Шесть вёсел и одна любовь

      Солнце танцует по верхушкам сосен так же, как сейчас танцует сердце Антона под одну из песен, способных разбивать своим звучанием целые жизни. «Make merry» с колонки — лучше всего своим теплом рассказать, как эта весенняя смена чувствуется, не сможет ничего. У неё та самая атмосфера долгожданной встречи, и потому, наверное, она так кстати пришлась на сегодняшний день.       Антон отпустил.       Отпустил то, что Артек для него сосредоточен не в одном отряде и не только в тех знакомствах. Он отходил неприлично долго — почти три недели, учитывая, что и лагерная смена идёт столько же. Сейчас настало утро, в которое Антон сказал себе, что, стремясь вернуть то, что было, он не получит впечатлений, которые могут вновь перевернуть его жизнь и подтолкнуть к чему-то новому. Закрываться от этого было бы глупостью. В погоне за свободой он вернулся к началу, и правильно сделал. Возвращаться к началу не плохо, если можно идти, радостно напевая песню на видео с тремя девчонками из отряда, в краеведческий музей Артека. Не плохо даже, если вам ветка какого-то дерева заезжает по лицу. От этого Антон лишь смеётся.       Сегодня маршрут пролегает по территории Морского, который буквально утыкается в галечный берег и прячет многочисленные дорожки в зелени. У музея на солнышке греются две кошки, подставив мордочки и блестящую шерсть лучам. Котиков в Артеке много, есть даже один самый известный — Гарфилд, рыжий пухляш, что очень часто «зависает» около школы. Каждый день становится всё лучше и лучше, поэтому сегодня Антону было за счастье надеть белые брюки и тельняшку. И рассматривать веснушки в зеркале тоже приятно — от большого количества солнца они проступили ярче и теперь весь нос у него пятнистый.       Сам музей старый, и это очень видно. Как только сохранился? Шаткие перила, раскрашенные всеми цветами радуги, ковёр у самого входа и пропитанные атмосферой Советского Союза плакаты и стенды. Пожелтевшие планшеты и выведенные по офицерской линейке тушью надписи — достаточно для образа фотографии из бабушкиного серванта, воткнутую куда-то за фарфоровый сервиз?       — Как вы знаете, Чёрное море необычное. Оно мелкое, и всего двести метров представляют собой слой, пригодный для жизни. Остальные два километра вниз — сероводород.       Из четырёх музейных залов Антону, да и всему отряду тоже, больше всего нравится тот, что про морских обитателей и само Чёрное море — вырезанный из дерева цветной макет глубины и скелеты всяких рыбок, которые подписаны на латыни. Правда, Антон сейчас уснёт. Ну, не интересны ему вазы и найденные когда-то где-то глиняные черепки. Нет масштабности, которую можно рассматривать в бинокль. Когда-то родители взяли его на экскурсию по старинным руинам амфитеатров и вырезанных в скалах домов — вот это был уровень!       Музей — часть артековской суеты, которую многие недолюбливают, потому что она критически сковывает — маленькое количество времени для написания сценария и подготовки любого выступления, противоречиво насыщенные дни, в которые сложно эмоционально, и отсутствие времени на то, чтобы просто полежать и отдохнуть полчасика после обеда. Это, считают многие, большое упущение.       Пусть краеведением занимаются туристы. Собственно, с ними за компанию они и идут в Лазурный на большой гала-концерт, чтобы увидеть на сцене юные таланты этой смены. После музея внезапно нахлынул поток репетиций, пришлось срочно доделывать номер, чтобы успеть выложить в группу пост, а потом каким-то чудом и учёба нашла для себя местечко — артековские учителя пришли к ним в лагерь, чтобы провести занятия по русскому, и хоть это был СОМ, он вышел скучным. А за ним как-то по щелчку ужин и сборы, и вот уже девчонки делят пару плоек на всех и разыскивают лишнюю пару белых носков.       Зачем нужны были именно белые, Антон только догадывается. Несколько выступающих из их отряда послушно дойдут позже вместе с чьими-то вожатыми, а пока они всей дружной гурьбой из двух отрядов идут прямо по дороге в горку, смотря по сторонам. Лазурный начинается где-то тут, потому что слышно играющую музыку и приветствия отрядов, что ушли вперёд раньше них.       