Этюд

— Вот это я, пожалуй, оставлю у себя, — Рокэ стиснул в пальцах отобранный у Ричарда перстень, стиснул до боли в суставах, несколько мгновений размышляя над тем, что делать с опасным украшением. После же, поборов желание швырнуть кольцо в огонь, борясь с гадливостью, аккуратно убрал его в карман — все позже, сейчас главным был не спрятанный за красным камнем яд. То, что прижатый к креслу Ричард до сих пор не опомнился и, пользуясь природной литовой силой не откинул Рокэ в сторону, настораживало и удивляло. Как долго продлится это странное оцепенение? Нужно действовать наверняка, но так, чтобы ни в коем разе не навредить мальчишке. Окделл был бледен и растерян, но до сих пор активности не проявлял, позволяя эру, сильной рукой вжимать себя в кресло. Дышал тяжело… — Откуда вы… — голос Ричарда сделался глухим и слабым настолько, что Рокэ чуть ослабил хватку вглядываясь в лицо оруженосца, одновременно испытывая тревогу и неуместную в данной ситуации нежность к несостоявшемуся убийце. О чем это он? Ах да… — Откуда узнал про яд? — с максимальным спокойствием уточнил Алва, просто чтобы потянуть время. Ричард слегка кивнул и прикрыл полные тоскливого отчаяния глаза. То, что Окделл пребывал в потрясении было ясно, вот только отчего юноша так пассивен? Почему не вскидывался и не пробовал отобрать перстень, ударить кинжалом? Почему так легко сдался на милость ненавистному монсеньору, которого готовился убить? — Меня предупредили, — ответил Рокэ честно. Губы Ричарда дернулись в нервной усмешке, и стало ясно, что вопрос юноша задал тоже не для того, чтобы получить ответ, во всяком случае, не такой, потому маршал решил сразу расставить все по местам и, не пускаясь в праздные разговоры припечатал: — Ее Величество Катарина. Под рукой у Рокэ дернулось. Ричард охнул и распахнул глаза, лихорадочно шаря ими по лицу Алвы, словно в попытке отыскать издевку. Рокэ поймал его взгляд, наблюдая, как произнесенные им три слова возвращают мальчишку к жизни. — Лжете! — голос Дика больше не хрипел, он звенел, как перекаленная сталь, и удерживать его в кресле становилось сложно, юноша дернулся еще раз. — Для чего мне? — выдерживая спокойствие, спросил Рокэ, чуть приподнимая бровь. — Она была в том списке, — щеки Ричарда сменили болезненную бледность на столь же нездоровый румянец, а в глазах можно было разглядеть отблески закатного пламени, — она не могла… — Ее Величество, несмотря на чистый и невинный облик, весьма искусна в ведении грязных закулисных игр. Мне очень жаль, что Вам пришлось узнать об этом при таких обстоятельствах, Ричард, — Алва не сводил глаз с набиравшего силу Ричарда, ощущая под своими пальцами бешеный стук окделловского сердца. — Однако, поверьте, это не худший расклад. Пока что ничего страшного ни для Вас, ни для меня не произошло. Ровным счетом ничего. В доказательство собственных слов, могу представить бумагу, писанную королевой, если вы пообещаете мне не делать глупостей, когда я уберу руку. Ричард, закусив с силой губу, после недолгого раздумья кивнул. Рокэ едва заметно вздохнув, осторожно убрал руку, которой прижимал его к креслу. Письмо, конечно, было. Чистейшая и честнейшая Катари даже подумать не могла, что возможен исход, когда ее писанина попадется на глаза обманутому мальчишке. Писала она его исключительно из корыстных соображений, дабы не лишиться любовника и вместе с ним защиты, которую, ей в той или иной мере, этот любовник обеспечивал. Дрянь… Рокэ спокойно, шагнул к столу, не выпуская из виду отраженного в стеклах Ричарда, который продолжал сидеть в кресле, но как только маршал отвернулся, резко прикрыл лицо руками, поникнув плечами. Не ударит. Теперь, когда все открылось, больше не ударит, Рокэ с едва заметным облегчением вздохнул, почти в слепую нашаривая на столе письмо. Тонко пахнущая весенними цветами бумага, исписанная красивым округлым почерком. А в ней гармонирующая с запахом, полная притворной тревоги легчайшая вязь слов, которая, по своей сути, являлась приговором для юноши. Какая же тварь! Рокэ, переходя позволенную самому себе грань, осторожно поймал ледяные, слегка дрожащие пальцы Дикона и вложил в них послание. — Читайте, — произнес он мягче, чем желал, а потом, глядя, как глаза Ричарда жадно скользят по строчкам письма, как меняется юноша в лице, очень тихо, почти шепотом добавил: — Мне жаль, Ричард… Молчание угнетало, оно смешивалось с трепетанием огня в камине, переплеталось с негромким завыванием ветра в дымоходе, тянуло из Рокэ жилы, и все же он, несмотря на желание плюнуть на предубеждения и собственные правила, опуститься на подлокотник кресла и прижать к себе окончательно разбитого юношу, ждал, пока заговорит Ричард. И он заговорил. Неожиданно спокойно, словно что-то за эти минуты тяжкой тишины в нем поменялось, словно застыло отчаяние, или улетучилось вместе с ложью, которой его щедро потчевали. — Я едва не убил вас… Решение это далось мне столь тяжело, что я почти утопился в Данаре, ведомый сюда лишь долгом чести. Шел, раздирая душу на куски, зная, что после жить буду не в силах. Спасал не только ее… там были и другие. Много невинных и невиновных, приговоренных к смерти. Им же на деле ничего не угрожает? Я… Создатель! Какой же я дурак! — Дикон снова спрятал лицо в руках, делая паузу, а потом, подняв-таки гранитный взгляд на Рокэ, выдавил из себя только одно слово: — Простите… — Мне не за что тебя прощать, — пробормотал Рокэ, устраиваясь все же на подлокотнике, и переживая целую гамму чувств, отмел в сторону правила и собственные запреты — к тварям все! Он закинул руку на плечи Ричарду, и резко притянул юношу к себе, прижимаясь лбом к горячему виску оруженосца. Вдох, другой… Сидеть бы так вечно! И все же несмотря на трепет от этого прикосновения, поплывший по телу томной, горячей волной, серьезно, словно клялся на крови, маршал добавил: — Однако все змеи, подталкивавшие тебя к пропасти, за это заплатят.