Глубокий Порез

Джейсу не удавалось поспать уже несколько дней. Его веки были настолько тяжёлыми, что были готовы закрыться в любой момент, словно ставни магазинов после закрытия.  Каждый вдох давался с трудом. Каждое мгновение бодрствования было тихой, изматывающей пыткой. И всё же он не отдыхал. С тех пор как мужчину привезли в больничную палату, Джейс не отходил от его постели. В первую ночь рядом с ним был Виктор. На уже вторую ночь он ушёл — ему нужно было идти домой. Джейс понимал его. На третью ночь к нему присоединилась обеспокоенная Кейтлин. На четвёртую Джейс просто отключился от полного изнеможения. Когда он проснулся, Кейтлин уже ушла, и он снова остался наедине с незнакомцем. С тех пор он больше не спал. Он опустил взгляд на лежащего без сознания перед ним на больничной койке человека. Джейс не знал имени незнакомца. Когда его доставили в больничное отделение и осмотрели в поисках каких-либо документов, удостоверяющих личность, ничего найдено не было. Судя по одежде, предполагалось, что он из Пилтовера, однако сообщений о пропавших людях, подходящих под его описание, не поступало. Насколько было известно Джейсу и Академии, перед ними находился настоящий призрак. С незнакомца сняли изорванную одежду и переодели в больничный халат. Взгляд Джейса невольно скользнул к его ногам. Точнее — к их отсутствию. Там, где должны были быть ноги, зияла пугающая пустота. Подол больничного халата накрывал обрубки его ног, а затем просто ровно ложился на кровать — так, будто весь халат был пуст, словно внутри него вовсе ничего не было. Ноги пришлось ампутировать. Врачи и медсёстры, прибывшие на место, даже не могли попытаться исправить тот ужасный ущерб и травмы, которые они получили. Даже Джейс, будучи полным дилетантом в медицине, понял это с одного взгляда в тот момент, когда мужчина провалился сквозь источник: его ноги уже никогда не получится вылечить. Другого слова для этого и не подобрать. Осколки костей, грубые разрывы тканей на бёдрах и почти у самого таза ясно показывали, что никакой возможности для повторного соединения не существовало.  Поэтому было принято решение ампутировать обе ноги. Джейс не знал, что сделали с отсечёнными конечностями, и, если честно, сама мысль о любом из возможных вариантов вызывала у него тошноту. Врач, который взялся за это, выглядел мрачно, когда сообщил Джейсу, что шансы незнакомца на выживание — равны нулю. Большая потеря крови и тяжесть физических травм, по словам доктора, способны убить даже самого крепкого человека. И всё же спустя неделю мужчина каким-то образом продолжал дышать. Это было, без преувеличений, самое настоящее медицинское чудо. Весь медицинский персонал Академии приходил посмотреть на этого пациента, который буквально бросил вызов самой смерти: его осматривали, изучали и даже трогали. Более того… скорость, с которой он исцелялся, казалась почти сверхчеловеческой. Ещё совсем недавно у беловолосого незнакомца был ужасный ожог на лице, который наверняка оставил бы заметное уродство. Теперь же Джейс видел лишь лёгкий красноватый шрам там, где раньше была рана. Все глубокие порезы и рваные раны, которые он получил, словно исчезли за одну ночь.  Сломанные и раздробленные кости срастались всего за несколько дней — намного быстрее, чем это происходило бы у обычного человека. Как он пережил такую потерю крови? Что могло вызвать подобные повреждения? Сколько ему вообще потребуется времени на восстановление? Именно эти вопросы постоянно обсуждали между собой сотрудники медицинского отдела Академии. И, если честно, Джейсу тоже хотелось знать ответы. Может быть, ампутация ног позволила организму сосредоточить силы на заживлении остальных повреждений? Однако медицинский отдел быстро отверг эту теорию. У них имелось достаточно подробных медицинских исследований о последствиях ампутаций, и все врачи сошлись во мнении: ампутация вовсе не даёт «ускорения» исцелению остального тела. Скорее наоборот — она значительно осложняет процесс восстановления, именно поэтому к ампутации прибегают лишь в самом крайнем случае. У Джейса была собственная теория, с которой он не делился ни с кем — даже с Виктором. В тот день, когда мужчина буквально свалился с неба, Джейс увидел в его ладони голубые осколки — как ему показалось, это были фрагменты одного из пропавших хекс-кристаллов. Казалось, что материал каким-то образом впитывался в его ладонь, словно лёд, тающий и уходящий в землю. Это звучало безумно. Возможно, всё дело было в стрессе в тот момент. В конце концов, известно, что люди способны «видеть» невозможные вещи в чрезвычайно напряжённых ситуациях. Но всё же это выглядело слишком реальным. Углы кристаллов, которые он видел, были слишком чёткими и острыми, чтобы быть всего лишь расплывчатой галлюцинацией. И кровь на ладони мужчины была точно настоящей. Могло ли существовать другое объяснение? Если предположить, что в ладонь этого загадочного человека действительно был вонзён расколовшийся хекс-кристалл, возможно… именно хекс-кристаллы каким-то образом были связаны с его чудесным исцелением. Может быть, этот кристалл имел отношение и к тому, как мужчина просто появился из ниоткуда. Внезапно Джейс почувствовал себя так, будто снова вернулся к самому началу своих исследований — к тем дням, когда он только начал изучать способы управления хекстеком. Тогда всё казалось таким… расплывчатым и неопределённым. Как вообще можно управлять магией? С чего начать, чтобы понять, на что она способна, а на что нет? Как извлекать из кристаллов конкретные реакции и явления?  Возможности казались настолько огромными, что Джейсу порой казалось, что он не может сделать практически ничего. Словно его завалило целой горой нереализованного потенциала. И… была ещё одна вещь, под которой Джейс чувствовал себя погребённым. Вопросы. А что, если это его вина? Что, если именно его эксперимент стал причиной всего произошедшего? Что, если именно он привёл к разорванным ногам, ужасному ожогу и необъяснимой коме? Даже несмотря на все его усилия сделать исследования безопасными — что, если этого оказалось недостаточно? И что, если он навсегда разрушил жизнь этого человека? Сделал его калекой, изуродовал и едва не убил? Дело всей его жизни — то, что должно было улучшить мир и исцелить его… вместо этого могло уничтожить человека. Эти вопросы не покидали его ни на мгновение, заполняя каждую мысль в его голове. Врачи и медсёстры то и дело заходили в палату и выходили из неё, продолжая наблюдать за состоянием пациента. Джейс провёл здесь столько времени, что к нему начали относиться уже не как к посетителю, а скорее как к ещё одной детали интерьера — вроде картины на стене или горшка с растением. Постоянно находясь рядом с мужчиной, Джейс мог наблюдать весь процесс исцеления во всех подробностях. Он видел, как уродливый ожог постепенно бледнел, превращаясь в гладкий светло-красный шрам. Он видел, как раны медленно затягивались прямо у него на глазах, словно сшиваясь сами собой. Это было по-своему завораживающе — хотя и в довольно мрачном, болезненном смысле. В последнее время профессор Хеймердингер и советница Медарда почти без перерыва проводили заседания с остальными членами Совета. Джейс предполагал, что они яростно обсуждают масштаб его проступка и решают, насколько суровым должно быть наказание, чтобы сделать из него наглядный пример для всего Пилтовера и Академии. Или, если ему очень повезёт, советница Медарда, а может быть даже и сам профессор Хеймердингер, хотя в это Джейс почти не верил — в данный момент пытаются защитить его. Однако он поймал себя на том, что ему уже было почти всё равно на это. Дверь перед ним распахнулась внутрь кто-то зашёл. Джейс устало поднял голову, чтобы посмотреть, кто это.  