Туристы, кстати, тоже щеголяют профильной формой — бежевыми рубашками, красными жилетками с эмблемой «Горный клуб» и собственными жёлтыми репиками для вязания узлов. У туристов, как и у моряков, есть посвящение с костром и песнями, но всё же самобытное и не похожее ни на чьё другое. Как раз там всем заслуженно выдают репики в память о вечере и туризме в целом.       — Все вправо! — Артём складывает руки рупором и кричит обоим отрядам скучковаться посильнее, чтобы мимо мог проехать автобус с маленькими отрядами.       — Хорошо, мистер президент Лесного, — кричит в ответ вожатая тур отряда, Лера, делая шажок назад, чтобы согнать детей в кучку и проследить за безопасностью.       — К вашим услугам!       — Лер, видишь, у нас в отряде конкуренты вожатым, — Антон смеётся в общей гурьбе и вообще не жалеет, что они сегодня опять идут пешком. Фишка, может, такая — нехватка автобусов. У них тут взрослая тусовка и культурно-профильный обмен. Когда бы ещё он узнал, что всё снаряжение эти несчастные таскают на себе за сто тысяч километров от лагеря? Громоздкая связка шлемов для «переправщиков», толстые верёвки, карабины и даже туристические коврики-пенки…       — Кто тут мне конкурент? — Арсений догоняет их, слыша фразу обрывком, но сегодня настроение есть, поэтому можно завалиться с очередной шуткой.       Он вообще давно понял, что туристы на этой смене у них не враждующие, наоборот, общительные, постоянно смешиваются в столовой с его морячками и, наверное, даже сидят за одной партой в школе, потому что одиннадцатиклассников всегда немного, буквально человек восемь из отряда, что рискуют приезжать так близко к экзаменам. Арсению внимание «турков» — одно из обозначений, так надо — льстит, потому что располагающиеся напротив корпуса контрасту только способствуют.       Зелёную Сосну целиком оккупировали тельняшки: на первом этаже живут парусники, а на второй палубе обитает топающий по вечерам мор отряд. В корпусе «Клён» на этаже тур отряда стоит два пня — тоже весьма специфический признак, что там какие-то ненормальные. Скоро каждое утро Арсений по дороге на работу будет наблюдать там этапников на битву. А на родном солярии уже наверняка будут работать его собственные дети, и это поистине то, что Арсения восхищало, восхищает и будет восхищать.       Мыслью о том, что на конкурсе танцев можно занять третье место, показав сырое выступление, а в море наполовину работать не получится — ты либо вместе со всеми, либо стоишь на твёрдой земле и провожаешь взглядом уходящие по волнам шлюпки, пропитана вторая половина смены у всех этапников. Люди бывают разные — кого-то укачивает, кто-то панически боится большой воды, а с плохим самочувствием вообще нельзя заниматься спортом. Но это именно то, за чем приезжают дети со всех концов необъятной страны поездами и самолётами.       Арсений не может сказать, что его юность беспросветно ушла, но он бок о бок общается с целеустремлёнными старшеклассниками, которые открывают в своих регионах общественные движения, продвигают школьное самоуправление и ездят на лидерские форумы, куда спикерами приглашают министров, успешных учёных и инноваторов. В Арсении к этой активности любовь не гаснет, ведь за каких-то три недели абсолютно незнакомые дети становятся единым целым, учатся решать конфликты, организуют своё время и осваивают новое дело, потом не стесняясь показывать от лица целого лагеря, что они теперь и это могут.       — Тебе нет конкурентов, Арс, — восклицает Лера, когда он подаёт ей руку и пропускает вперёд весь отряд. У него тем временем появляется время собрать и пересчитать всех своих, чтобы без суеты зайти на мероприятие.       Окна Суук-Су уже зажигаются приятным тёплым светом, в холле кто-то наигрывает мелодию на рояле, а на мраморной лестнице отряд театралов, одевшийся в едином стиле, чтобы поддержать своих ребят, делает фотографии. Антон смотрит ввысь, на выбеленные своды, и думает, что раньше люди больше ценили красоту и создавали её даже для своих южных дач.       