа, он извивается, подаётся бёдрами навстречу каждому толчку, чтобы получить ещё больше. Ощущая себя на грани. Ощущая восторг до нуждающегося скулежа. Выстанывает: — Сугур-ру-у, пожа-ах-луйста-а. — Мне похуй, кончишь только от члена внутри, — он хватает его за горло и тянет ближе к себе, шепчет на ухо насмешливо-властно — как послушная сука. И Сатору дрожит уже всем телом бесконтрольно, когда Сугуру издевательски гладит низ его живота, чуть царапает и это отправная точка: ещё один толчок в простату и Годжо, захлёбываясь стоном, срывается в оргазм, похожий на вспышку, такой бурный, яркий, что Гето приходится силой удерживать его на месте, чтобы получить свой. Ятаксильнолюблютебя. Сугуру останавливается, пережидая чужую дрожь, наслаждаясь тем, как судорожно сжимают его член бархатные стенки, стонет сквозь зубы, всё ещё за горло удерживая вертикально. И Сатору, обернувшись через плечо, хрипло говорит: — Используй меня. Кончи в меня, — плаксивым, нуждающимся тоном, это будто щёлкает тумблер в мозгу. Чудовища внутри головы затихают, оставляют изъеденный разум, будто насытившись чужой кровью, удовольствием, болью, покорностью, абсолютным послушанием. Сугуру в несколько резких движений кончает в жадно сжимающую его член дырку, после оргазма по инерции продолжает немного двигаться внутри, гладит чужие предплечья, поясницу, дрожащие бёдра и неожиданно слышит, как Сатору всхлипывает, как шепчет надрывно: — Пожалуйста, хватит. И он будто впервые за весь вечер действительно видит его: перепачканные в крови кожа и волосы, галактика гематомы под глазами, перетёртые до глубоких ран под изолентой посиневшие запястья, стёсанная кожа на лопатках, царапины и ссадины на спине, грубые укусы на плечах, ошейник синяков на горле и слезящиеся глаза. Сугуру максимально аккуратно выходит из него и быстро тянется к ящику в тумбочке, ищет канцелярский нож, чтобы освободить его руки. Сатору падает набок, сворачивается в дрожащий комок: плачет от переизбытка эмоций и ощущений, ему также плохо, как после охуенного трипа, и он жмётся ближе к Гето, когда тот разрезает изоленту, ищет у него успокоения и получает его в трепетных объятиях. Сугуру говорит: — Я тоже люблю тебя. Любить Сатору – это всё равно, что плыть на плоту в ураган, думая, что штормовые волны не погребут тебя под собой. Сугуру говорит: — Это больше не повторится, — глядя в заплаканные голубые глаза. Они оба знают, что повторят цикл ещё не раз. Но Гето целует его мягко, как самую хрупкую драгоценность. Будто это первый раз – в искусанные губы. Прося прощения – в ссадины, синяки и стёртую кожу. Успокаивающе – в дрожащие руки, дорожки слёз на щеках и лоб. С щемящей нежностью – в шею, плечи, ключицы и подбородок. Относит на руках в ванную, сам отмывает его, почти засыпающего под тёплыми прикосновениями и водой, после меняет постельное, включает дурацкую звезду-ночник и ложится рядом на кровать, обнимает за талию, смотрит глаза в глаза. Сатору кажется, что на него сквозь тёмные радужки глядит вся чёртова пустота космоса. Спустя время Сугуру притаскивает блюдце в качестве пепельницы, сигареты и зажигалку в спальню. Прикуривает сразу две, одну отдавая Сатору. Жадно затягиваются и тлеющая бумага громко трескает. Они сидят на матрасе, дымят как крематорий, переплетя ноги: одно бедро закинув на чужое, а второе под него. Годжо упирается подбородком в плечо Сугуру устало, принимает лёгкие касания, выдыхает дым кольцами, обнимает за пояс. — Зачем мы здесь? — по-философски обречённо. — Я здесь – разорвать все иконы, ты – разорвать всё, — опустошающе-серьëзно. Сугуру в ответ валит его на матрас и приподнимается на локте, подпирая голову ладонью, смотрит, как Сатору устраивается удобнее. Этого недостаточно. Достаточно. Всё, хватит. Нет, ещё. То, что происходит у них, не называют любовью. Тем не менее, Сугуру шепчет бесконечное «люблю» Сатору в кожу, припечатывая поцелуями, как тавром, топит в нежности касаний кончиков пальцев по спине и рукам, а потом говорит: — Выйдешь за меня? и облизывает чужую розовеющую ушную раковину кончиком языка. Сатору думает о начале: как неловко было держать его за руку на людях, но до пузырящегося в животе восторга приятно, потому что «смотрите, он выбрал меня!». как Сугуру, с заколотыми карандашом растрёпанными волосами, кружил его в подобии вальса под мурчащую французскую музыку по комнате, счастливо, мягко улыбаясь, трепетно обнимая за талию, а Сёко снимала это на камеру, комментируя «какие вы сладкие, мерзость». как они лежали на траве, нежась в темноте тёплой летней ночи, и Сатору воровал затяжки с чужой сигареты, а Сугуру жаркие поцелуи с губ. как после тяжёлых заданий они запирались в комнате, чтобы дать волю страху, жадным прикосновениям, кипящему адреналину, чтобы доказать каждый самому себе: «живой. здесь, рядом, так близко». как Сугуру таскал ему букеты цветов, которые он ставил в стеклянную бутылку из-под воды: просто так, без повода. как нежны были всегда касания кожи, губ, объятия. как он называл его своей птичкой, буревестником. Сатору думает о том, когда для Сугуру стало необходимостью делать ему больно. Сатору думает о том, когда для него самого стало необходимостью позволять это, но уже давно знает ответ. Сатору отвечает тихое: — Да. Конечно же, да. и думает, что это и есть тот момент, в который змея закусила свой хвост.

My love and your heart is falling,
 Our skins and our scars are rotten.