Профессор Хеймердингер. Невысокий йордл неторопливо вошёл внутрь, сцепив руки за спиной. — Так и думал, что найду вас здесь, юноша. – произнёс он. Джейс рассеянно кивнул в знак приветствия. — Я слышал… что вы находитесь здесь с самого происшествия. Это правда? – спросил йордл, остановившись в дверном проёме. — Всё верно, профессор. Между ними повисла короткая пауза. Тишину нарушали лишь приглушённые голоса и разговоры, доносившиеся из других комнат больничного крыла. Хеймердингер внезапно развернулся и сказал: — Давайте пройдёмся. — Профессор? — Идёмте! – профессор быстро вышел из комнаты направо. Джейс чувствовал невероятную усталость. Ему почти не хотелось двигаться. Дело было не в том, что ему было неудобно, просто само усилие, необходимое для того, чтобы подняться и пойти, казалось почти непреодолимым. Однако его ноги словно жили собственной жизнью, и он обнаружил, что уже выходит из больничной палаты и следует за членом Совета. Джейс быстро догнал профессора. Они неторопливо шли по коридорам Академии. Обычно Джейс никогда не уставал любоваться её внутренним убранством. Стены по обе стороны были украшены изысканным и великолепным орнаментом. Осветительные приборы над головой — люстры и лампы сияли светом, который одновременно казался и ярким, и тёплым. Картины и произведения искусства встречались буквально повсюду. Но сегодня взгляд Джейса был устремлён в пол, роскошные залы совершенно не привлекали его внимания. — Весьма поразительно, не правда ли? – спросил Хеймердингер, шагая рядом. Джейс повернул голову. — Что именно? — То, с какой скоростью этот молодой человек исцеляется. Никогда бы не подумал, глядя на него сейчас, что ещё несколько дней назад он больше напоминал обугленный кусок испорченного мяса! — Пожалуй, да, профессор. Снова повисла пауза. На этот раз молчание было куда более напряжённым. Они вышли через двери главного здания и оказались снаружи, на территории кампуса. Джейс рефлекторно поднял руку, прикрывая глаза от солнца, высоко парящего в небе: он так долго находился внутри, что глаза успели отвыкнуть от такого обилия яркого света. Несколько раз моргнув и дав зрению привыкнуть, он огляделся вокруг. Перед ними раскинулась территория Академии. Это было просторное место, больше похожее на парк: широкие участки зелёной травы, тут и там небольшие деревья, а между ними вымощенные дорожки, пересекающиеся в разных направлениях и ведущие к другим зданиям Академии. Студенты спешили по этим дорожкам на занятия, а некоторые, торопясь, даже перебегали прямо через газоны. Сами здания Академии были столь же величественными и грандиозными, как и всегда. Они устремлялись высоко в небо, и при этом их огромные размеры вовсе не означали, что они отказались от изящества и деталей. Наружные стены украшали сложные золотые узоры и яркие металлические вставки. Окна представляли собой не просто цельные стеклянные панели — это были настоящие мозаики из переплетённых металлических линий, матового и прозрачного стекла. — Прошу прощения, это прозвучало довольно черство с моей стороны. – сказал Хеймердингер. — Нет, вообще-то… вы были правы. — Хм, прав? Прав насчёт чего? – Хеймердингер тихо усмехнулся. — Хотя, если подумать, я бываю прав во многих вещах. Впрочем, и ошибаюсь я тоже нередко. — Вы были правы насчёт моей технологии. Она слишком опасна. Её поведение невозможно предсказать. Я мог… – Джейс сжал кулак. — Я мог убить его. Весёлость Хеймердингера быстро исчезла, и он тяжело вздохнул. Они уже некоторое время шли по вымощенной дорожке, и мягкий ветерок слегка касался их. Джейс на мгновение закрыл глаза, наслаждаясь этим ощущением. После нескольких дней, проведённых взаперти, свежий воздух словно наполнял его силами — теми, которых ему так не хватало. Они продолжали идти, пока профессор не остановился в центре площади, где сходились все дорожки, ведущие к различным зданиям кампуса. Здесь они образовывали большой круг, который студенты и преподаватели Академии называли просто Кругом. По его периметру на равном расстоянии друг от друга стояли скамейки — их было около дюжины. С каждой из них открывался прекрасный вид на главный центр площади. Где росло огромное дерево. Его массивный ствол устремлялся высоко вверх. Джейсу даже пришлось запрокинуть голову, чтобы разглядеть густую зелёную крону, раскинувшуюся далеко за пределы Круга.  Бесчисленные листья и ветви отбрасывали глубокую тень, хотя кое-где сквозь них всё же пробивались тонкие лучи солнца, падая на землю светлыми пятнами. Однако больше всего людей поражал не размер дерева. А ощущение возраста, которое от него исходило. Толстые корни дерева глубоко уходили в землю, словно жадно впитывая её силу. Кора выглядела грубой и упрямой, будто бросая вызов самому течению времени. Всё в этом дереве словно говорило: я переживу даже эти каменные стены, которые вы построили вокруг меня. Все в Пилтовере называли его «Первым Деревом». Не потому, что это оно было самым первым деревом в мире — в таком случае оно, как предполагал Джейс, стало бы очень священной реликвией. Нет, дело было в другом: именно вокруг этого дерева была построена Академия Пилтовера — сердце города. Почти всё здесь, в буквальном смысле, выросло из этого дерева. Йордл отвёл взгляд от Джейса и с тихой задумчивостью посмотрел на «Первое Дерево». Не говоря ни слова, профессор подошёл к одной из скамеек Круга и сел на неё. Он похлопал по месту рядом с собой. — Сядь рядом со мной. По-прежнему немного растерянный, Джейс сел рядом. Хеймердингер сцепил руки на коленях и сделал долгий вдох. Джейс ожидал, что профессор сейчас что-нибудь скажет. Возможно, слова осуждения. Может быть, резкий выговор. В конце концов, он это заслужил. Хеймердингер предупреждал его и что сделал он? Правильно: устроил катастрофу. Поэтому он внутренне уже приготовился. Но… Хеймердингер продолжал молчать. Йордл сидел рядом, спокойно глядя на «Первое Дерево». В его взгляде была тихая умиротворённость. Джейс растерялся. Чего добивается профессор? Он ждёт, что Джейс заговорит первым? Или ждёт, когда тот сам признает свою вину, прежде чем обрушить на него критику? По его спине медленно поползла тревога. Он судорожно вдохнул. «Ладно. Всё в порядке. Мне всё равно нужно это сказать.» — Это… это всё моя вина. Хеймердингер продолжал смотреть на «Первое Дерево» и ничего не сказал. Джейс стиснул зубы и продолжил: — Я был слишком самоуверен. Я поспешил с этим. Я… я должен был вас послушать и… Он запнулся. Слова застряли у него в горле. Рот словно отказался подчиняться, не позволяя произнести то, что он хотел сказать больше всего. Почему? Джейс схватился руками за голову, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы бессильной злости. Почему он не может произнести эти слова? Ветер стих, оставив его наедине с самим собой. Солнце казалось Джейсу невыносимо резким. Смех проходящих мимо студентов болезненно резал слух. Всё вокруг вдруг стало… слишком тяжёлым для него. Джейсу просто хотелось остаться одному. Он услышал, как рядом вздохнул Хеймердингер. — Мальчик мой. – мягко сказал он. — Кажется, я уже говорил тебе прежде, не так ли? Что я совершал ошибки. Много, много ошибок. Больше, чем настоящих успехов. Это неизбежная часть жизни учёного, инженера, да и вообще любого мыслителя. Ты будешь продолжать ошибаться. Снова и снова. Джейс посмотрел на Хеймердингера, тот смотрел прямо на него. Теперь лицо профессора стало куда серьёзнее. Его глаза, обычно круглые и полные любопытства, теперь были острыми и глубокими — с той мудростью, которую можно обрести лишь за очень долгую жизнь. — Мистер Таллис. В каждом своём действии — ответственность, которой не обладают многие другие. Политики принимают законы, короли объявляют войны, народы меняют границы. Но учёные… учёные формируют сам мир. Мы раздвигаем границы возможного, вступаем в неизвестность и исследуем саму ткань нашей реальности. Мы стремимся не просто знать — мы стремимся понять. А сила понимания, Джейс — это поистине тяжёлое бремя. Он перевёл взгляд на небо. — Когда мы впервые научились извлекать электричество из удара молнии, мы открыли новую эпоху технологий и прогресса. Представь это, Джейс? Представь то чувство, когда ты отнимаешь силу у самих небес? Мы осветили наши города, осветили дороги, согрели дома. Но когда мы действительно поняли природу электричества, мы создали такие чудеса и такие ужасы, что сама молния показалась бы ничтожной рядом с ними. Мы построили устройства, способные уничтожать города. Мы создали оружие, которое может стереть с лица земли целые страны. Мы строили и сотрясали мир. Поняв электричество, мы лишили небеса их гнева.  