И только тогда

Однажды мне приснился сон. Это был очень старый сон. Его руки, крепко обнимающие меня, были тонкими и холодными, точно спицы. Пальцы сковывали все мое тело цепко - так цепко, словно не хотели меня отпускать. Сон пах пережаренным хлебом - тем самым подгорелым тостом, когда спешишь на работу прохладным ранним утром и случайно портишь свой завтрак. Веяло лёгким флером пыли и плесени - сон не помнил никто, кроме меня. Он пах смертью. Лицо давно размылось, расплылось в серой дымке тумана, утренней испарины. Безликий и никому не нужный. Он бы точно исчез навсегда, не приснись мне. *** В этом спальном районе за последние десять лет на детской площадке не было ни одного ребенка. Может, все дело в повышенной преступности, а может, из-за страха подхватить столбняк. Слишком подозрительно выглядели ржавые дрожащие качели и шприцы, валяющиеся вокруг. Однако двери подъездов смотрелись не так печально, как все вокруг. Какой-то особо умный индивидуум решил, что, если он разукрасит черными узорами, чем-то похожими на тактику хохломы, все двери, то атмосфера вокруг станет светлее. Лучше не стало. Проходя мимо старых полуразвалившихся лавок и урн, мусор из которых вываливал через край, были видны грязные пакеты - бумажные, целлофановые, полиэтиленовые... Множество пакетов, как призраки прошлого, гонимые ветром, нагоняли стайки тощих голубей, заставляя тех взмывать ввысь и теряться в гуще ядовитых паров. Мусор. Кругом сплошной мусор. Запах разлагающейся плоти, гниющих продуктов... Идущий мельком заметил тушку мертвого животного, лежащую где-то за углом облезлого дома. Мухи собрались в кучу на нем и медленно, но верно обгладывали испорченное мясо. Даже на таком расстоянии возможно было ощутить тот зловонный аромат... Идущий, брезгливо морщась, огибает безликую тень, плавно вышедшую из подъезда, и юркает в открывшуюся дверь. Он точно не знает, что ему нужно в этой обители тараканов и крыс, но какое-то чувство, томящееся в нутре, тянет Идущего туда. Наверх. Идущий помнит, что когда-то в этом доме жил сам. Когда-то давно, когда крысы не могли грызть провода в квартирах без стеснения, а противные насекомые не проникали в дом сквозь москитную сетку. Когда во дворе благоухали цветы в клумбах, а дети игрались в песочницах. Это было так давно, что Идущий даже не верит, будто бы всё это правда. В этом доме нет ничего, родного ему. Сердце не болит. Что-то тянет Идущего к лифту. В кабине неприятно пахнет испражнениями и рвотой, потом и затхлым, прелым воздухом. В верхнем углу желтеет пятно. Пол покрыт толстым слоем грязи. На кнопках не видно чисел - стёрлись от древности. Превозмогая отвращение, перешагивая через себя, Идущий нажимает на кнопку с отметкой «14», а после приходит осознание, что лифт непременно поднимет его выше, чем следует. Точнее, тот, кто нужен Идущему, живёт - существует - на этаж ниже. Идущему придется спуститься вниз. Кнопка вдавливается внутрь и остается там, глубоко-глубоко, а кабинка с тихим урчанием и невыносимо громким скрипом едет вверх. Или вниз? Как только кабина тронулась, Идущего потянуло одновременно во все стороны, куда только можно, и теперь определить направление было невозможно. Идущий потерялся в пространстве. С мощным толчком лифт застывает в воздухе, дверцы разъезжаются в противоположные стороны, и Идущий выходит в холод и тьму подъезда. Его привычно, почти любовно укутывает толстой оболочкой льдистого, искристого воздуха. Идущий бежит по лестничным пролетам, летит вниз. Перед глазами квартира «709», обшарпанная и исцарапанная. Она не вызывает страха. Только просыпается что-то, очень долго спящее. И Идущий шагает навстречу чему-то давно забытому, желая вспомнить. *** – Хей, - сиплый тихий голос окликает меня, и я, судорожно оглядываясь невидящим взглядом, пытаюсь продрать глаза и найти Зовущего, - я здесь. Резкий вдох - словно ушатом ледяной воды окатили. С ног до головы. Выныриваю. Просторная, почти пустая квартира. Так же пусто, до звонкого свиста, у меня в голове. Звенит. Сквозит