Сегодняшний вечер заканчивается костюмами и яркими тенями, переливчатой трелью флейты со сцены и невероятной танцевальной постановкой. Когда в свет прожекторов выбегает Ксюша из их отряда, публика оглушительно взрывается. Воплощение искусства — девушка одета в белый костюм с длинными рукавами и тянущейся от сердца к босым пяткам красной нитью. В полной тишине зал смотрит на танец, поставленный под один лишь стук сердца, что временами ускоряется, а порой теряет счёт между двумя ударами. Даже самым маленьким язык тела рассказывает больше красивых слов песни, а пластичная Ксюша играет эмоциями и щепотками передаёт идею своего творчества.       Этот номер — финал гала-концерта, поэтому Ксюшу провожают за кулисы непрекращающимися овациями, свистом и общелагерной кричалкой «мо-ло-дец-воу!». Тарас уже через несколько минут щурится от направленного на него света и заботливо раздаёт всем участникам дипломы, самых выдающихся звёзд награждая фирменными медалями за творческую активность. Такие тоже есть, представьте. На спортивных артековских соревнованиях и профильных битвах отрядам достаются «за спортивные достижения», есть ещё «за лагерную активность» и, конечно же, творческие.       В сутолоке смешивается вообще всё: и впечатления от концерта, и громкий выдох, и Ваня, естественно, в толпе пытающийся отыскать номерок, на котором висят куртки их компашки. Какой-то мальчик из младшего отряда как назло лезет ему под руку, несмотря на то, что на вешалку приклеен белый лист с надписью «9 отряд». Антон стоит рядышком, придерживает завал из десятков одинаковых зелёных рукавов и помогает Ксюше быстро сложить вещи в рюкзак. Она сегодня блистала, по-другому не сказать.       — Почему вы никого не поддерживали на концерте? — Саша почти гневно вторгается в их идиллическое торопливое спокойствие. Ни привета, ни поздравлений Ксюше, а она ведь стоит рядом. — Вас что, не учили хлопать выступающим на сцене людям?       — Саш, мы поддерживали: хлопали, кричали кричалку, а особенно маленьким, вон, Артём даже вставал постоянно с кресла, — Ваня говорит себе за плечо, с силой отодвигая очередную связку. Кажется, кто-то опять перевесил. — Нашёл!       Антон берёт у Вани девичью маленькую куртку и помогает Ксюше одеться, чтобы поскорее выйти из толчеи и дождаться остальных на улице. Там точно ниже градус накала, и это безотказный способ свести ссору на нет — остудить прохладой ночи.       — Я вообще ни разу не видела, чтобы вы как-то показывали, что вам нравится. Сидела специально смотрела.       — Так может, стоило смотреть выступления, а не разглядывать то, как мы на них реагируем? — вмешивается вдруг подошедший к ним Артём.       — Я параллельно могу делать две вещи.       — Саш, после моего выступления в зале горели десятки фонариков, и больше всего — на нашем заднем ряду. Не говори так про ребят, — Ксюша заправляет за ухо прядку волос и недовольно качает головой.       Она уходила со сцены под громкие овации и не сомневается, что её соотрядники шумели до конца. Их было слышно с другого конца коридора. Кому, как не ей, судить, громко это было или нет? Ведь это важно не зрительному залу, а тому, кто стоит на сцене, неровно дыша после выступления. Это важно танцору, актёру, музыканту, который оголил перед своей преданной аудиторией душу, важно самым маленьким ребятам, которые не могут проассоциировать сцену ни с чем большим, многим важно. Важно внутреннее ощущение от аплодисментов, а не то, кто себе руки стёр, хлопая, и из какого отряда он был.       — Вы словно вообще ничего не видите. Творчество, пожалуйста, здесь было столько классных номеров, а у вас на уме один профиль что ли?       — При чём здесь вообще профиль? — Антон удивлённо поправляет сумку через плечо, смотря прямо Саше в глаза. Какая связь между концертом и профилем? Откуда он в этой логической цепочке взялся, всё ведь так хорошо шло? К чему вообще она это говорит? Сегодняшний невероятный вечер совсем не о профиле. Он об эстетике, о том, сколько может прятаться за скромными глазами, о бескрайней красоте страны, видной по тому, сколько ребят показывало традиции своего края, играло на инструментах и выбирало для танцевального выступления музыку с народными мотивами. Энергии выступающих хватило, чтобы на вечер затмить собой всё.       — Да к тому, что вы и не хотите смотреть на тех детей, которые нуждаются в поддержке. Видели, как волновался мальчик на сцене, тот, что играл на флейте? Или, может, вы запомнили, чьё стихотворение читала девочка из театрального, у неё такие волосы рыжие, длинные, красивые очень… Ну? — уже на ступеньках лестницы Саша говорит даже громче, чем надо бы. На неё оборачивается добрая часть отряда.       — Кто сказал? — голос раздаётся из толпы, и не поймёшь, кто это.       — Я говорю. Вам бы только в лодку сесть и посмотреть на свои Адалары.       — Саш, отойдём? — Арсений, услышав этот обрывок и почуяв недоброе, подходит к ней, бросив на полпути пересчёт детей.       Эти самые дети кучкой отходят в сторонку, чтобы не мешаться другим, и пытаются выследить, о чём же там шушукаются вожатые за кипарисом. Пока получается плохо — и это, наверное, даже к лучшему.       — Саш, успокойся, пожалуйста, — Арсений же приобнимает девушку за плечи и отводит на несколько шагов в сторону, чтобы узнать, в чём причина её злости.       — Они так холодны к творчеству других детей, Арсений, я просто не могу, — Саша переходит на шёпот, чтобы её было поменьше слышно.       — Они не холодны. Я не верю в то, что им не понравился концерт. На нём ведь выступали и наши дети.       — Все остальные отряды хлопали, а мы даже не получили балл за поддержку.       — Для тебя что важнее: балл за поддержку или то, что жюри доведено до слёз, когда твой ребёнок выступает? — Арсений дёргает уголком губ в непонимании.       Какие баллы, о чём вообще речь, когда концерты вовсе не про это. Гала-концерты в лагерях — это о раскрытии самих себя, о вдохновении и о том, что многие перебарывают страх сцены и трепет перед аудиторией, лишь бы их объявили до отзвука в стенах. Чего только не видел этот актовый зал — народные южные танцы, необычные инструменты, стразы, что пестрили в огнях сцены, и жонглирование с визуальной иллюзией. Всё это за один вечер. Арсений в упор не понимает, на чём Саша основала своё мнение о «холодном» отряде.       — Вспомни тогда вчерашний посвят. Неужели тебя не тронуло то, как они пели с другими отрядами и поддерживали нас? Ты не почувствовала этой бескрайней любви?       — Опять ты про профиль.       Арсению эта пренебрежительность в Саше до сих пор не нравится. С Виленой у него получилось сработаться в первый же день, а с ней до сих пор очень туго. Может, он просто старательно отталкивает внутреннее ощущение, что это просто «не его человек», пытаясь снова и снова строить работу, а может… Саша приехала на практику, как и он сам когда-то, но сколько бы Арсений ни пытался разглядеть, огонька в глазах нет. Вожатство дано не каждому.       — На каком отряде ты работаешь, Саш?       — На мор отряде, Арс, но это не важно, — Саша с былого полушёпота переходит на почти что повышенный голос, не выдерживая.       — Важно. Вокруг тебя дети, у которых это последняя смена, потому что они взрослые. Они осознанно приехали сюда и выбрали именно этот профиль не для того, чтобы ты, человек, который должен помогать, осуждала их, — Арсения тоже становится слышно, потому что он не может быть равнодушным. У него шикарная смена, шикарный профильный отряд и зажигающиеся звёзды. И он будет защищать их до последнего, как сделал бы любой хороший вожатый. — При всём уважении, если ты хочешь что-то им сказать, выбирай хотя бы слова правильные, иначе они поднимут тебя на смех. У нас есть шлюпка. Не лодка. Вчера ты выдавала им кителя, а дальше что?       — Я же вожатая, мне не нужно учить всё то, чему учит их дополнительная программа. В следующий выход в море я уже планирую поснимать скалы с воды.       — Знаешь, ты не исключение, — Арсений разворачивается и набирает шаг, видя свой девятый отряд, который скучающе разглядывает виноградную лозу на стенах. — Хочешь в море? Сдай зачёт инструктору, как и все.       — А сам-то! — Саша запахивает куртку, ёжась от ветерка, и не подумав кидает вслед Арсению одну единственную фразу.       