Он повернулся обратно к нему. — Теперь ты видишь это, не так ли, Джейс? Видишь всю ту силу, которой мы обладаем. Правители держат в руках скипетры и управляют королевствами, но люди науки держат в руках перья и управляют самой природой. Вот что значит изучать науку. Это вовсе не сухие и стерильные процедуры, как думают многие. На самом деле мы поднимаем наш вид на высоты, о которых раньше никто и не помышлял. Он опустил взгляд вниз. — И всё же… помимо того, что наши открытия возвышают нас, они могут также и уничтожить нас. Потому что вместе с каждым благом мы должны принять и зло. Однажды открыв дверь, её уже невозможно будет закрыть вновь. Я полагаю, Джейс, что теперь ты понимаешь эту истину куда глубже, чем большинство твоих сверстников. Джейс медленно кивнул. Он никогда прежде не видел йордла таким. В глазах Хеймердингера бушевала буря — яростнее любого самого свирепого шторма. — Мы идём по очень тонкой грани, Джейс. – Хеймердингер опустил взгляд на сцепленные пальцы. — С того самого момента, как мы подчинили себе силу той первой молнии, мы неизбежно вступили на путь поразительного прогресса и ужасающей мощи. Каждую минуту каждого дня мы ставим мир перед выбором — созидание или разрушение. И порой те, кто находится у власти, делают неправильный выбор. – Хеймердингер мрачно нахмурился. — Именно поэтому ошибки, которые мы совершаем, могут иметь страшные последствия. Джейс опустил взгляд на свои колени. Он чувствовал себя тяжелее, чем когда-либо. Каждое слово, сказанное профессором, ложилось на его душу словно очередной кирпич. Кто он вообще такой — какой-то выскочка-учёный, который пытаться перевернуть и изменить мир? Какое право он имеет толкать всех в будущее, опасностей которого никто из них даже представить себе не может? Некоторое время они молча слушали звуки вокруг. Джейс слышал студентов, спешащих мимо. Слышал свист ветра в листве «Первого Дерева». Но больше всего он прислушивался к медленным, тяжёлым ударам собственного сердца. Хеймердингер положил руку ему на плечо. — Мальчик мой, у тебя необыкновенно одарённый ум, и к тому же ты обладаешь по-настоящему железной трудовой дисциплиной. До того как Академия конфисковала твои исследования, я внимательно их изучил. И, Джейс, то, что я увидел, было поистине выдающимся. Твоё применение геометрического анализа и интегрированной рунной теории к категориям Ройманна было просто великолепным. Твой научный подход безупречен, а твои работы — образцовы. У меня не было ни малейших сомнений, что если кто-то и способен раскрыть тайны магии, так это именно ты. Джейс нахмурился. — Что? Тогда… почему? Почему вы остановили меня, если знали, что я способен это сделать? — Потому что если открыть такую дверь, её уже никогда не закроешь. – ответил Хеймердингер. — Если даже электричество способно разрушать королевства, то куда может отбросить нас магия? В его глазах мелькнула призрачная тень. — Я был… напуган. Да, напуган теми возможностями, которые стояли перед нами. И потому больше всего на свете хотел, чтобы эта дверь оставалась закрытой. Между ними воцарилась тишина. Джейс думал об опасностях своих исследований. О тех, на которые он намеренно закрывал глаза. О тех, с которыми боялся столкнуться лицом к лицу. Хеймердингер вздохнул. — Но я забыл кое-что важное. Джейс посмотрел на него, всё ещё размышляя о собственной гордыне. — Наука не ждёт прихотей одного человека. Любопытство не останавливается ни перед кем. Прогресс должен происходить — такова его природа. Если бы это был не ты, то нашёлся бы кто-то другой. Видит небо, в молодости я и сам рвался вперёд в своих исследованиях, почти не считаясь с окружающими. Хах, некоторые даже называли меня «безумным учёным»! – Хеймердингер тихо усмехнулся. — Профессор… Хеймердингер перебил его: — Это должен быть именно ты. Глаза Джейса расширились. — Что вы имеете в виду? — Как у каждого добра есть зло, так и у каждого зла есть добро. Там, где я видел лишь опасность и разрушение, ты видел возможность помочь людям. Я пытался перекрыть все пути к катастрофе, а ты стремился построить мост к новой эпохе — эпохе просвещения и исцеления. Эпохе связи между людьми. Теперь он смотрел на него по-другому. — И самое главное, Джейс… у тебя есть то, что должно быть у каждого человека. У тебя есть способность сожалеть и размышлять над своими поступками. А это, поверь мне, мальчик мой, редкое и крайне драгоценное качество. Хеймердингер немного помолчал и продолжил: — Поэтому, Джейс, именно тебе предстоит вести это новое направление науки. Я понимаю, что и ты, и Виктор сыграли в этом важную роль, но, насколько я знаю Виктора, он предпочёл бы держаться подальше от всеобщего внимания. Он мастер на все руки, настоящий изобретатель, но совсем не тот человек, который стремится к вниманию или политике. Поэтому ответственность должна лечь на тебя: сделать так, чтобы эта технология, эта наука, это открытие развивались ответственно. Прогресс невозможно остановить. Но его можно направить. И я знаю, что ты направишь его к тому, чтобы помогать людям, а не вредить им. И это… то, что я мог бы доверить только тебе. Джейс был ошеломлён. Хеймердингер смотрел на него с твёрдой решимостью, и это по-настоящему потрясло его. Он никогда не ожидал, что его наставник окажется на его стороне вот так. Может быть… был шанс? Может ли он позволить себе почувствовать… гордость? Джейс резко покачал головой. Нет. Ни в коем случае. Достаточно было вспомнить, что в том самом здании, из которого он только что вышел, лежит человек, искалеченный из-за него. Как это вообще может быть нормально, когда кто-то остался без ног из-за его работы? Ответственность? Джейсу почти хотелось рассмеяться от этой иронии. — Лучше дьявол, которого знаешь? – саркастически произнёс он. Хеймердингер тихо усмехнулся. — Что-то вроде того. Джейс фыркнул. — Простите, профессор, но факт остаётся фактом: в больничной палате лежит человек без ног из-за моей работы. Я не тот мудрый лидер, которого вы себе представляете. Я просто глупец. — Неужели? Ты уверен, что он лежит без ног именно из-за тебя? Ты точно уверен, что это сделала именно твоя машина? – спросил Хеймердингер. Джейс не ответил. — Возможно, ты и глупец. – профессор покачал головой. — Но ты не больший глупец, чем самый мудрый человек на свете. Потому что даже самый мудрый человек совершает ошибки. — А мудрый человек разве мчится вперёд, игнорируя предупреждения своих наставников? – тихо возразил Джейс. — Разве мудрый человек способен безрассудно подвергать людей опасности? Разве мудрый человек калечит кого-то своими ошибками? Хеймердингер на мгновение замолчал, прежде чем ответить: — Не знаю. Но я знаю другое: мудрый человек старается стать лучше, чем был прежде. Мудрый человек признаёт свои ошибки и исправляет причинённый вред. Я думаю, что мудрый человек готов нести ответственность. — И что же такое ответственность для мудрого человека, профессор? Хеймердингер на мгновение задумался над ответом. — Ответственность — это… это готовность заботиться о ком-то. Готовность взять на себя заботу о другом. — Вы просите меня быть ответственным, профессор? За кого? — Я считаю, что самое меньшее, за что человек должен нести ответственностью — это за самого себя. Быть готовым помочь самому себе. И особенно… уметь простить себя за свои ошибки. — Почему вы просите меня об этом, профессор? Я ведь не могу просто взмахнуть рукой и сделать вид, что ничего не произошло. И это никак не станет объяснением для семьи того человека. — Нет, не можешь. И нет, не станет. Но, Джейс, простить — не значит забыть. Ты совершил ошибку. Я тоже. Мне следовало быть рядом, чтобы умерить твою решимость и твёрдой рукой направить тебя. Но вместо этого я принял поспешное решение. Я действовал импульсивно там, где должен был проявить терпение. Наказал, когда следовало проявить прощение. Но это уже в прошлом. А у нас йордлов долгая память. Я позабочусь о том, чтобы никогда не забыть случившееся — не для того, чтобы бесконечно к нему возвращаться, а чтобы опираться на этот опыт и помнить о его последствиях. Он посмотрел на него с твёрдой решимостью. — У тебя есть обязанность стать лучше. У нас всех есть обязанность стать лучше — вместе. Сделать так, чтобы мы больше не повторяли тех же ошибок. И первый шаг на этом пути — простить самого себя. Если ты будешь и дальше тонуть в чувстве вины, как сейчас, как же ты сможешь тогда по-настоящему стать лучше? Джейс на мгновение задумался. Взять на себя ответственность? Простить самого себя? Неужели его ошибка действительно может быть прощена? Ему так не казалось, но…  «А, что если…» — Вы… вы правда думаете, что я могу стать лучше? Что я способен измениться? Хеймердингер тихо рассмеялся. — Мальчик мой, если бы мы не могли прощать даже самые страшные свои ошибки, если бы не могли расти, то, думаю, этот мир был бы куда менее прекрасным местом. Ветер снова прошёлся по площади — на этот раз гораздо мягче. Вокруг воцарилась тишина. — Мне… мне наверное, понадобится время, чтобы смириться с тем, что произошло. — Да. Иногда на это требуется время. Но, Джейс, важно помнить: любое путешествие начинается с первого шага. Не бойся того, как много тебе ещё предстоит сделать. Лучше вдохновляйся тем, как далеко ты уже продвинулся. Впервые за несколько дней Джейс улыбнулся. — Значит, мне ещё очень много предстоит расти. — Хо-хо! Да, нам всем ещё предстоит немало вырасти. Джейс снова посмотрел в сторону здания, где лежал человек, постепенно приходящий в себя. «А если… нет. Когда ты очнёшься, я буду ждать. Надеюсь, к тому времени я стану лучше. Чтобы ты смог меня простить.» – сказал про себя Джейс.