чуть прохладным ветром - ступни мёрзнут. Зовущий смотрит на меня исподлобья, и я могу различить его лицо. Эти чувства вызывают почти что чистое, детское счастье. Квартира ветхая и хлипкая, пусть и кажется огромной из-за полного отсутствия какой-либо мебели. Изнутри она смотрится просто неестественно гигантской, я и Зовущий в ней выглядим как два муравья в безразмерном муравейнике. – Привет. Смуглая, замызганная девушка с множеством пластырей на лице, шее, руках... Пластыри по всему телу. Глаза красные, воспаленные от усталости. В зрачках вселеннская печаль. Под носом, над верхней губой, пестреет красное смазанное пятно. Ладошки, в некой судороге сжимающие худые ободранные плечи, тонкие, как прутья, и все в царапинах. – Давно не виделись. – Мы знакомы? – Теперь да. Девушка, несмотря на внешнюю странность, кажется родной. Словно я знаю её. Где-то я ее видела!.. Сердце больше не ноет. В груди спокойно. Она назвала свое имя. Я назвала свое. Мы обе сделали вид, что услышали, хотя чисто физически не смогли бы это сделать. В этом месте ни у кого не должно быть личности. Живут только тени. Девушка одну руку, перевязанную узким бинтом, вплетает в мои волосы, треплет их на макушке. Второй хватает мою и тянет за собой, в бесконечную глубину огромных комнат... Я не вижу ничего, кроме ее серых усталых глаз. На дне их клубится что-то темное, что-то, чего я не понимаю и не вижу. Она одна в этой квартире. Всегда. Девушка тянет меня за собой, тянет. Мы вместе падаем на дно. *** В подъезде гнилого здания уже темно. Над лифтом тускло горит, как в горячке, небольшая рыжая лампочка. Шаги отдаются гулким эхом. Холодно. Ей, наверное, тоже холодно там, одной? У нее был отец, когда-то давно. Сейчас нет. Она сказала, что он делал что-то плохое. Теперь наказан за это. Выйдя на улицу, меня ослепляет свет. Почему я здесь? *** Та же улица. Тот же дом. Сколько времени прошло? Вокруг подъезда увядшая трава, жёлтая и мерзко-мягкая. Небо серое, как и все вокруг. Кроме противной травы. Юркаю в подъезд после зашедшего туда безликого мужчины и чувствую дежавю. Уже было. Мужчина, ступив на первую ступеньку, оборачивается, смотрит на меня и растворяется и смешивается с витавшим внутри смрадом. Забегаю в лифт. Дверцы приветливо распахиваются, приглашая зайти внутрь. Недоверчиво захожу... Дряхлая старушка причмокивает губами, щурится узкими глазёнками. Пригласительно-иронично взмахивает рукой. Встаю рядом. – Тебе на какой, доча? - неприятным звонким голосом спрашивает та, нажав сначала на кнопку «4», а после в ожидании зависнув скрюченным пальцем перед остальными. Немного думаю, вспоминая. – Тринадцатый. Или четырнадцатый... - мешкаюсь, не могу вспомнить точно, куда мне нужно. Но чувствую, что срочно. Ничего не помню. Тянет. Ноет. Болит. Бабушка застывает каменным изваянием, замирает, словно время остановили. Кошусь на нее боязливо. Что-то тревожит, не понимаю, что. Приходит осознание. Не безликая. Старуха, вдруг неприязненно морщась, резко оборачивается ко мне и щурится пуще прежнего. – Ты к...? - я чувствую, что бабка назвала имя. Сама она выглядит так, словно глубоко о чем-то задумалась. Словно осуждает меня. – Да. Что-то случилось? - спрашиваю чисто из вежливости, пусть и сама прекрасно ощущаю, что что-то точно произошло. Что-то неожиданное. – Да. - однако старуха не говорит, что же случилось, - Она тебя совсем заждалась, бедная наша девочка... - качает сочувственно головой и будто бы незаметно утирает слезу костяшкой пальца. Вверх едем молча. Где-то под ребрами зудит. Там, за костями и шматками плоти, жужжит пчелиный рой... Пока его не потревожили, он мягко щекотит внутренности своей шерстяной шкуркой. Но если побеспокоить... Одна пчела, может, и не опасна. Однако рой... тебя просто-напросто убьет. Бабка зачем-то доезжает со мной до самого тринадцатого этажа, пристально пялясь на меня, а после ещё долго смотрит мне в след, пока двери лифта не спрячут ее за собой. По всему телу будто разряд тока проходится. Что-то... Что-то