И Арсений соврёт, если скажет, что она его не задевает. Потому что слышать, как тебя обесценивают, неприятно вдвойне, если это твоя напарница, которую ты прикрываешь перед руководством. Арсений терпеть не может выяснять отношения, когда рядом стоят дети. Ссоры между вожатыми ничего хорошего не влекут.       Арсений закипает. Он из добрых мотивов поинтересовался, в чём дело, — в итоге его работу смешали с грязью, а дети оказались самыми неуважительными существами в мире, хотя повода для этого не было. Подбирать нужное выражение для ответа на колкость оказывается весьма сложно.       — Я, Саш, с тобой бы в одну шлюпку не сел. Девятый, пойдёмте.       — Арс, я уже посчитал, мы все, — сообщает Артём, приподнимая свой капитанский галстук на шее.       — Спасибо.       Арсений перешагивает через ступеньки и быстро проскальзывает тёмный участочек асфальта, выходя к фонарям. Они жутко опаздывают на второй ужин из-за этого недоразумения. И осадок на душе напрочь сбил всё настроение после одного из лучших вечеров смены.       Арсений любит, когда на платформе ему в лицо бьёт воздух, пахнущий рельсами, от того, что поезда расходятся по разным направлениям, набирая скорость. Но намного больше ему нравится, когда отрастающие волосы вьются от солёного воздуха, а ветер чувствуешь где-то внутри, потому что с каждым вдохом он наполняет своей свободой и энергией. Арсению в Крыму так хорошо, что он убежал сюда и не хочет обратно.       Артек — тот самый уголок спокойствия и стабильности, который Арсений в своей жизни обнаружил случайно. Здесь ты не тратишь по несколько часов в день, чтобы бесцельно ехать на учёбу — везде можно дойти пешком, и это займёт максимум минут двадцать. Не думаешь, что тебе приготовить поесть и когда уже наконец появятся силы собрать с сушилки чистое бельё. Здесь ты думаешь о своём деле и творчестве, и на это есть силы. И возможно, вожатство именно в Артеке неблагодарно, потому что нет никакого режима сна и выходных дней на месяц от силы полтора. Но это и делает Артек Артеком. Он такой, какой есть.       Арсений бы ни за что не выдержал суету этого места, если бы не любил его и не проникся тем, какие разные талантливые дети приезжают каждую смену. Лучшие дети страны выигрывают путёвки и приезжают на финалы всероссийских конкурсов. Активисты, спортсмены, музыканты и безумно мотивирующие ребята — и все в одной комнате. Они наполняют Арсения сильнее, чем опустошает бумажная вожатская работа.       В жизни бывают плохие дни. Сегодня, например, они не успеют провести отрядный вечер, потому что протрубят отбой, а им нужно будет торопиться на планёрку. На ней нужно будет сидеть совсем рядом с Сашей и, по всей видимости, напряжённо молчать, ведь извиняться она не планирует, а задела Арсения прилично. Саша говорила о том, что нужно всех поддерживать и уважать, но, видно, на реальных людей это не распространяется.       Арсения покалывает обида. Он не может изменить человека и не хочет что-либо доказывать, ведь это ровным счётом ничего не даст. В то же время ему хочется сказать: «Да, Саш, я сам сдал зачёт и, представляешь, вожатым освоил всё то, что знают дети в конце смены. Эту шлюпку от носа до кормы и наоборот, все этапы и даже немного истории флота. Я уважаю профиль и ценю тех, кто доверяет мне». Слова, однако, остаются внутри.       Антон узнаёт эту обиду в резких движениях. Он не знает, в чём успели поссориться двое вожатых, но смеет догадываться, что это вновь затрагивает профильные занятия. Арсений не раз шутил о том, что администрация ценит плакаты и квесты больше, чем детей в профильных отрядах. Ему мор отряд идёт как никому другому, поэтому Антон боится, что в энтузиазм Арсения со всех сторон воткнут по штыку и он станет обычным.       Становиться обычным — так же грустно, как понимать, что от тебя ускользает важная дружба. Или цель, к которой ты уверенно шёл, начинает рушиться, словно карточный домик, и теперь тебе нужно искать новый смысл. Арсений своё сердце оставляет в работе, для него это давно стало большим, чем записью в трудовой книжке. Если это чувствуют даже окружающие его люди, пора начинать гордиться. Поэтому он, придя к себе в комнату, улыбается в зеркало и, указав зубной щёткой на своё отражение, тихо говорит: «Скоро в море».