***

Смутно ему казалось, будто он падает. Он падал так долго, что само это ощущение уже утратило всякий смысл. Кто знает — возможно, на самом деле он вовсе не падал, а поднимался. На самом деле он вообще ничего не знал. Он находился в том состоянии между сознанием и бессознательностью — в той самой грани перед засыпанием, когда все воспоминания и ощущения просто… уходят. Поэтому нельзя было точно сказать, что он падает или летит. Скорее всего просто дрейфует.  Да. Он дрейфовал в каком-то непостижимом ничто, которое в то же время и не было ничем. Он дрейфовал в непроницаемой тишине, которая на самом деле не была тишиной. Он не мог видеть. Смотреть попросту было не на что. Он не мог слышать. Слушать было нечего. Он не мог чувствовать. Чувствовать было нечего. Он не мог вспомнить… Вспоминать было тоже нечего. Ничего не было. А время шло. Секунды проносились мимо него, словно опаздывали на работу. Минуты торопливо убегали, даже не дав ему возможности их поприветствовать. Часы мчались быстрее, чем он мог осмыслить. Дни сливались в одно размытое пятно. Недели становились незначительными. Месяцы пролетали мгновенно. И всё же всё происходило мучительно медленно. Нет, не мучительно. У него не было ясности сознания, чтобы по-настоящему ощутить всю тяжесть течения времени. Он мог лишь чувствовать его отголосок. Это было похоже на плавание в густом потоке. В той пустоте, которая не была пустотой, в той тишине, которая не была тишиной, он вяло дрейфовал в потоке времени. И вдруг перед ним вспыхнул свет. Ярко-синий свет, буквально ослепил его. И тогда он смог думать. Ощущения начали возвращаться назад в его тело. Он увидел свет. Голубой свет был первым, что он увидел. Он услышал. Стук собственного сердца в ушах, ровное дыхание — он слышал всё это. Он почувствовал. Он чувствовал свои руки, пальцы, кожу, лицо, тепло и холод. Но было и ещё одно чувство, отдельное от остальных. Боль. Прежде всего он ощущал именно боль — хотя она была не физической. Он вспомнил… Да, он вспомнил. Его звали… Меркьюри.