вспоминаю. Там, за углом, куда не доходит темно-оранжевый свет миргающей лампочки, стоит старый-старый детский велосипед. Ржавый, с потрескавшейся краской. Брошенный Ею и никому не нужный. Как и Она сама, впрочем. «Зовущий и Идущий»... А там, под лестницей, ведущей на четырнадцатый этаж, висит связка ключей для дверей в подвале и на чердаке. На этом же кольце болтается пыльная мягкая игрушка-брелок. Измученно улыбается вышитыми губами и смотрит в пустоту незрячими глазами. Застываю напротив двери, неожиданно возникшей передо мной. Когда я успела пройти..? Перед глазами квартира «709», обшарпанная и исцарапанная. Она не вызывает страха. Только просыпается что-то, очень долго спящее. И я шагаю навстречу чему-то давно забытому, желая вспомнить. *** – Хей, - сиплый тихий голос окликает меня, и я, судорожно оглядываясь невидящим взглядом, пытаюсь продрать глаза и найти Зовущего, - я здесь. Привет. Давно не виделись. Она. Это Она. И я... Я рядом с Ней. Смотрю на Нее неверяще и зачем-то шепчу еле слышно: – Мы знакомы? Девчушка, с тем самым смазанным кровавым пятном под носом, с россыпью грязных пластырей по всему телу, с пылью в волосах и одежде, смотрит ласково и устало. Снисходительно глядит. Выдыхает. Подходит ближе, не таясь. В душу заглядывает этими своими глубокими серыми глазами... И отвечает: – Уже да. *** Квартира ветхая и хлипкая, пусть и кажется огромной из-за полного отсутствия какой-либо мебели. Изнутри она смотрится просто неестественно гигантской, я и Зовущий в ней выглядим как два муравья в безразмерном муравейнике... – Эй... - пришла моя пора звать Зовущего, как бы иронично это не звучало, - скажи, как ты зовёшь «нас» у себя в голове? Девушка, восседая на огромном кухонном столе, занимающем половину большущей комнаты, ненадолго задумывается. – Ты Идущий. Я Зовущий. А что, догадалась, почему так? - по-птичьи склоняет голову, болтая свешенной со стола ногой в воздухе, щурится и улыбается. Совершенно беззастенчиво. Пошло даже, можно сказать. Это заставляет меня неловко почесать шею и отвести поплывший взгляд. – Когда я очнулась, то чувствовала, что меня зовут. Ныло. Зудело. Болело... Это была ты? – Ага, - лыбится шире, - а ты все время шла, иногда часами без остановки, иногда сутками. Здесь, вообще-то, нет времени, но иногда проскакивает... Что-то. Когда ты становилась ближе, я не чувствовала себя так одиноко. Всё, происходящее сейчас, совершенно правильно. А почему - не могу понять. – Это не впервые? - иначе я не смогу вспомнить. Просто не смогу. Что-то есть, да, но это больше похоже на очень странное, реалистичное дежавю, нежели на воспоминание. – Это происходит десятки раз. Сотни. Тысячи. Только вот ты, милая, все забываешь. А я нет. Я помню всё, - кивает она самой себе, серьезная до невозможности, - и ты в этот раз опоздала. Меня, вообще-то, в следующий раз здесь может не быть. И эти твои провалы в памяти все ухудшают. Мне плохо одной... - обиженно поджимает губы, отковыривая подсохшую корочку крови с пальца. – Пойдем со мной? – Нет, я не могу. Я делаю шаг Ей навстречу, когда она в ужасе распахивает свои серые глаза с чем-то темным, клубящимся внутри, и пытается вскрикнуть, протянув мне навстречу руки. Тянет ладони, чтобы ухватить меня. Утянуть. *** Набитый людьми дом. На нижнем этаже спят пожилые родители, за стенкой - младшая сестра. Под ухом гудит фильтр аквариума. Кошка в соседней комнате громко чавкает, поедая корм. Глубокая ночь. Одиночество. После этого сна, который вспомнить я уже не в силах, как бы ни пыталась, в груди холодеет огромная дыра. Сквозит ледяным ветром. Я вновь что-то упустила. Что-то важное осталось там, во сне... Свернувшись в клубочек под одеялом, тешу себя надеждами о предстоящей ночи. Я ещё усну, я ещё вспомню... Утром собираюсь, иду на учебу. Отсиживаю все положенные пары, послушно фиксирую лекции. Прихожу домой, нехотя проводя с семьёй необходимые совместные часы. И только к ночи мне становится легче. Только уснув, я чувствую себя счастливой. Потому что там будет Она.