***

Две руки подхватили его под подмышки и подняли в воздух. Эти руки принадлежали его матери, на лице которой было спокойное, умиротворённое выражение. — Мой маленький Меркьюри. – ласково сказала она. Меркьюри захихикал и начал играть с волосами матери. Они были чёрного цвета и струились с её головы, словно поток воды. В его руке они ощущались как шёлк, и ему это ужасно нравилось. Его мать рассмеялась и крепко обняла его. Меркьюри уютно прижался к изгибу её шеи. От неё пахло ромашками. — Меркьюри, ты должен пообещать мне, что будешь хорошим мальчиком. – прошептала мама ему на ухо. — Хорошо? — Хорошо! – ответил он. — Мой маленький Меркьюри, ты всегда должен помнить: обещания — это самое важное, что человек может дать. Если ты нарушишь свои обещания, то станешь очень плохим мальчиком. Ты ведь не хочешь быть плохим мальчиком, верно? Меркьюри яростно замотал головой. Мама слегка отстранила его от себя и протянула перед ним кулак, вытянув вперёд мизинец. Меркьюри недоумённо наклонил голову. — Это самый важный вид обещания, который ты можешь дать, Меркьюри. Это называется «обещание мизинцем». – объяснила она. — Что бы ни случилось, никогда не нарушай такие обещания, иначе плохие демоны тебя съедят! Испуганный, Меркьюри закивал так быстро, как только мог. Его мама мелодично рассмеялась. — Обхвати мой мизинец своим. – сказала она. Он так и сделал. — Теперь, когда мы вот так сцепили мизинцы, обещание считается заключённым! Меркьюри округлил рот буквой «о». — А что мы пообещали, мама? Его мама улыбнулась с бесконечной любовью. — Мы пообещали, что всегда будем вместе.

***

— Слушай внимательно, Меркьюри! – сказал ему папа. Они снова находились в одной из своих маленьких комнат. Они часто переезжали в Нижнем Городе. Меркьюри не понимал почему — родители говорили, что это связано с тем, что они пытаются «найти работу», какой бы она ни была. Когда они это говорили, оба обычно выглядели уставшими, поэтому Меркьюри решил, что больше никогда не будет про это спрашивать. Меркьюри вообще не хотел никогда в жизни «устраиваться на работу»! Он сидел на коленях матери на их общей кровати. Он не мог вспомнить ни одной ночи, когда бы не спал в одной постели с родителями. Они просто не могли найти место побольше, где могли бы жить все вместе. Впрочем, Меркьюри это вполне устраивало — их семья и так была просто отличной. Длинные белые волосы его папы живо подпрыгивали при каждом движении, пока он говорил с ним. Папа вообще много двигался и именно поэтому с ним всегда было так весело. — Мы с твоей мамой думаем завести ещё одного ребёнка! – громогласно объявил он. Глаза Меркьюри расширились от изумления. Значит, скоро он станет старшим братом? Мама хлопнула его папу по плечу. — Артэйус! Я думала, мы пока не будем ему говорить! – затем она тихо прошептала, хотя Меркьюри всё равно прекрасно её слышал: — Я думала, мы решим завести ещё одного ребёнка только если нам удастся найти хорошую работу. — Сейчас прекрасное время дорогая. – рассмеялся папа. — Тем более что мне удалось устроиться на отличную работу: хорошо платят и график удобный! И всё это благодаря моим превосходным навыкам общения, если позволите заметить. — Ах вот как. – протянула его мама. — «Превосходные навыки общения». — Верно, мэм! – его папа приблизился к матери. — В конце концов, ведь именно я выловил тебя с другого берега реки, разве нет? — Вопреки здравому смыслу. – хихикнула она. Они обменялись лёгким поцелуем. Меркьюри тихо спросил: — Значит… наша семья станет ещё больше? Папа улыбнулся ему сверху вниз. — Верно, сынок! И я начну учить тебя обязанностям старшего брата — тем самым, которым учили меня, когда я был как ты. — Ух ты! Это звучит так круто! – сказал Меркьюри, и его глаза буквально засверкали.

***

Папа поднял перед Меркьюри пригоршню монет. — Смотри, Мерк. Сегодня вечером мы очень хорошо поужинаем! – сказал он. Глаза Меркьюри засияли от радости. Его папа только что вернулся со своей работы — где бы именно он ни работал. Меркьюри не знал всех подробностей. Он знал только одно: когда отец накопит достаточно денег, они будут жить вместе. И это будет больше, чем просто одна комната. — Ну так что. – продолжил он. — Куда хотите пойти поесть? Мама заговорила, стоя рядом с ним: — О! Может, зайдём к Брави? — Это немного далековато отсюда, но если Мерк захочет… – папа подмигнул ему. Меркьюри широко улыбнулся и закивал. — Да-да-да! Пойдём!

***

Нож был весь в красном. Всё вокруг было красным. На любимой куртке его папы расплывалось красное пятно прямо возле сердца — оно медленно становилось всё больше. Белая рубашка его мамы была почти целиком пропитана красным. Его родители лежали на земле прямо перед ним. А чуть дальше стоял человек в синем пальто и пересчитывал монеты, которые вытащил из карманов его папы. Именно он держал нож, весь залитый красным. Они стояли на пустой улице поздно ночью, после ужина у Брави. Вечер был таким хорошим. Почему это произошло? — Не повезло тебе, парень. – сказал ему мужчина. Он повернулся и спокойно ушёл. Ноги Меркьюри внезапно потеряли всякую силу. Он рухнул на землю бесформенной кучей.  «Что… что только что произошло?» — М… Меркьюри? – захрипела его мама, лежа на земле. Меркьюри отчаянно пополз к ней. — Мама! Мама! Только не умирай! Пожалуйста, только не умирай! – рыдал он. — Пообещай мне, что будешь хорошим… хорошо? Меркьюри в истерике закивал и вытер слёзы. — Да! Да! Я буду хорошим! Я буду самым хорошим мальчиком на свете, только пожалуйста, не уходи! Теперь он уже захлёбывался рыданиями. Его грудь тяжело вздымалась, сжимаясь так сильно, что становилось больно. Сердце билось так быстро, что казалось будто он сейчас умрёт. — Я так сильно тебя люблю, мой малыш. Несмотря ни на что. Где бы ты ни был. – прошептала она. Она улыбнулась красной улыбкой, а потом подняла руку и мягко убрала прядь волос с его лица. Затем осторожно притянула его голову к себе и поцеловала в висок. После этого она снова легла и стала смотреть на него. Она смотрела очень долго. — М-Мама? Её глаза стали стеклянными, она не ответила. Меркьюри заговорил громче: — Мама! Мама, нет! Он потряс её, но она не откликнулась. Тогда он пополз к папе. — Папа! Папа! Мама не просыпается! Что мне делать? Пожалуйста, скажи, что мне делать! Он тоже не проснулся. — Что мне делать?! – закричал он в ночную тьму. Никто ему не ответил.

***

Прошли часы, прежде чем кто-то не начал подходить. Огромная тень нависла над Меркьюри. Он обернулся, чтобы увидеть, кто её отбрасывает. Это был гигантский мужчина с очень большими руками. Он был больше его отца. Лицо у него было суровое и пугающее, но, как ни странно, Меркьюри не чувствовал страха. Может быть, всё дело было в добрых глазах этого великана. Гигант протянул ему руку. — Пойдём малыш. Я помогу тебе. — Мистер, я не могу оставить своих родителей вот так… Это будет неправильно. – бесцветным голосом сказал Меркьюри. На лице великана появилось печальное выражение. — Не волнуйся. Я сделаю всё, чтобы о них позаботились. Доверься мне. Меркьюри долго смотрел на протянутую руку. Мужчина не убирал её и не проявлял ни малейших колебаний — он просто терпеливо держал руку перед ним. Наконец Меркьюри взял его за руку. Великан поднял его на ноги, а затем подхватил и поднял в воздух, прижав к себе. И вдруг на Меркьюри навалилась волна страшной усталости. — Мистер… а как вас зовут? — Вандер. Меня зовут Вандер. — Спасибо вам, мистер… Вандер. Его глаза закрылись, и он провалился в беспамятство.

***

Меркьюри чихнул. Его сердце перестало болеть уже некоторое время назад. Теперь оно просто онемело. «Какой теперь смысл вообще что-то делать?» – думал он. Вандер выделил ему отдельную комнату и в целом оставлял его наедине с самим собой. Меркьюри почти не выходил из своей комнаты. Большинство дней он проводил в постели. У него просто не было сил ни на что. Всё казалось таким… трудным. В комнате было темно. Плотная синяя штора упрямо не пропускала внутрь ни единого луча света. У Меркьюри не находилось даже сил, чтобы отдёрнуть её. Через какое-то время дверь в комнату со скрипом открылась, и внутрь хлынул яркий свет, упав прямо ему на лицо. Он закрыл глаза, чтобы укрыться от него. — Привет, малыш. – сказал Вандер. В руках у него была небольшая тарелка с запечёнными овощами и кусочком мяса. Это был один из самых роскошных ужинов, какие Меркьюри видел за последние годы. Обычно дома они с родителями ели только варёные овощи. Его родители… Меркьюри медленно отворнулся от двери. Он услышал, как за его спиной Вандер тяжело вздохнул. — Меркьюри. – мягко сказал Вандер. — Я знаю, что тебе сейчас больно. Более того, готов поспорить, что боль настолько сильная, что ты ничего другого и не чувствуешь. Меркьюри ничего не ответил. — Но… если ты так и будешь сидеть здесь в темноте, если будешь застревать в своих мыслях… поверь мне, ты станет только хуже. Меркьюри наконец ответил, его голос едва был громче шёпота: — Вандер? За его спиной Вандер на мгновение замолчал, будто не ожидал, что мальчик заговорит. — Да, малыш? — Вы… вы когда-нибудь чувствовали себя так же? Прошла короткая пауза, и Меркьюри почувствовал, как край кровати прогнулся под чьим-то весом — Вандер сел рядом. — Да… – сказал он тихо. — Да, я тоже потерял кое-кого, парень. Меркьюри закрыл глаза. — Это когда-нибудь перестаёт так болеть? — Со временем боль уйдёт. Не будет болеть постоянно, как сейчас. Но иногда всё равно будет ныть… в какие-то дни. Ты никогда не перестанешь по ним скучать. Но… спустя время станет легче. Меркьюри ещё несколько минут лежал с закрытыми глазами, ничего не отвечая на слова Вандера. Сам Вандер не уходил. Они просто сидели вместе в темноте. — Спасибо. – наконец сказал Меркьюри. — За что? — За то, что сказали правду. Он открыл глаза и повернул голову от стены, чтобы посмотреть на Вандера. — И спасибо, что остались. Вандер посмотрел на него в ответ и кивнул. — Конечно, малыш. Конечно. Меркьюри медленно сбросил одеяло и сел на край кровати рядом с Вандером. Он заметил, что его голова едва достаёт ему до плеча. — Пойдём, вытащим тебя из этой комнаты. Тебе нужен свет. Не обещаю, что тебе сразу станет лучше, как только выйдешь отсюда… но это всё равно лучше, чем ничего. Вандер хлопнул его по плечу и слегка потряс. Меркьюри на мгновение посмотрел на него снизу вверх. Для такого огромного человека, Вандер был удивительно мягким и добрым. Меркьюри чуть-чуть улыбнулся. — Хорошо.

***

— Здаров, Бензо. – быстро сказал Меркьюри из-за стойки. Это был его второй день в роли бармена. Накануне Вандер устроил ему ускоренный курс обучения — показал, как пользоваться аппаратом по смешиванию напитков и всё такое. Остальное, как выразился сам Вандер, должно было стать «боевым крещением». И боевым крещением это действительно оказалось. Его первый рабочий день как раз пришёлся на начало выходных, так что заказы буквально посыпались на него со всех сторон. Посетителей было так много, что Мерку казалось будто его мозг уже закипает, а череп вот-вот треснет. Вандер стоял рядом с ним и оставался невозмутим, как чёртов огурец. Похоже, вся эта ситуация его очень забавляла. — Чёрт тебя побери, Вандер. Уже заставил мелкого работать? – заметил Бензо. — Расслабься. Они с ним ещё мягко обходятся. – ответил Вандер. И самое печальное — Вандер был прав. Меркьюри почти физически ощущал ту жалость, с которой на него смотрели посетители. Они думали, что он не заметит, как вместо обычных сложных коктейлей они заказывают у него самые простые напитки. Мерк стиснул зубы. Он им всем ещё покажет! Он будет настолько хорош в этом деле, что всем остальным придётся закрыть свои бары в городе — просто чтобы люди приходили смотреть, как он работает! Внутри него вспыхнуло упрямое пламя, и он быстро подал стакан «Ноксианского Нокаута» Севике — самой первой посетительнице сегодня. Женщина кивнула ему. Огонь внутри на время отвлёк его от той глухой, ноющей тьмы, которую он старательно игнорировал. Пока он был занят, Вандер и Бензо тихо разговаривали друг с другом. Бензо хмыкнул: — Вандер, твой пацан за стойкой даже не пьёт. Это как-то прикол? — Ему хватило прошлого раза. – ответил Вандер. — Ах да, точно, совсем забыл. Они снова рассмеялись. Кончики ушей Мерка запылали, когда весь бар поддержал их смех.

***

Бензо вложил посох в руки Мерку. Он был поражён тяжестью и мастерством исполнения этой вещи. Посох удобно лёг в руку и прекрасно сверкал. Набалдашник на конце был так хорошо отполирован, что отражал внутренности лавки Бензо искажённым золотым оттенком. Бензо улыбнулся и сказал: — Держи, Мерк. Такой вид посоха называется кадуцей, что-то вроде символа исцеления. Меркьюри, всё ещё любуясь подарком, ответил: — Бензо, мне он очень нравится. — Рад это слышать, парень. Знаешь, я подумал: если кто и сможет найти ему достойное применение, так это ты. У Вандера уже есть свои вещи, а мне лучше возиться с безделушками да прибамбасами. А вот ты… думаю, сможешь либо кому-нибудь помочь, либо кому-нибудь выбить мозги. В общем, всё на твоё усмотрение. Меркьюри поднял взгляд на Бензо и спросил: — У тебя есть краска? — Есть, а что? Меркьюри опустил взгляд на кадуцей, поворачивая его в руках и прокатывая между ладонями, представляя узоры и детали, которые мог бы на нём нарисовать.  Он представил крылья. «Символ исцеления, значит?» – подумал он. Сможет ли это исцелить его?

***

Мерк снова опустил свой посох, как дубину. И ещё раз. И ещё. Посох с глухим ударом врезался в шлем очередного Миротворца. Череп под ним издал очень неприятный хруст. Ещё одна жизнь, которую он только что оборвал. Сначала было тяжело. Когда они вышли на мост и прорвали их строй, посох казался ему тяжёлым, словно мешок с кирпичами. Поднять его было почти невозможно. Но в тот момент, когда он впервые ударил по лицу первого Миротворца, стало легче. Каждый раз, когда он замахивался, он во что-то попадал. Каждый раз, когда он попадал, посох становился немного легче. И чем легче он становился, тем проще было им размахивать. Очень скоро он стал почти невесомым. Легче самого воздуха. Меркьюри не переставал двигаться. Он ни о чём не думал. Он не хотел думать о том, что делает. Всё вокруг словно опустело. В голове была лишь пустота. До одного момента. Миротворец, чью жизнь он только что погасил, рухнул на землю. Маска слетела, открыв молодое лицо женщины. На вид ей было около двадцати. Её глаза были налиты кровью и остекленели. Из носа текла кровь. Рот остался приоткрытым — будто она до сих пор не могла поверить, что только что умерла. Мерк опустил взгляд на свой посох. Белоснежные крылья, которые он когда-то нарисовал на древке кадуцея, теперь были покрыты пылью и грязью. Набалдашник посоха оказался ужасно вмят — в металле застряли клочья чужих волос и обломки шлемов. Но больше всего на посохе было крови. Она делала его… таким красным. Символ исцеления стал красным. Меркьюри моргнул и огляделся. Он увидел завалы из обломков, оставшихся после ударов оружия. Пламя от маленьких бомб. В воздухе висели дым и пыль. Но больше всего вокруг было… трупов. Они усеивали землю, словно обычный мусор на улицах Нижнего Города. Одни лежали лицом вниз на асфальте. Другие были привалены к перилам моста. Но большинство лежало на спине, обращённые лицом к чернильно-чёрному ночному небу. Все они были в крови. Всё вокруг было красным. Стояла тишина. Никто не издавал ни звука. Лишь тлеющее пламя и тихое потрескивание углей нарушали ночное безмолвие. Меркьюри долго стоял неподвижно, желая просто исчезнуть.

***

— Мой друг, за тёмной речкой… – тихий голосок пропел сквозь дым и огонь. — Печальна жизнь моя. О помощи сердечно, к тебе взываю я. Эта грустная песня вернула Мерка к жизни. Колыбельная, которую знала каждая уважающая себя мать. Колыбельная, которую знала и его мама. — Прошу, отбрось сомнения, подай мне медный грош. Ты потеряешь пенни… Ведь мы не строим замков, живём в домах простых.  Меркьюри стал искать певицу. Он отошёл от тел, от той смерти, которую сам принёс, и начал искать ребёнка с таким красивым голосом. — Приди же из-за речки, чтоб мне… И тогда он увидел их. Две маленькие девочки. У более высокой были розовые волосы. У другой — голубые. Он увидел в их лицах печаль. Девочки настороженно смотрели на него. Он заметил, как с другой стороны моста идёт Вандер — похоже, он тоже увидел их. Мерк снова посмотрел на детей. Когда рядом с ним остановился Вандер, Мерк протянул им руку. Сначала они смотрели на него с недоверием. Но вскоре младшая с голубыми волосами — Паудер, как он вскоре узнает, взяла его за руку. Он опустил свой окровавленный посох на землю и обеими руками поднял девочку, оторвав её от земли и прижал к своей груди. Краем глаза он заметил, как Вандер делает то же самое со старшей. Они покинули мост, окутанные дымом, и направились обратно в Заун. Ребёнок на его руках вскоре уснул. Мерк почувствовал её ровное дыхание у своей груди. Он опустил взгляд на её лицо. Её глаза были закрыты. Лицо было испачкано сажей и пеплом. Но всё равно оно казалось драгоценным. Он высвободил одну руку, чтобы убрать волосы с её лица… но остановился, не дотронувшись. Он посмотрел на свою руку, протянутую к лицу девочки. Она была вся в крови. Как он мог осмелиться запачкать её той же кровью, что покрывала его самого? «Нет.» Он не мог. Он не станет. Он поспешно отдёрнул свою красную руку от её невинного лица и стиснул зубы. «Нет.» Он повернул голову, чтобы бросить последний взгляд на мост, оставшийся в руинах. Он бросил последний взгляд на посох, который оставил прислонённым к перилам. Затем отвернулся и зашагал прочь. В ту ночь он дал клятву. «Никогда. Никогда больше.»

***

— Мерки! Мерки! Пойдём смотреть на звёзды! — Мм? Откуда вдруг такой интерес к ночному небу, Пау? Последний посетитель бара ушёл совсем недавно, и на основном этаже остались только он и Паудер. Это был один из тех редких дней, когда Вандер решил устроить себе выходной и оставил управление баром на подростка. Разумеется, он справился с этим отлично — даже самые раздражительные завсегдатаи почти не ворчали и не жаловались. Остальные ребята были в игровом зале. Паудер решила вернуться домой пораньше, потому что ей наскучило снова и снова обыгрывать Майло в одной игре. Так что в данный момент они были одни в баре. Паудер немного подпрыгивала на стуле, а в её глазах сверкала неизменная искорка восторга. — Я слышала от одного из посетителей про небесные созвездия! Он говорил, что небо выглядит так, будто кто-то взял и разлил наверху кучу краски. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пойдём? Это же звучит так круто! Меркьюри улыбнулся ей. Дети всегда были такими — стоит им только услышать о чём-то новом, так они тут же рвутся посмотреть на это. — Конечно! – сказал он и слегка взъерошил ей волосы. — Позовём остальных, даже Экко и Бензо, и будем все вместе смотреть на звёзды. Это будет… здорово.  Паудер радостно вскинула кулачки и вскочила со стула, ликуя: — Да! Да! Да! Она тут же подалась вперёд и почти уткнулась лицом ему в лицо. — Мы можем пойти сегодня вечером? — Прости, Пау. Боюсь, что сегодня не получится. – он покачал головой. — Тучи собираются. Скоро хлынет дождь. Тогда никакого «разлитого красивого неба» ты точно не увидишь. К тому же завтра я рано ухожу — нужно будет пару дней побегать по делам. Мне нужно хорошо поспать, знаешь ли. — Ну ты и бяка – девочка сразу поникла и показала ему язык. — По-моему, ты и так нормально выглядишь. Меркьюри ахнул и закрыл лицо руками. — Паудер! Ты меня смущаешь! — Врунишка! – захихикала она. Затем её лицо приняло любопытное выражение. — А что ты вообще собираешься покупать? Меркьюри усмехнулся и опустил руки. Он нарочито оглянулся по сторонам — сначала налево, потом направо, хотя они оба и так прекрасно знали, что внутри никого нет. Он наклонился к Паудер, и она заинтригованная тоже подалась вперёд. Прикрыв ладонью её ухо, он прошептал с предельно серьёзным видом: — Это секрет. — Нечестно! Он откинулся назад и громко рассмеялся. Поддразнивать её всегда было невероятно весело. Нужно же пользоваться моментом, пока она ещё такая доверчивая. Паудер изо всех сил старалась сохранить серьёзный вид — очень старалась. Но Мерк заметил, как уголки её губ предательски дёрнулись. Она выглядела такой милой, пытаясь на него сердиться. От этого он лишь рассмеялся ещё громче. Он давно заметил, что дети могут изображать «обиду» лишь какое-то время, поэтому совсем не удивился, когда её серьёзная мина сломалась и она сама начала хихикать вместе с ним. Детский смех звучал удивительно мелодично — словно тихий звон колокольчиков. А может даже как мерцание звёзд. Он не знал наверняка. В большом городе вроде Пилтовера он никогда не видел настоящих звёзд на небе. Если они и правда собирались смотреть на них, придётся выйти из города. Какое-то время они просто смеялись вдвоём — словно в мире больше ничего другого не существовало. И, если честно, в тот момент действительно ничего не имело значения, кроме беззаботного детского смеха и тёплого, мягкого чувства, уютно свернувшегося где-то в груди. Он поймал себя на мысли: «Вот бы это длилось вечно…» Постепенно их смех стих — ни одна шутка не может продолжаться вечно. Но тепло момента осталось, как память о тёплом камине даже после того, как огонь в нём давно погас. Меркьюри вернулся к работе: начал мыть бутылки, протирать стойку и заканчивать остальные приготовления к закрытию бара. Это была привычная рутина, доведённая до автоматизма за годы практики. Удивительно, но он был всего на несколько лет старше нынешней Паудер, когда впервые начал работать за стойкой. Пара лет пролетела и вот так всё изменилось? Он попытался представить Паудер за барной стойкой, как обручается подавать напитки… но эта картина показалась ему уж слишком нелепой. Он тихо фыркнул. Паудер, пытающаяся разливать и подавать напитки, была бы настоящей катастрофой — тут даже спорить не надо. Впрочем, Паудер, пытающаяся делать почти что угодно, обычно тоже оборачивалась катастрофой. Но именно это и делало её Паудер. И, по его мнению, это было одной из самых очаровательных её черт. Меркьюри слегка наклонил голову, задумавшись. Он попытался представить, чем Паудер будет заниматься, когда вырастет. Но сколько ни старайся — никакого ясного образа взрослой Паудер в голове так и не возникло. — Эй, Паудер. — Да? — А кем ты хочешь стать, когда вырастешь? Синеволосая девочка нахмурила брови и серьёзно задумалась над его вопросом. Ну, насколько серьёзно она вообще задумывалась над чем-либо. В конце концов, она была натурой довольно свободной. Паудер тихонько протянула: — Хмм… Не знаю! Я об этом вообще не думала. Меркьюри кивнул. Он так и думал. Некоторые дети больше заняты тем, что находится прямо перед ними — тем, что происходит здесь и сейчас, и не слишком задумываются о далёком будущем. Паудер как раз была из таких. А вот её сестра Вай, напротив, относилась к другой категории детей — к тем детям, которые, возможно, даже слишком много думают о будущем или о прошлом. На мгновение воцарилась тишина. — А ты, Мерки? – спросила она. — Я? — Кем ты хочешь стать, когда вырастешь? Меркьюри нахмурился. Он ожидал, что она задаст этот вопрос в ответ, и всё же это всё равно застало его врасплох. Кем он хочет стать? Этот вопрос почему-то отозвался в нём куда больнее, чем он предполагал. — Я… – он замялся. — Думаю, я тоже не знаю, Пау-Пау. Она наклонила голову. — Правда? Но ты же уже почти взрослый! Скоро будешь совсем как Вандер! Меркьюри легонько стукнул её по макушке. — Эй, в душе я очень молодой человек. Я не настолько старый. Паудер потерла макушку и промычала в ответ. Меркьюри уже закончил все приготовления к закрытию бара, поэтому вышел из-за стойки и сел рядом с Паудер. Некоторое время они просто сидели в дружеской тишине. Он снова задумался над её вопросом. — Знаешь… мне всегда хватало просто быть рядом с вами. – сказал он наконец. — Если у вас всё хорошо и вы счастливы, значит и я счастлив. — А когда мы уйдём? Когда вырастем и разъедемся? – спросила Паудер. — Тебе же ведь точно придётся чем-то заниматься, верно? Меркьюри тихо усмехнулся. — Даже не знаю. Я так долго был старшим братом, что уже и не представляю, чем бы занимался, если бы мне не приходилось постоянно выполнять обязанности старшего. — А до того, как ты встретил нас? – внезапно спросила Паудер. — Кем ты тогда хотел стать? «До них…» Кем он хотел стать до того, как встретил их? Каким человеком он был до встречи с Паудер и Вай? Чего он тогда хотел? Меркьюри слегка нахмурился и отвернулся от Паудер. — Я… не помню. Это была ложь. Он просто не хотел вспоминать. — Ох… – тихо сказала Паудер. Между ними снова повисла тишина. Меркьюри позволил ей немного заполнить его мысли. Он не хотел думать о времени до встречи с ребятами. «Не вспоминай. Не вспоминай. Не вспоминай. Не вспоми—» — Мерки? Он медленно моргнул. — Да, Паудер? – он повернул голову к ней. — Ты счастлив? Вопрос застал его врасплох, и он несколько секунд молчал. Какой странный вопрос. Он натянул на лицо широкую улыбку. — А с чего бы мне быть несчастливым? У меня же есть вы! Паудер опустила взгляд на стойку и начала нервно тереть руки. — Иногда… когда ты думаешь, что на тебя никто не смотрит, ты выглядишь очень грустным. – прошептала она. — Правда? — Угу. – кивнула она. — Когда с тобой кто-то разговаривает, ты выглядишь очень счастливым. Но когда остаёшься один… ты становишься очень грустным. Меркьюри нечего было ответить. Что он вообще мог сказать? Иногда дети бывают слишком наблюдательными — себе же во вред. Он потрепал Паудер по макушке. — Это просто моё обычное выражение лица. Похоже, без старания я выгляжу не таким уж обаятельным, да? Паудер явно ему не поверила. Если честно, Меркьюри и сам себе не поверил бы. — Мерки. Ты ведь можешь поехать куда угодно. Даже Вандер так говорил. Если тебе здесь не нравится… может, за пределами Зауна ты был бы счастливее? Меркьюри мягко толкнул её плечом и улыбнулся с тёплой нежностью. — Ты что, пытаешься от меня избавиться, Паудер? Дети часто ведут себя так — искренне пытаются решить чужие проблемы. — Мне и здесь хорошо. — Ты уверен? – не унималась она. — С тем, как быстро ты бегаешь, ты бы мог отправиться в любую точку мира. — Я… Дверь «Последней Капли» звякнула колокольчиком, и внутрь вошёл Вандер вместе с остальными ребятами. В руках у него было несколько бутылок алкоголя и какая-то толстая книга в кожаном переплёте. Дети оживлённо спорили между собой — о чём-то вроде того, кто победил бы в соревновании по плаванию. Голова Паудер мгновенно повернулась к двери, и её лицо расплылось в широкой улыбке. Их разговор тут же был забыт: она спрыгнула со стула и побежала прямо к сестре. Меркьюри вздохнул с притворным раздражением и опёрся щекой на ладонь, наблюдая за происходящим. Вандер пытался утихомирить детей строгими словами — без особого успеха. Паудер каким-то образом уже успела обидеть Майло и Клаггора. Вай, разумеется, сразу же встала на сторону сестры, и в итоге мальчишки начали бегать по всему бару за девчонками. Уголки губ Мерка приподнялись. — Да… да, я уверен. – тихо сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь.